(2) Шеффлера
16 февраля 2019 г., 16:57
необходимость перемен.
В старом спальном районе небо кажется еще более мрачным. Оно хмуро ворчит в проемах между прямыми линиями крыш; девятиэтажки поднимаются столбами, стеной ограничивают даже дыхание, их безликие многочисленные окна слепо глазеют ровными рядами. Вся жизнь, от рождения до смерти, проходит под наблюдением этих монотонных блоков, клеток для бескрылых птиц. Ты дышишь этой слежкой, носишься от неё к ней же, мотаешься, ломаешь себя и снова сращиваешь, а они всё смотрят и смотрят. Пустое и безмолвное угнетение. Сам город давит на своих жителей, никакой в нем радости. В бетонном квадрате — такой же квадратный участок. Близ подъездов теснятся покоцанные автомобили с потертыми номерами, дальше от них окруженная невысокой металлической оградой детская площадка. Она заставлена каруселями, дешевыми и потрескавшимися, с ржавым спуском на горке и прохудившимися грязными лавочками. Хотя в центре города еще может быть лето, тут уже перевалило за октябрь. Унылая застойчивая атмосфера и грозовые раскаты выше домов, куда никто не дотянется. На неподвижной вертушке, на одной из опорных балок, сидит и курит Дима. Длинные пальцы сжимают рыже-белую сигарету, только зажженную, от нее поднимается и стынет в воздухе струйка дыма. Дима почти видит себя со стороны: высокий парень, черные всколоченные волосы ниже затылка уже отросли, потертые джинсы и спортивная толстовка. Рыжий, кучерявый парнишка, и Валек, рослый детина, не зря обменявший тучность на мускулистость, как идиоты балуются на комплексе, качаются на кольцах, залезают по лесенкам. Им хоть бы хны; наступил одиннадцатый класс, этим придуркам лишь бы веселиться. Валька еще богатые предки протолкнут, Рыжему откровенно плевать, а Дима старается об этом не думать. Все равно. Как говорили, он и так пропащий, учеба того не изменит. Если менять, то все и сразу. У Димы же нет возможности. Вроде и хотелось бы, до того собственная жизнь осточертела, поперек горла стоит — а как? Достало. Дима раздраженно выдыхает новые клубы дыма. Лидочка подходит и бросает парням упаковку чипсов, словно собакам. Начинается дележка, девушка, сморщив носик, отходит к Диме. Она в аккуратном платьице и колготках в сеточку, сама элегантность. Обычно она не возится с теми, с кем непосредственно не собирается спать, но с Димой у них отношения давние приятельские, так что время с ним она проводит добровольно. — Не выперли? — не соответствуя грациозному виду, интересуется она. — Не выперли, — подтверждает Дима. Он не настроен на болтовню, но Лидочка на то и Лидочка, что привыкла добиваться ответов. — А чего так? — Вступился тип какой-то. Ведет у началки. — Дима хмурится: вспоминаются лучистые, но неулыбчивые глаза. Продолжает с внезапной мыслью: — Лид, ты ведь все о всех знаешь… — Говоришь, будто я старая кошелка с рынка, — дует губки девушка, но она явно польщена. Странные эти девчонки, плохая репутация им льстит. — Но так и быть, знаю много. Об этом типе хочешь услышать? — Да. Артур Андреевич… Макеев, вроде. — Дима достает из кармана толстовки новую сигарету и зажигалку. Лидочка думает, а если не думает, то вспоминает. Снова воцаряется тишина, разгоняемая скрипом старых каруселей и гоготом и матами со стороны приятелей. Рыжий забирается на верхушку комплекса и оттуда скандирует частушки. Он даже не пил, а уже веселый — вот что тупость с людьми делает. Дима размышляет, как объяснять родне, что их вызовут в школу, а их точно вызовут. Пусть не выгнали, а все равно разборка будет покруче обычных выговоров, с ними отец мирится легко. Трепка — ладно, без проблем, Дима снесет и не пискнет. А остальное… Жизнь Димы застыла как в сломанном калейдоскопе. События, люди, места — все одно и то же. Он помирает со скуки и все больше затягивается в черную дыру, которую сам в себе открыл. Бесконечность по кругу, следующий день еще больше давит, чем предыдущий. Забывается все, что было яркого. Дима сам себя ненавидит за черноту и серость, он сам себе отвратителен. Подростковый максимализм? Если так, то давно пора отпустить. — Слушай, это не тот ли, про которого еще слухи ходили? — подскакивает Лидочка. — Да, точно он! Только про слухи я тебе не скажу сейчас, тут проверить надо! — Что за игра в сыщиков? Не придуривайся. — За ложную инфу и повесить стоит, — не соглашается девушка. — Вот как раздобуду, поболтаем. Там что-то хреновое точно было. Его нормальные люди сторониться должны, когда-то и сторонились. Он раньше в тридцать восьмой работал, у меня там девчонка-подружка, поспрашивает у своих. Но ушел он со слухами. Грязный, короче. А чего к тебе полез? — Перевоспитание. Священный долг школы. — Да ладно? Так и сказал? Нафига? — Хрен знает. — Дима не смотрит на одноклассницу. — Вот сегодня и узнаю. Все-таки он к нему пойдет. Правильно Макеев сказал: директор как прознает, придерется и вышвырнет за порог школы, плакало тогда благополучие. На какое-то время придется побыть пай-мальчиком, хотя от одной мысли об этом внутри вскипает негодование. Да никому он ничего не обязан! Эта дрянь рыжая еще радоваться должна, что он сумку англичанки не поджег, а всего лишь спрятать попытался! Дима прокусывает фильтр сигареты и морщится. Опять взбесился на пустом месте. — Волчара, го по пивку! — приглашающее орет Валек. — Не до вас, — усмехается Дима. Валек переваривает отказ и решает не обижаться: у вожака настроение плохое. Привыкли, притерелись, проживем. Лидочка внимательно приглядывается к парням, потом к Волкову и протягивает: — Мастер ты подминать под себя. Вот и Макеева своего подомни. — Он никчемный совсем, пустышка. Прогнется и не заметит, — отмахивается Дима. Встает, отчего вертушка начинает скрипучее и медленное движение. Лидочка отступает, когда он шагает мимо, только дергает точеным плечиком. У нее свои дела, по ним сейчас и упорхнет, как июльская бабочка. Дима бросает: — Бывай. — Удачи со своим воспитателем, — хмыкает девушка и выбрасывает окурок. Зеленая трава рядом кажется сухой и хрупкой, хотя тепло еще не покинуло регион. Просто все кажется умирающим, на что бы Дима ни смотрел. Даже на себя. Волков бредет знакомыми дворами, не попрощавшись с компанией. До школы он добирается довольно быстро; ни телефона при себе, ни часов, так что примерно определяет, что около двенадцати. Солнца не видно за пеленой, но звонок услужливо указывает на перемену. Неудобно, теперь не скрыться от ребят в коридорах; Дима вздыхает и прет напролом. На него оборачиваются, и он чувствует это внимание. Девчушки-среднеклашки шепчутся с восторгом, пацаны завистливо присвистывают. Дурная слава на всю школу, чего он еще ожидал? Да Волков и не против. Он шагает, сунув руки в карманы, и почти впервые попадает в крыло начальной школы с тех пор, как ее закончил. Здесь повсюду снуют дети. Перемена только началась, так что детишки торопятся поделиться друг с другом последними новостями, поиграть, где-то пляшут малышки в широких юбочках, где-то ребята играют в ладушки. Любопытные, они оглядываются на Диму — парни бандитского вида для них явно в новинку — кто-то даже следует за ним, но быстро отстает. В отличие от своих старших, они не запятнаны мнением окружающих, строят собственные взгляды, и Дима — взъерошенный, в уличной одежде вместо строгой школьной формы — им интересен. Он часть пока что незнакомого мира. Жаль только, что рано или поздно он станет знакомым, и такие, как Дима, будут вызывать либо отторжение, либо страх. Где искать преподавателя, Волков не представляет, но их сталкивает сама судьба: благополучно отвлекшись на рисунки, развешенные по стенам, юноша врезается в выходящего из кабинета учителя. Бумаги осыпаются предосенним листопадом; Артур Андреевич, в том же строгом костюме и очках, охает, Дима ловит его за локоть, сдерживая порыв отшатнуться. Учитель кое-как находит точку равновесия, смотрит на гостя с удивлением, поправляет съехавшие очки. — Здрасьте, — бросает Дима, отпуская его. Явился ведь! Макеев вообще должен быть ему благодарен! — Здравствуй, — улыбается приветливо Артур Андреевич. Они синхронно приседают на корточки; подбежавшие дети помогают собирать бумажки, учитель неловко посмеивается: — Да уж, грации мне не занимать. Извини, если задел. Дима смотрит на него испытующе, насуплено, как диковатый волчонок. Его бесит, когда люди начинают оправдываться, словно повышая свое превосходство, милость проявляя, но слова Макеева звучат совершенно искренне, даже чутье подсказывает — он мало того, что винит в неосторожности себя, но и извиняется сердечно. — Это я в вас врезался, — через силу признается Дима. — Да ладно уже, прошлое, — Артур Андреевич принимает от малышей стопку листов. — Спасибо, ребята, чтоб я без вас делал! Дима мельком захватывает выражения лиц младшеклассников — все сияют аки монетки. Это их банальная похвала так зажгла? С какого такого перепугу? Глупые детишки. Дима поднимается на ноги и протягивает учителю собранную стопку. Тот принимает с благодарным кивком и встает; он немного ниже — полголовы, не больше. Плечи расправлены спокойно, лицо с морщинками у глаз улыбчиво, черты не назвать иначе как мягкими. Он не женственный, но ласковость размывает резкость. Правильно чувствуя пристальное внимание к своей персоне, Артур Андреевич бросает на старшеклассника вопросительный взгляд, но буднично предлагает пройти в кабинет. В колени Диме успевает врезаться струйка младшеклашек, тут же уносящихся дальше по коридору, и учитель прикрикивает на них — игнорируется, конечно. — Во-первых, спасибо, что пришел, — говорит Артур Андреевич. Весь он легкий и беспечный, очки задорно поблескивают, вид так и располагает к себе не притягательностью или яркостью, а этой повседневной свободой. Двигается он вовсе не так неловко, как сам сообщает, даже в какой-то мере пластично, с неприметной поначалу грацией. Макеев сбрасывает папку на свой стол — королевский трон по сравнению с низенькими партами младшеклашек. Разворачивается к гостю: — Во-вторых, ты представляешь, что делать-то? Ему будто бы весело. Диме приходится сцепить зубы, чтобы не ощериться — нет, все-таки нужно жить по понятиям, а этот учитель, каким бы чудаком ни был, спас его шкуру. Око за око, а тут ситуация не менее неприятная. Быть в долгу у любого человека Дима ненавидел всеми фибрами души, и его коробило одно понимание, что он теперь чем-то кому-то обязан. Раньше отказывался от помощи, а теперь не мог. Если бы не Артур Андреевич, черт-те что бы началось. Диму разрывают смешанные чувства — благодарность, недоверие и неприязнь. — Вы меня пожалели? — с ходу и напрямик бьет словом Волков. Он полностью олицетворяет свою фамилию: глаза зло сверкают, незримые клыки обнажаются в зверином оскале, и тон напоминает рычание. Парень делает шаг в сторону учителя, такой же шаг, который отпугивает койотов, но Артур Андреевич даже не вздрагивает. Лживое ощущение, оказывается, не так он мягок, и взгляд его такой же спокойный, только страха Дима не чует. Выплевывает: — О других пекитесь. Ваша жалость мне даром не нужна! Артур Андреевич слегка качает головой. Кабинет на втором этаже, и отсюда небо видно отрывочно, там, где не начинается еще школьный двор — футбольное поле, огороженное высокой сеткой, и беговые дорожки вокруг него. Небо тучится, прячется за мрачностью. В клубах темно-серого синтепона проносится белая линейная молния. — Не сердись, — произносит учитель интонацией, какой говорят опытные дрессировщики: легкость напускная, никакой угрозы, но под плюшем прячется ощущаемая зверем сталь. — Если твой гнев исходит из гордости, умерь ее. Дима хмурится, соответствуя небу, но соглашается сбавить обороты. — Зачем вы вообще вступились? — говорит он, исподлобья взирая на учителя. Макеев вздыхает; он добился более-менее адекватного тона от ученика, так что можно развивать диалог. — А нужна причина? — ему словно и впрямь любопытно. — Не просто же так! — Почему? Дима все еще скалится. Упрямство не дает оставить борьбу, но он и правда не представляет, зачем сдался левому преподавателю. — Вы у меня ничего не ведете, — бормочет Волков сердито. — Хотя тогда бы знали, какая у меня слава. — Ты вроде как самый проблемный ученик? Я знаю, наслышан, — Артур Андреевич расслабленно улыбается. Сохраняя беспечность, он обходит стол и встает за ним, не садясь на стул; раскладывает принесенные бумаги, сортирует, что-то откладывает в сторону и скрепляет мощным голубым степлером. — Проблемность тоже не из ничего берется. Как-нибудь управлюсь с тобой. В его глазах — Дима почти уверен, что разглядел — мелькает лукавство. В сложившихся обстоятельствах для Макеева будто нет ничего напрягающего. Пока малыши играют снаружи, не торопясь возвращаться в кабинет, их учитель должен переделать кучу дел, и Волкова обжигает негодование. Он делает сразу несколько широких шагов, останавливается почти напирая на преподавателя; тот вскидывает лицо, не испуганный, но прищуренный. Глаза у него оказываются светло-зеленые. В карюю крапинку. Пестрые такие. — Зачем? — Можешь верить, можешь нет, — ровно и твердо отвечает Артур Андреевич, — но я вступился за тебя только для того, чтобы тебя не выгнали. Нет никаких скрытых причин. — Его глаза все такие же неулыбчивые, но их выражение вместе с изгибом светлых бровей словно становится добрее. — Мне действительно не нравится, когда от кого-то отказываются только из-за проступков, пусть и осознанных. Об этом мы поговорим позже. Перемена закончится через две минуты, а нам нужно подготовиться к уроку. — Нам? — Дима, так и быть, отступает. Хотя он не чует в словах преподавателя лжи, в искренность поверить еще не в силах. Макеев с воодушевлением кивает и вручает ему стопку белых листов. — Разнеси, по два на каждую парту. Ты теперь в моей власти, Дима, так что официально становишься подручным. Поможешь провести ИЗО. — У меня сейчас математика вообще-то, — замечает Волков. — Что-то ты не в кабинете математики, — пожимает Артур Андреевич плечами. Хитрый лис. — А раз воспитательные беседы отложены на потом, помоги с насущными делами. Ребята сегодня будут рисовать любимую погоду. Надо подготовить стаканы с водой, чтобы кисточки могли споласкивать. В том шкафу стаканы, доброго пути! Он над Димой издевается! Взвешивая все «за» и «против», Волков решает: могло быть гораздо лучше, и если уж он попал в должники, нужно отрабатывать. Этот тип странный и увильнул от ответа, его мотивы непонятны, но… хоть так. Своего Дима добьется. Ему нужно лишь немного времени, а пока займется тем, к чему обязали. Долг платежом красен. Помогать возиться с детишками — не так сложно, тем более что, несмотря на дурной тяжелый характер и отсутствие манер, Дима все равно малышей так и притягивает. Он успевает наполнить стаканов пять, разносит, когда звенит звонок. Артур Андреевич ставит руки на стол, все еще не садясь; когда младшеклашки заполняют кабинет, он окидывает их широкой улыбкой и просит угомониться. Что за чары у преподавателя — но бойкие и болтливые детишки, непоседливые, на каких обычно нужно повышать голос, вмиг утихомириваются. Шум смолкает, а лица, обращенные к Макееву, сияют. Дима стоит ближе к дверям, убрав руки в карманы. Он в уличной одежде, а не в школьной форме, и на него глазеют, перешептываясь понемножку, подталкивая друг друга под партами, считая, что это незаметно. — Знакомьтесь, это Дима, — представляет Артур Андреевич ученика, раскрытой ладонью поводя в его сторону, — с сегодняшнего дня он будет помогать. Дима, это второй «А». Давайте поздороваемся! Тоненькие голоса тянут «Здрасьте», только один кто-то выкрикивает решительно «Привет». Парень поднимает ладонь и коротко помахивает, запоздало вспоминая, что стоит улыбнуться, а то совсем перепугает ребятню. К новому и необычному знакомому второклассники привыкают, вопреки ожиданиям, быстро и легко. Дима едва успевает от одного стола к другому, попутно приглядываясь к учителю. Артур Андреевич рассказывает, что сегодня рисуют, а затем начинает ходить между партами, подзываемый настойчивыми голосами. Диму тоже припрягают. У одного не выходит ровное дерево, у другой трава некрасивая, что аж слезки на реснички наворачиваются. Поначалу ребята его сторонятся, принюхиваясь к незнакомому зверю, а затем начинают вертеть, как хотят, и вот он уже превращается в помощника, подручного и слугу. Артур Андреевич, ловя взгляд Волкова, посылает улыбку уже только ему, короткую и чуть насмешливую. Учитель подхватывает любые идеи воспитанников, позволяя их фантазии гулять на всю мощность — тема про погоду, а кто-то уже умудряется дорисовать к белым облачкам летающую тарелку, потому что, мол, иначе скучно. За какие-то сорок минут в маленьком кабинете все превращается в мир воображения: ребята трудятся, показывают учителю или Диме, посвящая его в свои маленькие мечты, и он успевает забыть, сколько солнышек на голубых фонах уже увидел. Только один мальчонка, сидящий на задней парте, демонстрирует настоящую бурю: черные тучи, щедро размалеванные гуашью, в них искрящее-желтая полоска молнии, выполненная неумело, но старательно. — Тебе нравится гроза? — спрашивает Дима с любопытством, присаживаясь на корточки у парты: так проще, чем в два раза складываться, наклоняясь. — Красиво! — так и подпрыгивает на стуле мальчишка. Он хиленький и бледный, но сейчас загорается воодушевлением. — Все сверкает, гремит, дождик льет! — Вот как. Здорово. На похвалу тот чуть ли невидимым хвостом не машет. Так просто порадовать ребенка, а ведь Дима и забыл, как находить к ним подход. Но комплимент от крутого взрослого почти-дяди — это да, честь! — А почему от тебя так пахнет? — пищит мальчонка, совсем расхрабрившись; учуял сигаретный дым на одежде. — Это я время прожигаю. — Дима краем глаза замечает, что Артур Андреевич смотрит на него, и добавляет с сиплым смешком: — Никогда за мной не повторяй. Ну что, покажешь работу учителю? — Неси, если готов, Вить, — кивает Макеев, вырастая чуть ли не из-за спины. Кладет ладонь на плечо Димы и негромко говорит: — Спасибо. Все вращается в карусели. Под конец урока младшеклассники прибираются, Диму гоняют от кабинета до раковин и обратно. Последний на сегодня звонок разрезает спокойный воздух школьного коридора, и шумиха усиливается. Артур Андреевич помогает собраться задерживающимся — сегодня, как он выражается, продленки нет — и постепенно кабинет пустеет. Уносятся звонкие голоса, прощания, смех и беззлобные невинные шутки, рассказы о любимой погоде и планы на день, и воцаряется умиротворение. Дима ногтем сковыривает с колена застывшую каплю красной гуаши. — И сколько времени мне так возиться? — интересуется он равнодушно. Артур Андреевич, подходя, поднимает руку, и Дима невольно напрягается, готовясь отскочить… ладонь опускается ему на голову. Узловатые длинные пальцы зарываются в черные вихры, и Волков вздрагивает, но учитель только слегка ерошит и убирает руку. Он выглядит довольным. — Пока занятия закончились, — говорит он. — Так что можешь идти домой. Делать домашнее задание на свои уроки, например. Приходи, когда можешь, я буду рад твоей помощи. — У меня нет выбора. — Кто ж тебе сказал? Я не запрещаю меня игнорировать. «Только сам от этого отхватишь», — вместо него завершает Дима, не произнеся вслух, и вздыхает. Ладно, все с этим понятно. Ну, походит он неделю к началке, подумаешь. Еще Лидочка обещала навести справки, интересно, что такое вынудило Артура Андреевича уйти из прежней школы. Следует новый раскат грома, а дождя все нет. Детские рисунки выложены на подоконник сушиться, и Дима закрывает форточку — унесет вдруг ветром. Действительно, время он прожигает. А если ему все равно до смерти скучно, почему не прожигать его с детьми? Кто умен, тот от него плохого не наберется. Артур Андреевич собирает забытые карандаши. Оглядываясь, Дима видит свое отражение в стеклах его очков. День только разгорается, но для Димы время давно потеряло свою ценность.
