Яблоня и вяз

непорочность.

      Никаких пособий по тому, как сколотить свою банду, Дима не знает. Он, в принципе, ничего и не сколачивал, не довелось как-то: люди сами к нему тянулись, причем по разным причинам, не всегда приятным. У кого-то он вызывал неконтролируемую агрессию, у других — желание преклоняться. Так можно было отличить волков от койотов. Были и собаки, которые просто тявкали изо всех углов, но лезть не смели. В этой иерархии Дима, волк по природе, существует уже восемнадцатый год.       Поначалу всегда сложно. В далеких закоулках памяти еще хранятся обрывки детства: качели, солнечный свет, пронизывающий яблоневую листву, дешевая шипучка из ларька у дома. Лоскутки эти тоже сперва были дороги, затем потеряли всякую значимость. Дима прошлым не живет, оглядываться не любит. Его жизнь и на будущем не зациклена, он просто существует в настоящем какой-то расползающейся по дворам тенью, очерком зверя. Он сам — зверь. Никому не доверяет, никого не подпускает близко. Один за другим, негодные оставаться рядом сбегают, трусливо поджав хвосты — темперамент волчий не всякий выдержит.       Дима не следит за числом тех, кто за ним следует. Другие пацаны школьного возраста, даже те, кто постарше, иногда присоединяются к нему. Таскаются по пятам, проводят с ним время, хотя он все равно плюет на их присутствие или уходы. Дима запоминает каждого, кто приближается — так, на случай, если осмелятся предать — но большего не делает. Это уже Рыжий, особо проворный койот, стал отбирать более-менее достойных. Проводить уличные драки, проверки на выносливость, гонял как прислужников. Новобранцы терпели или сваливали, оставшиеся заслуживали места близ вожака, коим Дима себя никогда не считал… Так компания ребят в десять-двадцать и образовалась. Дима с ней ничего не делал. Когда чувствовал, что вот-вот захлебнется темнотой, они устраивали вылазки, бились с другими компаниями — мало ли таких в городе. Воровать своих Дима не водит принципиально, а остальное прощает.       В конце концов, не будь этой осколочной стаи, жить было бы совсем мерзко. С ними хоть какое, а развлечение, да и Дима из себя недотрогу не строит. Его пару раз пытались свергнуть, оба раза провалились, сейчас никто место вожака не пытается выцарапать. Несмотря на дурную славу по школам, району и косые взгляды со стороны местных старичков и культурных молодых людей, стая живет да поживает своей стайной жизнью. И Дима даже доволен. Ему нравится все это — намеренно переступать запреты, нарушать границы, идти против системы четких правил и установок. Назло, даже если за это потом дадут в зубы и неделю будешь плеваться кровью. Лишь бы так почувствовать азарт, желание к чему-то стремиться. Может, именно этой устремленности Диме не хватает.       Все собираются редко. В основном вместе тусуются в один момент человек пять, больше — не очень часто, и потому Дима не удивляется, сталкиваясь во дворе с одним только Рыжим. Рыжий, самый верный из его койотов, бросает Волкову вытянутую баночку с энергетиком, дешевым и пахнущим химией; Дима ловит на лету и открывает. Приятель больше по лимонадам, чем по алкашке, довольно необычно для подростка его типа. Но, в конце концов, пить сейчас Дима и не собирался.       — С началкой возишься? Рили? — Рыжий округляет глаза. Карие, узкие, они тонут в окружении веснушек. — Ну ты нашел компашку.       — Какая разница? — вздыхает Дима со свистом. Они минуют пару знакомых автомобилей, и двор резко обрывается в боковую улочку главной городской магистрали. Спальный район в другой стороне, впереди, через пару кварталов, уже центр. Квартиру отец выбирал специально для того, чтобы времени на дорогу до работы тратилось меньше. — В этой началке поумнее вас есть типы.       — Ха-ха, очень смешно.       — Похоже, что я шучу?       Но он все же приподнимает уголок рта в усмешке. Рыжий кивает, и они выбираются из спертого душного воздуха в более свежий, прохладный — здесь вовсю гуляет ветер. Рассыпанные вдоль полосатой серой дороги магазинчики зазывают нелепой яркостью. Небо над ними не просто серое, оно черное, краше того рисунка гуашью. Молний не видно, а Дима, вышедший в одной футболке, беззащитен перед дождем. Плевать.       Неделя прошла. В ее середине тучи рассеялись, а теперь собрались вновь, и мрак, окутавший город, упрямо отказывается уходить. В воздухе стоит сырость, промозглая и холодная, влажная, как поцелуи без страсти, и Дима морщится, когда зыбкость пробирается под тонкую ткань, покрывая спину мурашками. Невольно вспоминается на днях увиденное: Артур Андреевич, тот самый учитель началки, его силуэт в коричневом костюме, который легко опознать — шагает по соседней улочке. Живет он неподалеку, что ли? Это совсем недалеко от школы, но по-домашнему уютно Макеев никогда не выглядит. Он выглядит так, словно его душа заключена в стены школы. Он становится душою каждого урока, который проводит в классе, с таким искренним, нераздражающим энтузиазмом относится к своей работе. Дети его обожают, вечно кучкуются даже на переменах. И ко всем так внимателен, ласков, но и строг, когда требуется, что Дима, пожалуй, его одного может назвать стоящим преподавателем. Жаль, у них в свое время был другой.       — Я там не по своей воле, — фыркает он вслух. — Приставили к преподу.       — Видал я его. Потертый какой-то, пиздец. — Благо, Рыжий не начинает смеяться, хотя близок к тому. В нынешнем задумчивом состоянии Дима не готов слышать его звездный ржач. — Он че, и ночует в школе?       — Хрен знает, может, и так. Потертый? — Волков прокручивает в голове картинки, как на темной ленте, но только протягивает: — Выглядит аккуратно.       — Волчара, тебе нюх не отбило? — покатывается Рыжий. — Выглядит-то ага. Да у меня братишка такой был, весь потрепанный, зенки бегают, а потом скочурился. Депра, сказали. И че не жилось спокойно?       Депрессивным человеком Макеев не смотрится никак. Он улыбчивый, есть в нем какое-то подобие света. Дима-то не дурак, не летит на лампочку, как прочие мотыльки, а детям слепой веры достаточно; к ним Артур Андреевич довольно ласков. Пока еще не обжигает. Рано или поздно все сгорят, чего сокращать срок?       Раздражает, что Рыжий что-то заметил, а Дима профукал, хотя это он с Макеевым теснится в одном кабинете чуть ли не каждый день. Приходит он на некоторые уроки бессистемно, когда в голову взбредет, но работа всегда его отыщет: то в шкафу тетради разобрать, то провести диктант, то посидеть с продленкой. Артур Андреевич встречает проблемного старшеклассника каждый раз естественно, будто все запланировано, и отправляет по делам. К его чести, сам не расслабляется. Дима проводит в кабинете с час, потом уходит, на прощание Артур Андреевич то ли в шутку, то ли серьезно говорит приходить еще.       Мелкий дождик только начинает накрапывать, рассыпая по асфальту точки-веснушки, подчеркивая желтые линии на дороге и возраст магазинных вывесок — в очищающую погоду на них видно мельчайшую грязь, будто с увеличенной резкостью на фотоаппарате. Людей почти нет, автомобили проносятся пугливо и скоро. Рыжий отходит в продуктовый, не хватает ему энергии, чтобы нормально функционировать. Дима садится у стены дома на тонкую металлическую ограду: она выглядит так, словно вот-вот рассыплется, но на ней уже поколение пересидело, и ничего, стоит. Банка холодит руки. Дима делает глоток, ощущая, как бодрость спускается по венам, но не ощущая от этого никакого удовольствия.       — Лид! — окликает он знакомый силуэт у обочины. Она в том же платье, с черным чокером на тоненькой изящной шее. В руках — розовый зонтик с кружевным краем. Дима не искал ее в школе, предпочитая там просто не появляться, делая исключение ради крыла начальных классов; видимо, Лидочка ждала, что он ломанется ее расспрашивать, так что и сейчас подошла неохотно. Девчонки подчиняются с бОльшим трудом, нежели парни. Им все представляется, что мир вертится вокруг них, а потому парни должны за ними носиться, а не наоборот.       — Уже соскучился? — Лидочка ядовито улыбается, приближаясь, ее глаза холодны.       — Не в том смысле, которым ты обычно интересуешься, — хмыкает Дима беззлобно. В лице одноклассницы что-то оттаивает, она кокетливо накручивает на палец завитую прядку.       — Все вы, мужики, одинаковые. Покувыркаться с красивой девочкой и бросить, — жалуется Лидочка уныло. — У тебя когда в последний раз девушка была? Не хочешь по старой дружбе?       Дима отмахивается. Вообще-то одноклассница била метко: девушки у него не было давно, но пока не чувствуется потребность, нет и спроса. К отношениям Дима не стремится, он знает пару красоток на районе, которые и без денег бы ему дали, но и в них не нуждается. Вот будет нуждаться — свяжется. Не с Лидочкой точно, секс по дружбе прельщает только при наличии дружбы, а эта девчонка ему даром не сдалась. Но слух у нее и впрямь сверхчуткий. Любой шепоток слышит. Значит, и о Макееве ничего не пропустит.       — Не хочу, — просто отвечает Волков, не запариваясь над формулировкой.       — Мудак. И чему ты в своей началке детей учишь, курить и трахаться? — Лидочка жеманно вздыхает. — Ну, ты хотя бы хорош был. Не то что мой последний ухажер… Да не смотри ты так, не собираюсь я душу изливать. Что тебе надо? Макеев А. А.? Хорош учитель, аж второй класс ему отдали, а по слухам он не заслужил и четвертого.       Дождик ей по барабану — по зонту, то бишь. У Димы намокают плечи, и футболка прилипает к телу в этих местах, обдавая новым холодом, будто не ткань, а металл касается кожи. Он все еще сидит, а Лидочка стоит, и между ними с метр расстояния. Непреодолимая пропасть. Перешагивать ее никто не спешит, потому что дела до нее обоим нет никакого. Они друг в друге давно не заинтересованы и вряд ли когда-то будут.       — Так что с ним? — Дима хмурится, и Лидочка ощущает эту угрозу, не может не ощущать. Терпение Волкова лучше не испытывать, он и без того всегда злой и кусается. Будь она хоть самой женственной и слабой девчонкой, не получила бы поблажки.       — Ну как сказать. Кто-то считает, что болезнь, кто-то — что собственное право. — Ее смешки подбешивают, и Дима щурится. Глаза у него черные, Лидочке становится некомфортно, и она добавляет с досадой: — Там история была неприятная. С каким-то школьником, что ли. Никто толком не знает, но после всего разошелся слух, что этот Макеев — гей. В итоге из-за этих слухов его турнули. И как, он до тебя не домогался?       Гей? Если честно, Дима удивлен. Правда, до конца не принимает за истину: зная школьных сплетников, стоит сомневаться в доброкачественности бесед, которыми кости перемывают. В оригинале может звучать совсем иначе. Дима чешет затылок. Дождь льет на пальцы, шевелюра насквозь мокрая. Рыжий толкает дверь продуктового от себя, и Лидочка, не прощаясь, спешит сбежать — общество кучерявого придурка ей неприятно, с Димой можно иметь дело, он по большей части серьезен.       — Лида, что ли? — щурится Рыжий. Он тоже вымокает, хоть и накидывает на голову капюшон толстовки. — Че, вожак, совсем херово?       — Вали домой, — советует Дима, поднимаясь. Место на ограде, которое он пригрел, сразу обливается дождем. Волков стряхивает с рук брызги, что ничем не облегчает положение. — Я в школу.       — Че, учиться?       — Учить. Кинь стрелку пацанам с Державной, развлеки Валька, а то он помирает без мордобоев.       Рыжий отдает честь двумя пальцами, словно пытается пристрелиться. Дима разворачивается и шагает вдоль улицы. Футболка вымокает до нитки, облепляя фигуру, и ливень усиливается, становясь стеной. Еще утро, и уроков впереди много. Должно быть, началка занимается, понедельник ведь. Охранник запомнил Диму в лицо, пропустит ли в таком виде? Да и вообще, нафиг ему эта началка и этот долг, зачем туда вообще прется…       Школа — второй дом. Чуть ли не девиз любой «сошки» в городе, может, и во всей стране, самое популярное изречение. Однако именно из школы дети с таким восторгом мчатся в настоящие дома, к семьям, ко всему, что дорого, и это естественно. Дима же — уникум. Он настолько ненавидит «первый» дом, что готов возвращаться во второй. Даже если оттуда его выпнуть мечтают.       Дима не ходит на уроки, а если и ходит, то на те, которые вызывают интерес: история, литература, а остальное ему не нужно и не любопытно. Однако в школе его часто можно найти; он торчит в коридорах, как бельмо на глазу учителей, или в уголках здания, или в холле, или где-то на территории. По сути ему все равно некуда идти — одна мысль о родном доме вызывает отторжение, остается единственный вариант.       Дождь моет окна вместо ленивых уборщиков. Дима крадется по-кошачьи вдоль стены, к пристройке, в которой располагается спортивный зал; в углу между этой пристройкой и основным корпусом находится черный вход. Школьников шугают, утверждают, что тут всегда заперто, но Дима точно знает, что сегодня открыто: к полудню всегда замок открывают. Дверь толстая, тяжелая, перед ней дорожка размыта — сплошная грязь. Совсем у двери — окна в коридор и мелкую подсобку.       Ручка у двери мокрая, выскальзывает из ладони. Дима тянет на себя, но ничего не выходит; над головой раздается оглушительный раскат, разрезается звуком посторонним, и Волков дергается, быстро оборачивается — рядом со скрипом открывается оконная рама.       — Дим, Дима, — зовет голос, приглушаемый шумом воды. — Там закрыто.       Артур Андреевич выглядывает со стороны коридора. Козырек мешает дождю омыть лицо, и учитель находится в сухости; за его спиной теплым светом мерцают включенные лампы, кремово стынет стена. Русые волосы слегка растрепаны, вьются из-за влаги, выражение лица растеряно-приветливое. Он не ожидал увидеть здесь Диму. Дима тоже не ожидал увидеть его.       — Что ты тут делаешь? — продолжает учитель и, помедлив, договаривает: — В таком виде.       Его взгляд проходит по парню странной смесью тепла, как у чая в мороз, и непонятного, внутривенного внимания, до самого нутра, будто этому человеку нужно сразу суть видеть, а не преграды и колья перед ней. Дима вздрагивает, уже не от неожиданности: взор пробирает до дрожи, волной жара окатывает. Сразу ощущается, что футболка, облегающая подкачанное стройное тело, мерзко-холодная, а пряди липнут к лицу и затылку, и совсем рядом — сухой и теплый Артур Андреевич. Тот цокает языком и раскрывает раму до конца.       — Ладно, залезай. Охранник, верно, не пропустит.       Дима усмехается посиневшими от холода губами:       — Впервые вижу, чтоб учитель предлагал лезть через окно.       — Есть другая идея? — любопытствует Макеев. Он пододвигается и протягивает руку, подставляя рукав пиджака под прямой сильный дождь: — Забирайся.       Дима думает сказать, что сам справится, но почему-то не говорит. Он принимает ладонь (узловатые пальцы перехватывают запястье не слишком крепко, они, как и ожидалось, не самые сильные), и Артур Андреевич помогает одолеть стену. Здесь невысоко, и все же с поддержкой удобнее; вымокший до нитки Дима, похожий на ожившего водяного из сказок, устраивает в коридоре потоп — с него стекает ручьями, а под ногами сразу образуется лужа. Парень выжимает край футболки, пока Артур Андреевич рядом хлопочет, расстегивая и стаскивая пиджак.       — Ключи от подсобки у меня есть, — говорит он быстро, но внятно, — пойдем туда, а то все зальешь. Там вполне культурно. Погоди, не отряхивайся...       И тащит его буксиром до подсобки, выуживает ключ, толкает от себя узкую дверь. Помещение маленькое, но не такое стремное, каким представлялось: лампу учитель не включает, но в размашистых линиях сумрака видно только затасканные старые лыжи. Их раздают среднеклашкам, когда наступают зима и обязательная уличная физкультура. Пыли, как ни странно, не ощущается. Дима дрожит, и Артур Андреевич торопливо просит его снять футболку. В серебристом свете с улицы  силуэты немного размываются. Учитель отдает свой пиджак, сухой и действительно теплый, незнакомо пахнущий.       Запах. Вот, наверно, что Диму выводит из равновесия. Он привык принюхиваться к людям, с которыми имеет дело — звериная такая привычка. Он может описать человека по одному его запаху. А вот Артур Андреевич пахнет странно, необъяснимо — Волков не понимает ничего, что с ним связано, это и сбивает с толку. Даже пиджак несет запах скорее одеколона, но не нормальный человеческий. Как будто Артур Андреевич вообще ничем себя не выдает.       — Может, сходить до столовой за чаем? — вслух размышляет учитель. В белой рубашке и коричневом жилете он выглядит совсем стройным, даже с уклоном в болезненную худобу. — На руки они посуду не выдают, но я могу договориться.       — Прекратите, — беззлобно и равнодушно говорит Дима, пытаясь пресечь на корню. Макеев не понимает.       — Чем я заслужил твое отношение? — мягко, но удивительно искренне спрашивает он. — Я сделал что-то не так? Скажи, что, и я постараюсь исправить.       — Нечего исправлять. — Дима прислоняется к стене у окна. Он не смотрит на собеседника, но по расположению теней и движению воздуха догадывается, что тот встает рядом, напротив стекла. Открывает, и в комнату врывается влажный сырой воздух. Дождь шумит на все голоса. — Просто прекратите. Хватит лезть со своей заботой. Займитесь более достойным.       — Достойным? — повторяет Артур Андреевич. — Хм. Чем же, например?       — У вас своя началка, че ко мне прицепились?       — Дим, я не прицепился. Ты сам сюда пришел, причем явно не на уроки. — Он снова улыбается, а вот глаза напряженные, плечи тоже. — В заботе нет ничего плохого. И в том, чтобы ее дарить, и в том, чтобы ее принимать. Это не должно тебя стыдить.       У Димы, кажется, уши краснеют: ему неловко, что кто-то видит насквозь то, что он сам пытается поглубже в себя запрятать. Выпаливает остро:       — Я не ребенок! Нахер мне сдались и жалость, и снисхождение!       Пока учитель молчит, успевается переосмыслить сказанное. Вывод прост: слова правильные, не о чем жалеть. Затем Артур Андреевич задумчиво, как говорят разве что в старых философских фильмах, проговаривает:       — Ты прав, пожалуй. Я недооценил тебя. Из-за разницы в возрасте я не считаюсь с тобой и твоими мыслями, а это неправильно. Чувства понимаю, а мысли — нет. Ты имеешь полное право злиться и обижаться. Но прежде послушай тогда и мою историю...       Где-то в недрах школы дребезжит звонок, не затрагивая стены каморки. Артур Андреевич протягивает руку и выуживает из кармана своего пиджака две тонкие сигареты и зажигалку. Дима настолько изумлен их наличием, что даже соглашается автоматически; они раскуривают, отправляя дым в окно, где его смывает ливнем.       — Скрытые помыслы — чистой воды эгоизм, — признается учитель спокойно. — Когда я был в твоем возрасте, я проходил через подобное. Тоже был на грани. Тогда на меня все махнули рукой, и это самое страшное, что может произойти, как я считаю. Увидев тебя в кабинете директора, я словно увидел себя много лет назад, вот и не смог пройти мимо. Это не жалость, Дима, я просто не хочу, чтобы от тебя отказывались. И не снисхождение, а обычная забота. Не стоит болеть.       В его речи нет лжи, парень понимает это. Предельная откровенность — однако даже при ней Макеев остается абсолютно закрытым,  все так же в своем коконе, с недоступным барьером. Диме не узнать его за раз. За два, пожалуй, тоже. Юноша ежится, плечи согреты пиджаком, футболка разложена на лыжах — своеобразная сушка.       — Не знал, что вы курите, — замечает он. Это перемирие. Это робкая попытка не укусить протянутую с лаской руку.       — Иногда появляется желание. Не так часто, чтобы пристраститься, но случается. Здесь хорошо — практически слепая зона, никто не заходит. — С расслабленной улыбкой Артур Андреевич выдыхает дым. Лукаво щурится. — Раз уж я теперь не воспринимаю тебя как ребенка, можем стать друзьями. Дружба — это приятнее. Но помогать мне все равно придется, ребята — те еще непоседы.       — Они у вас как шелковые, — ворчит Дима. — Вас не выгонят, если узнают про дружбу со школьником? Или как было раньше...       Он тут же понимает, что проговорился, понимает это и Артур Андреевич. Из безмятежно-спокойного его взгляд становится острым и холодным, как копье. Всего на мгновение Диме кажется, что его сейчас пронзит насквозь, сердце пробьет, но — буря утихает, металл исчезает.       — И что же успели наплести? — спрашивает учитель отстраненным тоном. Доверительная обстановка завядает, как отравленный цветок. Диме становится внезапно больно, но он решает идти до конца.       — Что вас прогнали из прошлой школы. И что вы гей. Больше ничего. — Он ломает сигарету. — Это... правда?       — Какой из двух пунктов? — невесело усмехается Артур Андреевич. Он находится где-то совсем далеко, и до него Диме не дотянуться, как ни выкручивай запястья и локти не ломай.       — Оба.       — Хах. Ну, что сказать... Сам решай, верить или нет. Объясняться мне надоело, а оправдания — всегда нечто жалкое. — Артур Андреевич дергает плечом. Его безжизненное лицо, та защита, которую он выставляет в уязвленности, мягко меняется. Он приходит в себя. — От выбора и зависит, будет дружба или нет.       — Будет, — Дима щурится, но не скалится.       — Вот и славно. Когда пообсохнешь, закрой дверь и приходи в кабинет, у ребятни закончилась физкультура, сейчас будет природоведенье.       Артур Андреевич выбрасывает сигарету и кидает Диме ключи. Разворачивается и как ни в чем не бывало покидает подсобку. Он и впрямь худой, и так видно, что плечи у него не особо широкие. Дима провожает его взглядом; металл холодит ладонь. Он снова мерзнет.       Даже след от Артура Андреевича ничем не пахнет, хотя он только что курил. И что же тут нормального?