Яблоня и вяз

дружба и сотрудничество.

      Дима прикрывает за собой дверь и проворачивает замок до щелчка. Хочет уже повернуться и пройти в свою каморку, как перед ним вырастает силуэт мачехи; мачеха смотрит на него слезящимися блеклыми глазами и хмурится. Мышиного цвета волосы собраны в строгий пучок, она в простом домашнем платье ниже колен, потому что Господь ненавидит разврат. Женщина хрупкая и похожа на высушенный цветок, заложенный между страницами пыльной книги, которую потом ни разу не открывали; она кажется бумажной, а не из плоти и крови. Банальный серый картон, сухой и неинтересный. От нее пахнет книгами и правилами, Дима морщит нос.       — Как ты согрешил на этот раз? — возвышенным тоном заводит свою шарманку мачеха.       — Переспал с девчонкой без презерватива, а потом убил ее и расчленил, — Дима огрызается. Снова беситься ему не хочется, но все в мачехе, начиная от ее манер и заканчивая внешностью, выводит из себя. Она такая ненастоящая, что тошно; омерзительное создание, живущее только строчками из цитатника, с промытыми мозгами, нарочно поставленными набекрень.       — Ты! Твои шутки, отродье!..       — Дмитрий. Меня мать так назвала. — Дима смотрит в глаза мачехе, и нечто столь злое полыхает в его зрачках, что женщина отступает. Исступленный жар фанатизма на ее лице разгорается пуще прежнего, но она колеблется, не зная, как отвечать. Он проходит мимо, игнорируя жалкие попытки серой моли ему помешать, и захлопывает дверь прямо перед ее лицом, отрезаясь от нравоучений. Их, конечно, слышно — мачеха ругается под дверью и взывает к остаткам его чистоты. Наивная дура. В нем давно ничего чистого не осталось. Послушать отца, так он сплошной сборник порока. «Кто родился в пороке, тот в пороке и погибнет».       В его комнате — самый строгий минимум. Пустые стены, светлый потолок. Идеально чистый рабочий стол, идеально заправленная узкая кровать, идеально пахнет пустотой. Мачеха намывает каждый уголок, безуспешно пытаясь прогнать скверну. Дима для нее — источник бед, тот, из-за кого от праведников может отвернуться Господь, но она терпит его, потому что есть отец, ее кумир.       Почему же отец его еще не выкинул? Ведь он всегда и всем видом демонстрирует крайнее отвращение. Жжет инеем, смотрит свысока, как на нечто окончательно пропащее. Дима проклят, мерзок для него, он черный и измазан копотью. Сосредоточение несчастий и неверия, никчемное создание. Может, ему просто нравится чувствовать себя выше и чище кого-то, вот и держит сына при себе? Запирает, сечет, издевается. Дима бьет кулаком по стене, но не чувствует ничего — она слишком ровная и нейтральная. В таком помещении с ума сойти можно.       А сбежать он не может. Думал уже о таком варианте — в принципе, ему ничего не стоит идти работать, он и так подрабатывал вплоть до этой осени, когда уволили за конфликт с коллегой. Что-то надежно удерживает Диму в этом доме — что-то сильнее ненависти к отцу и презрения по отношению к мачехе. Будто неосязаемый призрак матери шепчет ему: «Останься». Нельзя бросать. Только вот Диму бросили раньше, и не станет предательством покинуть старый дом, ставший ему тюрьмой — и все-таки... все-таки он остается здесь. Есть нечто, что он еще не сделал, а что — Дима пока не знает.       Отец приходит с собрания за полночь. Дима к этому моменту лежит, свернувшись поверх покрывала, и смотрит в пустоту, прокручивая в голове дочитанную книгу. Рыжий бы узнал — со смеху бы сдох, а вот Диме не стыдно за увлечение историей, так что он может проглатывать любой объем информации; ему интересно. Однако возвращение отца мгновенно его отрезвляет, вытаскивая из ровного течения в бурный водопад; юноша садится в кровати — вовремя. Папа заходит, не стучась, и Дима щурится, как застуканный прожектором воришка.       Он ожидает чего угодно. Так или иначе, если отцу что-то взбрело в голову, он через любое перешагнет, только бы добиться цели, и Диме хорошего не светит в любом случае; но он щурится и скалит зубы, а тень за его спиной почти копирует волчий силуэт — сын смотрит на отца, а тот вскидывает подбородок.       — Твой учитель из школы, — раздается его голос, привычно жесткий, но без угрозы, — передал, что ты прилежный ученик и хорошо отрабатываешь проступки. Глас Господа начинает доноситься до твоего ничтожного разума. Следуй ему и дальше.       И закрывает дверь, больше ничего не произнося. Дима, ожидавший чего угодно, но не подобного, застывает — он собирался вступить в перепалку, а не получил ничего. Что это значит? Артур Андреевич ему наплел с три короба, чтобы выгородить? Это еще какого черта? Нет, тогда Макеев не мог знать, что отец сдвинут на религии, но все равно зачем-то рассказал про якобы успехи Димы. Возможно, сказывается поздний час, но собраться с мыслями не получается, и Дима исчерпано падает обратно на кровать и смотрит в потолок.       «Хочу сбежать отсюда», — думает он, но не поднимается.       В школу он приходит сразу на первый урок началки. Артур Андреевич приветствует его в привычной манере, и Дима долго смотрит на него, замерев в дверях. Губы сами изгибаются, и внезапная улыбка освещает лицо; Макеев вздрагивает и застывает, затем улыбается в ответ. Дергается, словно пытаясь отвернуться, но не отворачивается. А Дима идет к нему, начиная новый учебный день.       Все как обычно, и в этом постоянстве Дима понемногу — совсем по чуть-чуть — расслабляется. Он уже не грызется так, как прежде, только приглядывается очень внимательно и прощупывает дорогу перед шагами, точно недавно потерявший зрение. Артур Андреевич не отталкивает и не пытается приблизить, он ведет себя повседневно и раскрепощенно. И все бы хорошо, будь это правдой. Но что-то подсказывает Диме: не так хорошо все. Подводные камни не сглаживаются волнами наверху.       Миша возвращается в школу, он такой же хрупкий и бледный, однако на учителя и его помощника смотрит восторженными глазами, словно созерцает божеств. Диме неловко: он накричал на отца этого парнишки прямо перед ним. О поступке не жалеет, но при Мише не стоило ругаться; он поступил как его родители когда-то. Юноша опускает на курчавую голову ладонь:       — Если что, обращайся к нам. Мы обязательно поможем.       — Ага! — Мальчик сияет. — Спасибо!       «Знал бы ты, за что благодаришь...» Диму не отпускает понимание, что он злился вовсе не из-за слабого ребенка. Не за него пытался вступиться. Но свои мысли он оставляет при себе.       На большой перемене, когда разрывается звонок, Артур Андреевич аки заботливая мама-утка ведет вереницу своих утят в столовую. Дима решает, что делать там ему нечего — видеть одноклассников или учителей совершенно нет желания, с малышней Макеев справится и сам — так что юноша остается в кабинете, обещая никуда не деваться и ключи где попало не оставлять. Провожает шумящую толпу; его сразу обволакивает непривычное одиночество: без детей в классе становится как-то пусто. От нечего делать Дима начинает бесцельно бродить по кабинету.       В его осколочных воспоминаниях с началки все примерно так же и было: ровные ряды низеньких парт, пестрые портфели-сумочки, сменка на веревочках. Стопки тонких светло-зеленых тетрадок, подписанных идеальными строчными буквами, еще не перенявшими от хозяев свои особенности, без почерка. Какие-то из тетрадок выделяющиеся, с котятами, супергероями или цветочками. На каждой парте — красочные пеналы, крупные, набитые кроме всего необходимого еще карандашами и маркерами. И если забыть, что теперь у младшеклассников часто имеются навороченные мобильные телефоны, то мало что изменилось за десять лет.       Школа — это постоянство. Неизменная душа, не просто место. Маленький мир, отделенный от мира большого. Да, он принимает новшества, пользуется благами времени, но под его покровом неизменна сама суть. Школа впускает в себя детей и выпускает взрослых, и нигде и никогда больше не повторится то, что было здесь — школа это понимает и гордо хранит среди своих стен традиции, которым следовали, следуют и будут следовать новые и новые поколения.       На стены Дима тоже смотрит. Они увешаны аппликациями, рисунками в самодельных рамочках, поделками. В дальней части класса — учительский шкаф, его светлые деревянные дверцы украшены приклеенными бумажными снежинками. Детишки старались, оформляя кабинет, и здорово, что Артур Андреевич им это позволил.       Почему он стал учителем? «Когда я был в твоем возрасте, я проходил через подобное. Тоже был на грани. Тогда на меня все махнули рукой», — говорил он. Вытащил из беды Диму, наведался к родителям Миши — он так старается. Зачем, интересно, и о чем он думает, когда так поступает?       Дима проходит между рядами, великан среди этих маленьких парт. Учительский стол завален — громоздятся учебники для следующего урока, Дима наскоро их разносит (Артур Андреевич не просил, но это не важно). Возвращается к «трону». Стул у Макеева самый обычный, никакого кожаного кресла или хоть более удобного сиденья. Дима вздыхает и опускается на него. Отсюда видно весь класс, получается даже представить призрачные силуэты детей. Стоит тишина.       Он смотрит на тетради, разложенные аккуратными стопочками по столу. Там русский, тут математика. Несколько открытых лежит на рабочей части стола, Артур Андреевич уже начал проверять: среди синих каракуль видны красные отметки и замечания, вежливые и аккуратные — просто пометки, не укор. Оценок он не ставит, зато оставляет комментарии в форме «Молодец» или «Попробуй еще раз». Еще на столе лежит забытый учителем собственный телефон — сенсорный, недорогой марки, с чистым экраном и немного сколотым верхним краем. Он в прозрачном чехле без узора. Рядом — записная книжка с заложенной страницей, из-под нее выглядывает краешек листа бумаги для заметок. Взгляд натыкается на знакомые слоги, и Волков удивляется: написано его имя.       «Дима. Ул. Свердлова, 20а. Номер?»       Нельзя трогать чужие вещи — это какой-то моральный запрет, хотя ту же сумку англичанки Волков брал, не размышляя. Но тут его рука вздрагивает, когда он тянется к листку — кажется, там что-то написано выше. И все же его не вытаскивает. Только берет лежащий рядом карандаш и быстро карябает одиннадцать цифр. Он редко пользуется телефоном — это скорее ему пацаны с района звонят — но номер свой помнит хорошо. У Димы вообще цепкая память. Он мало что забывает.       У Артура Андреевича почерк такой же бесцветный, как запах. В нем нет ни характерных завитков, ни острых краев, ни сглаженных кружочков. Простой наклон, простой размер — ничто не выдает человека в этих строчках. Дима, наверно, должен думать, что это скучно, но почему-то не думает; он разглядывает тетрадки, а потом встает и подходит к окну, распахивая его настежь. Холодный осенний ветер врывается в кабинет, гулом за дверьми напоминая, что скоро класс снова оживет.       Учитель возвращается с довольными сытыми младшеклассниками, ребята рассаживаются по местам, еще шумя и обсуждая между собой всякие безделицы, а Дима стоит у окна и наблюдает. Три десятка разношерстных головушек, над ними — Артур Андреевич, проходящий к своему столу и предлагающий готовиться к уроку.       — Спасибо, что разнес учебники... — слова прерываются: учитель смотрит на записку на своем столе, чуть хмурится, а затем уголки губ его выгибаются, выдавая выражение все же не совпадающее с повседневной улыбкой. Он поворачивает голову к Диме, в уголках глаз ютятся солнечные лучики. — Ты оставил свой номер?       — Да, — отзывается Волков. Он не представляет, что творится в голове у преподавателя. Нормально ли он отнесся к тому, что кто-то без его ведома черкал на его бумажках.       Артур Андреевич улыбается, взгляд отводит. Звенит звонок, и Дима отходит в дальнюю часть класса, устраиваясь прямо на полу и доставая в кои-то веки взятый с собой учебник, отказываясь от предложения Артура Андреевича занять его стул и принимая только свободный от одной из парт. Волков читает, но краем глаза следит за учителем.       В течение всего урока Артур Андреевич непонятно чему улыбается.       — Кстати, Дима, — окликает учитель его после уроков, когда детишки розданы родителям или оставлены на попечение продленки, — не хочешь пройтись?       — К другим родителям? — не понимает Волков. Артур Андреевич качает головой, и заинтригованный старшеклассник протягивает: — Ладно. Давайте.       В конце концов, с таким человеком, как Макеев, особо не понапрягаешься. Он бесцветный, а потому не вызывает тревоги, вот и не выходит всегда быть настороже. Дима отмахивается от привычки грызть незнакомцев за протянутые руки и разрешает держать ладони вблизи от себя, точно бездомный бродяга, еще не решивший, доверять или не доверять чьей-то помощи. Зато он знал об учителе то, о чем вряд ли подозревают другие его ученики. Больно хорошо шифруется.       Куда Артур Андреевич собирается вести ученика, Диме неизвестно. Он решает не расспрашивать заранее, все равно узнает; они выходят из главного здания школы вместе, не нуждаясь в разговоре — даже молчание кажется каким-то уютным. И все бы ни по чем, если бы навстречу именно в такой момент не вылез Рыжий.       — Оп-па! — вихрастый койот застывает, разглядывая спутника своего вожака. В зубах застряла сигарета, глаз подбит на прошлой драке. — Здрасьте.       — Здравствуй, — кивает Артур Андреевич невозмутимо. Переводит вопросительный взгляд на Диму.       — Че тебе? — угрюмо интересуется Волков у заместителя, догадываясь, впрочем, что серьезного не услышит. Рыжему просто захотелось прикопаться, а тут вожак удачно подвернулся, еще и с тем самым преподом. — Отвали, Рыжий.       — Да я-то че, — восклицает тот, забавно щерясь. — Я так, проходил... Эт и есть твой Макеев?       Краем глаза Дима замечает, что брови Артура Андреевича поднимаются. Он спешит ответить прежде, чем учитель подаст голос, и сердито заявляет:       — Именно, мой Макеев. Пиздуй отсюда уже. Потом поговорим.       — Бывай, Волчара!       Наконец-то наглая морда койота скрывается за углом. Дима шагает, сунув руки в карманы потрепанной черной куртки, рядом идет Артур Андреевич в светлом пальто. Учитель кажется отстраненным, и Дима не знает, стоит ли вмешиваться; однако скоро учитель встряхивается, будто вылезшая из омута собака, и улыбается:       — Спасибо, что согласился пойти со мной.       — Вы многовато благодарите, — замечает Волков. — По каждой мелочи.       Вступает в свои права осень, полноценная, дождливая, но сегодня небо ясное. Солнце прорезает мир каллиграфической четкостью, озаряет серебристые улицы и успевшую запылать разноцветную листву; лучи разбиваются о поверхности вчерашних луж, отражающих светлую голубую высь. Вокруг все красно-рыжее, город меркнет по сравнению с собственными скверами. Артур Андреевич будто пронизан солнцем — оно проходит сквозь него, не замечая, словно он бесплотный призрак.       — «Спасибо» и «извини» — важные слова, необходимые для общения. Я лишь пользуюсь ими. — Учитель усмехается, вспоминая что-то забавное: — В любом случае...       Он не договаривает. Вместо этого замирает, глядя, как в стороне играют дети, соревнуясь, кто прыгнет дальше в лужу, и молчит. Осень разбивается брызгами. В звенящем воздухе, уже лишенном тепла, тлеет терпкий ноябрьский день. Проходит уже достаточно времени, чтобы начать переминаться с ноги на ногу и пыхтеть, но Дима стоит рядом без напряжения — просто ждет. Даже крупицы молчания внезапно кажутся ему чем-то необъяснимо важным. Он смотрит, как по скуле худого лица мужчины крадется солнечный зайчик, и под кожей зреет желание поймать этого зайчика в ладонь. Рука даже чуть дергается, но быстро подавляется сознанием.       — Хочешь мороженое? — спрашивает Артур Андреевич.       — Что?..       — Мороженое. Вкусное. Тут поблизости кофейня. Если, конечно, у тебя нет предпочтений, где еще можно посидеть. Улица не очень подходит, здесь шумно.       Дима качает головой: предпочтений нет. Идея того, что учитель хочет с ним где-то посидеть, выглядит странной, и юноша только предполагает про себя, что дело касается родителей Миши или подобного. Или Артур Андреевич хочет расспросить об отце. Больше ему и незачем тащить старшеклассника на разговор вдали от школы и ее всеслышащих стен.       Кофейня совсем маленькая — столика два-три, без официантов. Одна стена стеклянная и выходит на сквер с той стороны, где он целиком укрыт пестро раскрашенными деревьями и алыми кленами; там гости и устраиваются, друг напротив друга. Артур Андреевич вешает пальто на спинку стула. Дима остается в куртке, ему не жарко. По маленькому помещению гуляет свежий воздух, и работник за стойкой по их заказам варит кофе.       — Так что вам от меня нужно? — спрашивает Волков без угрюмости.       — Ничего, — отзывается Артур Андреевич. В уголках его глаз мерцает смех. За стеклами очков радужки горят светло-зеленым, не напоминая драгоценные камни, но навевая ассоциацию с юной листвой.       — Есть ли что-то, что тебе нравится? — спрашивает учитель.       — В плане? — Дима хмурится.       — Просто. — Тот поводит плечом, точно указывая на «это вот все». — Кажется, тебе понравилось в музее. Ты так внимательно слушал.       — Понравилось.       — Почему?       — Просто.       Артур Андреевич лукаво улыбается; в стеклах его очков отражаются клены.       — Я только интересуюсь, — замечает он мягко. — Это слишком личное?       — Да нет. — Диме приходится несколько собраться. О его вкусах и предпочтениях давно никто не спрашивал, если об этом спрашивали вообще когда-либо. Он плохо представляет, что говорить, но решает попробовать немного свободнее: — Мне нравится, что человечество прошло уже столько ступеней. Интересно смотреть на каждую из них. Время — то, что нас и разделяет, и объединяет. Мне это кажется увлекательным.       — Вот как, здорово. А ты не хотел быть историком? В этой школе вроде как есть профильный класс...       — Я вообще не хотел в старшие классы.       — Но пошел?       Перед глазами встает каменный лик отца, вечно холодного и вечно разочарованного в грешности сына.       — Если бы не пошел, оставалось только работать. Но на полный рабочий день бы не взяли. Пришлось бы полдня дома сидеть. А в школе можно торчать, даже не ходя на уроки, если в ней числишься. И некоторые предметы интересные.       — Значит, на высшее ты не рассчитываешь? ЕГЭ и подобное.       — Не знаю. Планов нет.       Приносят кофе с мороженым. Дима принимает кружку наугад, отхлебывает. Вспененный напиток теплится на языке, у Артура Андреевича дергается уголок рта.       — Дим, это мой латте, — тихо произносит он. Не поймешь, посмеивается или находится в другом, неясном и сбивчивом состоянии. Волков вспоминает, что действительно не это заказывал, и смущенно возвращает кружку учителю.       — Я не заразный, — на всякий случай сообщает он. — Всех недавно проверяли на болячки.       — Ладно, — отзывается Макеев, отпивая немного. Он смотрит на ученика поверх края кружки. Кромка стекол в очках покрывается дымкой. — А что там был за паренек? Рыжий, кажется?       — А, этот. — О стае говорить как-то неловко, будто даже стыдно. — Ну... Он из дворовых пацанов. Мы с ними тусуемся обычно.       — Надо же, — голос учителя звучит несколько удивленно, — а ты совсем на него не похож.       — Артур Андреевич...       — Тш-ш, вне школы лучше зови по имени, а то может смотреться странно, — посмеивается Макеев. — Так что?       Дима, если честно, в замешательстве. Даже не из-за того, что совершенно другой человек повторил слова, сказанные Рыжим, сколько из-за понимания, что сейчас все иначе. Тут, в маленькой кофейне на задворках сквера, и правда нет учителя и подопечного-старшеклассника. И Макеев ему никакой не преподаватель. Обычный мужчина и обычный юноша, беседующие о жизни.       Неужели Артур Андреевич этого и добивался?..       — Мы шатаемся по району иногда, — произносит Дима. — Вот и все. Почему я на него не похож? Мы одинаковые.       — Вовсе нет, — учитель качает головой. Вновь подносит к губам картонный стакан с горячим напитком; сам по себе Артур Андреевич не слишком бледный, хоть и светлокожий, но под действием кофе немного оживает. Под скулами прокрадывается слабый живой румянец, а лицо становится четче. Он поправляет оправу очков за край дужки. В Диме на мгновение проносится любопытство, как учитель вообще без очков смотрится, но юноша об этом молчит.       Осень рано или поздно вытравит любую жизнь.       — Вы психолог, что ли?       — Учителя изучают психологию, чтобы лучше понимать учеников. Мне было бы стыдно преподавать у детей, не зная, о чем они думают.       Дима щурится.       — Если вы не забыли, Артур, — протягивает он, — мы договаривались, что я не ребенок.       Раздается легкий смех; Макеев пытается скрыть его, кашляя в кулак, но взгляд его искрит, а лицо освещается улыбкой. Дима и сам хехекает. Он давно не смеялся, почти забытое ощущение щекотки в легких — совсем не как от курения. Кофейня сразу становится весьма приятным местом, а сквер — очень даже симпатичным. Человек напротив же будто отражается во всем: осеннее рыже-золотое солнце, и остаточная зелень, и пар от стаканов с кофе. Артур на бесконечный миг становится целым миром. Иллюзия наплывает, а потом растворяется, стоит Диме только моргнуть.       — Конечно, ты не ребенок, — со странным выражением голоса отзывается Макеев. — Я говорю именно о том, что изучал. То, что ты «не похож» — просто мое мнение.       — Рыжий недавно сказал так же, — признается Дима. Он ожидал, что если таким и поделится, то с неохотой, но вспышка гонит добровольное желание. — Я не понимаю, что не так. Со мной.       Артур Андреевич, опустив стакан, греет его в руках. К мороженому он еще не притронулся. Задумчивый взгляд перебегает на стекло, теперь очки и окно контактируют, словно паранормальный тоннель — одно отражает другое.       — Знаешь, с нами всеми что-то не так. По-разному мы не похожи друг на друга, не подходим разным вещам. Но это не должно означать, что в каждом что-то неправильно. Потому что если неправильны все — то нет и правильности. Думаю, достаточно принять, что каждый человек такой, какой он есть, и из каких-либо стандартов всегда будет выбиваться. Это и есть «личность».       Он говорит негромко, не торопясь, но и не осторожно. Мысли плавным легким течением складываются в звуки и слова. На последних фразах голос стекленеет, хоть учитель и старается скрыть хрусталь равнодушием:       — Мои знакомые часто не могли смириться с тем, что я отличаюсь от них. Представителей моей ориентации не так много, и среди моих ровесников подобное еще считается дикостью. И раньше я тоже думал, что «со мной что-то не так». Только вот есть то, что никогда не сможешь исправить или изменить. Со временем начинаешь принимать все таким, какое оно есть.       — Вы считали себя неправильным?       — Дим, — он мягко улыбается, — я боролся против себя почти всю жизнь. И это не привело ни к какому итогу. Ты не обязан подходить чему-то, чтобы быть человеком. Или получится, что вокруг вообще нет людей.       Дима смотрит на него неотрывно, внимательно. Внешний мир отступает, робко сворачивая текстуры и размывая контуры; в центре внимания фокусируется — не просто учитель. Мужчина, уже привыкший со смирением принимать себя, не искать себе места в жестоком обществе, не способном его принять, но не переставший от этого в него верить. Потому Артур не отказывается даже от проблемных учеников. Потому он выручил Диму. Он знает, каково это, когда не вписываешься в правила и нормы окружающих, как знает и то, что это не повод отворачиваться от себя.       «Он потрепанный работой, но еще глубже он просто измучен и изранен. Поэтому, пусть он улыбается, он все еще выглядит уставшим. Даже если рядом есть люди, он остается одинок».       Дима улыбается. Всего лишь второй раз — так открыто и честно.       — А по мне вы хороший человек, — говорит он бодро.       — Да? Спасибо. Однако я бы сказал иначе. — Взгляд учителя все еще ласково светится. — Но не сейчас. Сейчас лучше мороженое попробуй, оно того стоит.       Город дымит в ярко-голубое небо, и дожди совсем не достигают облаков; под ними же все одинаковое, обыденное. Только Дима впервые за долгое время чувствует себя лучше, чем привык.       Вечером, когда он уже сворачивается на холодной кровати, мобильный телефон вибрирует. Дима выуживает его из кармана джинсов и снимает блокировку. Посреди экрана — одно лишь сообщение.       «Привет. Начальные классы еще на выходных, можешь не приходить. Если что, я все равно работаю. А».