(8) Ясень
8 марта 2019 г., 11:16
благоразумие.
В пятой школе принята система полугодий: старшие классы учатся по семестрам. Это, однако, не мешает учителям после осенних каникул заваливать бедолаг-воспитанников контрольными работами и тестами, мотивируясь тем, что этим оболтусам сдавать ЕГЭ не так уж нескоро. Не за горами и полугодовые оценочные работы, стоит поднапрячься. Вот и погружаются школьники в учебники с головами, переставая обращать внимание на все остальное. Дима из них оказывается самым броским исключением. Невесть где промотавшись два первых осенних месяца, он заявляется сразу на проверочную по математике. Одноклассники смотрят круглыми глазами, под потолком проносится вереница шепотков, когда Волков преисполненной уверенности походкой перешагивает порог кабинета. Всем своим видом он выдает безразличие, не напускное и не игривое, и действительно без лишних слов садится за последнюю парту, провожаемый изумленными взглядами. Строгая школьная форма ему побоку. Рубашка навыпуск, черный свитер поверх с нашитой эмблемой школы — стремная закорючка — должен обтягивать тело, но в итоге сидит кое-как. Черные джинсы вместо брюк, уличные кроссовки вместо сменной обуви. Отросшие волосы, не убираемые в хвост, и те не кажутся таким уж нарушением правил по сравнению с остальными деталями. Дима насмешливо смотрит, не отбрасывая с лица пряди, и кажется всколоченным и чересчур дерзким. О чем он думает — не поймешь. Звонка еще не было, но к нему не подходят. Наконец, решается представитель класса — девочка-староста, идеальная, с иголочки. Приближается опасливо, как к незнакомому хищнику, которого только на картинках в атласах видела. — Ты редко приходишь, — говорит она с каплей искренного волнения, — болеешь? — Прогуливаю, — отвечает Дима прямо. — А... Эм-м, ладно. — Девочка явно не знает, что с ним поделать, так что вздыхает и поводит плечиком: — Сегодня контрольная по русскому. Будет пробник экзамена. Ты хотя бы знал? — Нет. Напишу. — Он хмыкает: — Не трясись ты, не сожру. — Вот еще, кто трясется! — Староста сердится. — Удачи, прогульщик! И отходит с гордо поднятой головой. Дима про себя решает, что внимания она не стоит — тут же принялась обсуждать его поведение шепотом с подружками. Слухи да и только. Ни к каким пробникам Дима не готовился, но он неплохо знает русский — много читал. С чем-то все же справится; на нескольких уроках он присутствовал. Оценки, к тому же, — последнее, что его волнует. Учительница — степенная дама в возрасте, но с вечно молодой душой — заметно изумляется, но ничего не говорит, даже не шутит про появление местной достопримечательности. Более того, тест и ему вручает. Дима скользит глазами по тексту и решает, что это одолеет. В конце концов, он и правда занимался сам. Не ради чего-то или внутренней галочки, а из простого стремления к знаниям, как бы смущающее ни было признание в этом. На перемене ходят разговоры, активные и разнообразные. Дима успевает заскучать; он сидит себе спокойно, никого не трогает, но для одноклассников, видимо, вокруг него образуется черная аура. Как будто они его интересуют. Дима зевает, клацая зубами, и встает. Насторожившиеся ребята переглядываются: что-то будет?.. Но Волков, начисто их игнорируя, выходит из кабинета. Порадоваться им не удается, вещи оставлены на своем месте, а сам Дима как испаряется. И куда он намылился?.. Юноша шагает по коридору, убрав руки в карманы и не оглядываясь. Рыжий числится в параллельном классе, но не ходит совершенно. Собственных одноклассников Дима не помнит по именам, но это его не колышет. Зато пелена раздумий разрывается, стоит узнать силуэт у самого окна. Волков смягчает широкий шаг и останавливается, тут же попадая в поле зрения человека; в воздухе тает легкое мерцание. — О, здравствуй, — улыбается Артур Андреевич. — Нечасто тебя увидишь в основном крыле. Фоновый шум школьного коридора оттеняет голоса. На перемене средние классы высыпают на площадки, соединявшие восточное и западное крыло, и тут устраивают подвижные игры. Началка глазеет на них со своей стороны, но мало кто из малышни решается влиться в развлечения старших. Шестиклассники притаскивают скакалку, начинается «Рыбак». Макеев оглядывается на детей не с нежностью, с какой смотрят молодые мамы, а с настороженным вниманием — готов подойти, чуть что. Он старается быть с ними внимателен. — Прошли каникулы, — замечает Дима. — Вы работали? — Да. Что поделаешь, учителя в любое время учителя. — Артур Андреевич хмыкает. — Зато придумал новый интерактив для уроков. Думаю, ребятам понравится. Они непоседы такие, что всегда готовы отвлечься от занятий, лишь бы попрыгать да посмеяться. У начальной школы выходные длиннее, чем у остальных... Дима помнит. Он приходил к Макееву в будни, помогал по возможности, но в последние несколько дней учитель посоветовал ему самому выспаться и отдохнуть. К чему такие советы, если Дима в принципе ничем особым не занимается — непонятно. И все же они не виделись полнедели. Глядя на учителя сейчас, юноша думает: «Интересно, в то время, когда мы не виделись, он...» — А ты как каникулы провел? — Ничего особенного. Спал. Читал. — Дима не убирает рук из карманов и стоит в привычной позе, разглядывает Артура Андреевича, а тот отчего-то разглядывает его, но взглядом не пересекается — хоть Волков и пытается его поймать. — Видите, учусь. — Я удивлен, — честно признается учитель, посмеиваясь. — Остальные, небось, так вообще в шоке? — Челюсти почти отвалились, — охотно делится Дима, тоже не сдержав смешок. — Я для них как призрак. В списках и рассказах есть, а на деле — нет. Устроившие догонялки мальчишки лет десяти проносятся совсем близко — шустрые, как ветер, и сильные на такой скорости. Дима вовремя перехватывает Артура Андреевича за плечо и быстро привлекает в свою сторону, не давая детям его сбить. Учитель стукается очками о подбородок Димы, тихо сдавленно выдыхает. Хватка у Волкова крепкая, не вырвешься, и он вспоминает, что надо отпустить, лишь мгновением спустя. Артур Андреевич, отвернувшись и поймав зачинщика игры за руку, с укором советует не бегать по коридорам — можно поскользнуться и больно удариться. Ребята, ожидавшие ругани, виновато переглядываются, но остаются довольны. Догонялки сменяются более мирными классиками, начертанными на полу воображением. — Так, — произносит Дима, — я все же пришел на уроки. Вы довольны? Учитель склоняет голову набок. Кажется, с начала осени он вообще не изменился — те же короткие светло-русые волосы, худое лицо, теряющее определенный возраст, и светлые внимательные глаза за стеклами очков. Даже костюм на нем, кажется, тот же самый. Сидит как вторая кожа. Со стороны соседнего крыла шагает пестрая компания одноклассниц. Даже в условиях, когда необходимо выглядеть всегда одинаково, они умудряются смотреться по-разному: волосы в прическах, мелкие украшения, снимаемые перед завучами и надеваемые за их спинами. Волкову они все неинтересны. Светлые губы Артура Андреевича складываются в ровную линию. — А ты сделал это для того, чтобы я был доволен? — спрашивает он. — Нет. «Да». Дима испытывает необъяснимое желание разбить себе лицо. Об стену. С разбега. Артур Андреевич разводит руками. Он уже собирается что-то сказать, как беседу прерывают — подходит какая-то степенная дама в серой прямой юбке и заправленной рубашке: вроде как по-молодежному, а ее совсем не красит. Дима запоздало вспоминает, что это завуч, но ему как-то фиолетово, будь это хоть дорогая-любимая директриса Редька. Пока они обсуждают свои преподавательские дела, Дима упрямо стоит рядом, мрачно зыркая на завуча, но ничего не говоря. Та зыркает в ответ со смесью недоумения и подозрения — не может вспомнить, что сие за особа. Вспоминает, веко подергивается, дама слегка угрожающим тоном произносит: — А это, часом, не Волков Дмитрий? — Часом, да, — скалится было Дима, но Артур Андреевич плавным жестом становится ближе. Почти незаметное движение, но Дима чувствует слабую вибрацию воздуха и то, как плечо учителя в коричневом пиджаке почти касается его плеча, словно прикрывая. — Да, Дима сейчас вроде моего подручного, — безоблачно сообщает Макеев. — Помогает с малышами. — Вы сами не справляетесь? — елейно интересуется завуч. — Ну что вы, справляюсь. Это ведь моя работа. Однако, согласитесь, — учитель бесцветно улыбается, — с помощником всегда приятнее. Так он закрывает прошлые наказания, еще и хорошему чему научится, пока рядом есть кто-то, кто его направляет. «Он все еще говорит обо мне как о нашкодившем щенке», — угрюмо стискивает зубы Дима. Как в душу плюнули. Нет, вовсе не за его одобрением он тут протирает джинсы на скучных парах и вообще таскается к нему во время перемен. Тоже «направитель» нашелся. Ангел-хранитель, блять. — Как знаете, — бормочет завуч, не желая вступать в спор. И, договариваясь о каком-то совещании, уходит. Артур Андреевич поворачивается к старшекласснику. — Что-то не так? — Все так, — огрызается Дима. — Мне на урок пора. Он отворачивается и собирается уже нырнуть в толпу школьников, разбредающихся по кабинетам, предчувствуя скорый звонок, как Макеев чуть тянет его за рукав, останавливая. Затем обходит кругом, становясь напротив, и приближается вплотную, так близко, что Дима задыхается — впервые чувствует легкий отголосок запаха. Тело сводит безболезненно, и он сбивается в мыслях, когда чужие руки впервые уверенно и спокойно касаются там, куда раньше не добирались. Все обостряется до мелочей, и Дима втягивает воздух — слишком близко. Что он себе позволяет?! Он еще и... Несколько секунд требуется на то, чтобы понять: Артур Андреевич самым наглым образом, точно зная, что ничего ему не будет, заправляет рубашку Димы ему в брюки и под свитер. Просто затыкает светлую ткань за ремень, не касаясь кожи, но проводя в непосредственной к ней близости, со всех сторон — поэтому он так близко. Отчего-то темнеет в глазах. Дима не отшатывается только из-за того, что уже упустил момент. Когда он настолько привык к этому бесцветному человеку, что перестал настораживаться, позволил так легко вторгнуться в личное пространство?! — Теперь меньше поводов пристать у учителей будет, — весело говорит Артур Андреевич, отстраняясь. — До встречи тогда, Дима. — До встречи, Артур Андреевич, — Дима сам не уверен, вслух ли это сказал. Возвращаясь в класс, он внезапно вспоминает деталь, о которой и подумать толком не успел: когда учитель разговаривал с ним, он казался немного другим. Не таким, как обычно. «Что-то произошло?» — думает Дима, сбитый с толку, и жгучая обида в нем сразу угасает. На уроке он скучает. Действительно, пустая трата времени: эту тему он проходил сам, от нечего делать прочитав весь учебник по обществознанию, сейчас же даже на одноклассников смотреть не так уныло, как слушать преподавателя. Ни с кем из присутствующих он не общался близко — разве что в коридорах или снаружи виделся. Не то чтобы Дима социофоб или ему не нравится общество: все-таки в стае он чувствует себя комфортно, только вот специально он знакомства ни с кем не ищет. По привычке отталкивает, смотрит на реакцию. Готов стерпеть — добро пожаловать. Нет — иди на все четыре стороны. Диме все равно, один он или с кем-то, потому что одинок он остается так или иначе. Главные тайны прячутся на дно, до него не доплыть посторонним. Дима не позволит так просто касаться своей души. Привяжешься — будет больно, а потом все разрушится. Больше они с Артуром Андреевичем сегодня не пересекаются. Вечером учитель звонит, и через слабые помехи на линии его голос сообщает, что пока к началке наведываться не надо. Но и спустя пару дней ничего не меняется, и с Макеевым они по-прежнему не видятся. Утром, во время уличной физкультуры, Дима, Рыжий, пацан со стаи по имени Саня и физрук курят у огороженного футбольного поля. Физра — то, с чем у Димы не было проблем, единственный такой предмет. Физрук понимающий мужик, да и курить одному ему не нравится, а тут несколько вполне себе взрослых лбов, с которыми можно базарить на мужицкие темы. Дима в таких беседах по большей части отмалчивается, но физрука вполне устраивает — лишь бы была компания. — Одна радость — курящие, — болтает физрук. Он небритый и бандитского вида, но, в общем-то, мировой мужик, если его не бесить. В прошлый раз он грохотал, когда за шкирки пацанов из девчачьих раздевалок вытаскивал, в другое время простодушный человек. — Среди учителей курильщиков маловато. — Разве? — спрашивает Дима, стряхивая пепел. Невольно вспоминается лицо в профиль, очертания подбородка и скулы, бело-рыжая сигарета в узловатых пальцах, держащих с равнодушной бережностью. Он ведь... — Есть, конечно, да большинство отдельно предпочитают. Я и пересекался пару раз всего. В последний месяц и Макеева не видно... это с началки. Мы иногда вместе ходили. Представляются сразу два силуэта: широкоплечий физрук в спортивном костюме, а рядом — Артур Андреевич, невесомый и хрупкий в сравнении, с легким станом и плавной бесшумной походкой... Дима хмурится, подобно грозовой туче, и Рыжий, чувствуя недовольство вожака, пихает Саню в бок: что-то будет. Волков потакать их желанию посмотреть шоу не собирается и сам доволен, когда его тон звучит безэмоционально: — И что, больше он не ходит? — Да я спросил на днях, он говорит, не курит больше. — Физрук презрительно фыркает. — Никогда такого скучного человека не видел! — Он не скучный, — машинально отзывается Дима, добавляет, поднося сигарету ко рту: — Иначе дети бы его не любили. — А, твоя правда. Малышня его любит, хрен пойми, за что. Я вообще что слышал... — Он понижает голос, точно агент, выдающий военную тайну: — Заднеприводный он. Ну, вы парни взрослые, все понимаете. — Педик, что ли? — оживляется Рыжий. С ним Лидочка добытой информацией, видимо, не делилась; глазенки так и засверкали. — Да ладно?! Дима становится еще мрачнее. Откликаясь на его раздражение, небо грохочет надвигающейся темнотой. — Кто он — не наше дело, — жестко отрезает он. — А вы, оказывается, фанат слухов. Базарные бабки б оценили. Физрук краснеет, бурчит: — Просто поделился. Это ж слухи просто, кто знает, что там по правде. Да только этот тип ни с кем не общается, с чего о нем хорошему взяться... Дима ломает незажженную сигарету и сбрасывает в отсыхающую позднюю траву, придавливает кроссовкой. Ему жарко, хотя он стоит в одной рубашке на поднимающем крылья ветре; треплется ткань, треплются волосы. Верно, с чего взяться хорошему. До сих пор неизвестно, почему Артура из прежней школы выкинули, почему он все равно вернулся к обучению детей. Что он за человек. Но Дима верит ему. Верит — и все тут. Название этого чувства — доверие? Потому он, получается, и злится на всех этих уродов. Они не понимают Артура, но уверены, что имеют право о нем судить. Никто не имеет, даже Дима, они попросту недостойны! Если бы Волков мог нормально до них это донести... И что бы он сказал? Урок заканчивается, одноклассники прерывают игру в футбол, бросая матч на середине. Физрук тушит сигарету. Рыжий, замирая на максимально допустимом расстоянии, шипит сквозь зубы вожаку: — Заделался преподской собачонкой? Дима сдерживает желание отвесить ему затрещину потяжелее. Ограничивается сухим мрачным взглядом и с расправленными плечами поворачивается к школе. Из окна второго этажа за ним наблюдает знакомый силуэт. Неожиданно других знакомых он встречает уже у дверей в спортивный зал. Зал — пристройка к основному школьному корпусу, у него отдельный выход на улицу с асфальтовой дорожкой до площадки и заросшими травой краями, будто бакенбардами. В трещинах земли скапливается дождевая вода. Здесь коварно поджидают школьников самые глубокие лужи, и мало кто уходит отсюда с сухой обувью. Дима привычно перешагивает несколько маленьких озер, а у последнего останавливается. — Сава, Аленка, — зовет он. У дверей ссорятся два ребенка-второклассника. Мальчик в бежевой курточке, кучерявый и смуглый, и девочка в белых колготках и голубом плащике, с двумя светлыми хвостиками. Звонкие голоса рассекают ветер поперек, дети сердятся, девочка топает ногой, снова забрызгивая и без того мокрые до колен ноги. Увидев подходящего старшеклассника, ребята поначалу вздрагивают, но, узнав Диму, освещаются восторгом и облегчением. Такое милое доверие даже забавляет; Дима приближается и становится рядом с ними, оглядывая. Ребята от пяток до макушек вымочены, хоть в ведерко выжимай, и юноша хмурится. — Что такое? Почему вы мокрые? — спрашивает он, стараясь, чтобы тон звучал не строго, но и не расслабленно. Для них он все же взрослый, на которого можно положиться, а не один из страшных и вечно ругающихся других обитателей школы. — Это все она! — заявляет Сава. — Неправда, это он! — Аленка заходится слезами. Такая маленькая, а уже пользуется типичными женскими приемчиками; Дима, вздыхая, присаживается на корточки, чтобы быть приблизительно на одном уровне с малышней, и кротко поглаживает Аленку между хвостиками по голове. Плакать та сразу перестает, довольно жмурится, как котенок. Сава пыхтит. — Давайте по порядку, — предлагает Дима дружелюбно. — Что случилось? Вряд ли они выложили бы преподавателю, а вот школьнику — пожалуй. — Мама хочет меня перевести! — причитает Аленка жалобливо, и в этот раз у нее на личике искреннее страдание. — Она ничего не понимает! Я говорю Саве: «Не хочу в другую школу», а он облил!! — Я насмешить хотел! — возмущается Сава. — Ты вся кислая такая! Вода — это весело! Дим, Дим, это ведь весело? Я же не злюсь, что она меня тоже облила! — Так, — Волков укладывает в голове поднявшийся сумбур и со всей уравновешенностью спокойно говорит: — У вас есть с собой спортивная форма? — Ага, — ребята принимаются рыться в рюкзачках, достают тщательно упакованные родителями вещи. — Хорошо. Тогда сейчас мы пойдем внутрь, к раздевалкам, и вы переоденетесь в сухое. А потом пойдем к Артуру Андреевичу и все ему расскажем, ладно? — Он расстроится! — всхлипывает Аленка испуганно. — Мама тако-ое говорила! Нехорошее предчувствие сжимает из-под ребер. — И что она говорила? — спрашивает Дима настороженно. — Что Артур Андреевич безост... безотс... безотвс... плохой! — Аленка на грани слез. — Это неправда! — Он самый лучший! — прикрикивает Сава. — Она просто не понимает! — Не понимает! Дима кладет ладони на хрупкие детские плечики, переводит взгляд с одного второклашки на другого. Они замолкают, послушно ожидая, что он скажет, с любопытством и некой опаской. Сейчас от него зависит так мало, но одновременно и так много. Удивительна сила слов. — Понимаете, ребята, — серьезно говорит Дима, — кто-то всегда будет «не понимать». Но вы же знаете, что Артур Андреевич хороший, правда? — Слышатся многочисленные убеждения, единодушное согласие, и Дима продолжает: — Это самое главное. Мы поговорим с твоей мамой, Аленка, не беспокойся. Сава, больше не обливай никого водой, особенно девочек. Девочек нужно беречь и защищать. — Я же помочь хотел, — виновато бурчит Сава, пряча глаза. — Прости... — Я не злюсь, — заявляет ему Аленка. Улыбается смешливо, становясь похожей на крольчонка. — И ты прости. Я тоже облила! — Вот и молодцы, — Дима похлопывает их по плечам и поднимается на ноги. Нужно поторопиться, иначе простудятся — на таком ветру в сырой одежде; дети с обеих сторон перехватывают его за руки, смотрят снизу вверх с трогательной радостью. Невинные и чистые создания. И их мнение будет формироваться на мнении родителей. Дима вспоминает отца и про себя с облегчением выдыхает: тот слетел с катушек по крайней мере тогда, когда Дима и сам мог что-то соображать, так что за собой не утащил. Они приходят к спортивным раздевалкам. Большая часть одноклассников уже переоделась; Дима отправляет Аленку и Саву по разным комнатам и сам ждет в коридоре. Мимо ходят знакомые особы, оглядываются, мол, чего тут стоишь, но Волков преспокойно отвечает, что у него тут дети, и насмехается над реакцией — обычно это недоумение. Затем переодевшихся в сухое ребят ведет наверх, в крыло началки. Видимо, сегодня у класса занятия со второго урока, и класс еще не наполнен; Артур Андреевич, встречая их, улыбается Диме, затем видит детей — глаза округляются. Пока ребята объясняют, что случилось, Дима становится рядом с учителем, следя за дистанцией — расстояние между ними не сохраняется. Если Макеев захочет взглянуть на него, придется и корпус разворачивать, неудобно. А сейчас не стоит его видеть. Дети-то не поймут, а вот Артур Андреевич — запросто. — Давайте-ка свои вещи, — распоряжается учитель, — заодно позвоню вашим родителям, пусть привезут сменную одежду. Горло не болит? Не замерзли? — Дима нас сразу нашел, — пищит Аленка. — Не звоните маме! Пожалуйста! — Не звоните! — поддакивает Сава, сверкая испугом в глазах. — Да ладно, — Дима прислоняется к Артуру Андреевичу и негромко говорит ему на самое ухо; тот ощутимо вздрагивает, но отодвигаться некуда. — Пусть это останется секретом. Нам надо поговорить. — Понимаю, ладно, — бормочет учитель, все еще пытаясь отвернуться. Его плечи и спина очень напряжены, он всячески старается отвести лицо. Дыхание Димы на волосах его так раздражает? Волков с привкусом разочарования отступает. Артур Андреевич на него не смотрит, даже не оглядывается, говорит детям: — Побудете тут до начала урока? Мы сейчас вернемся. — Ла-адно. А почему вы такой красный? Он — какой?.. Артур Андреевич подталкивает Диму в сторону двери, и тому ничего не остается, кроме как шагать и выйти первым, слыша мягкий шаг Макеева за спиной. В коридоре шумно даже в ранний час, и единственные взрослые сворачивают к учительской — та не заперта, в ней ни души: все бегают по делам. Пропуская вперед учителя, Дима дверь плотно прикрывает, поворачивает защелку. У него есть странное ощущение, что сейчас к ним лучше не соваться. Личный разговор довольно-таки. — Что такое? — спрашивает Артур Андреевич, опираясь на один из столов. Только теперь он поворачивается к Диме лицом, но на нем непроницаемая маска свободной будничности. Дима включает свет, и учитель щурится; не давая ему отступить в тень, Волков делает широкий шаг и оказывается близко. Опускает голову, вглядываясь столь пристально, что учителю становится неуютно, и он отшучивается: — Что ты так смотришь? Я кажусь тебе симпатичным? — Да, — отзывается Дима, чтобы хоть как-то прекратить попытки Артура улизнуть. Тот замирает, что-то в его лице дергается, губы сжимаются. Юноша же тихо начинает: — Я все-таки не ошибся. Вы плохо выглядите. — Разве? Я вроде брился с утра, — неловко посмеивается Артур Андреевич. — Это из-за того случая с Мишей, да? — напрямик спрашивает Дима, практически припирая учителя к столу, на который тот уже почти сел. — Аленина мать говорила, что вы безответственный. Родители прослышали об обмороке? Или о... другом? — Насчет последнего не знаю, — вздыхает учитель, переставая отнекиваться. Понимает, что из захвата Димы ему не выбраться, а потому нет смысла пытаться. — Обморок наделал шуму. Последние две недели я ношусь с каждой семьей. Объясняю, что произошло. — Он потирает тремя пальцами переносицу, сдвигая очки. В этом жесте впервые проглядывает усталость. — Их можно понять: что за учитель, который не усмотрел за ребенком? Работа с детьми очень ответственна. — Вы не могли предсказать такое. Он не из-за вас болен. — Да, я это объясняю, и мне по большей части верят. Алена, да?.. С ее матерью я поговорю позже. То, что отличалось от обычного его вида, — утомленность. Должно быть, на работе она не проявляется: Артур Андреевич все так же энергичен, говорит с энтузиазмом, жестикулирует, а вот глаза у него запавшие, нутром Дима чувствует в нем изможденность. — Перестаньте себя изводить, — сквозь зубы выговаривает он. — Так нельзя, Артур. Человек перед ним, кажется, не двигает ни одной мышцей. Он не каменный, но создан словно из хрусталя, неподвижного, замершего мгновения. — Послушай... — мягко начинает он. — Нет, вы послушайте! Остальным, может, и не видно, но я все отлично вижу. Вы совсем измотаны! Прекращайте уже, надо беречь себя! — Дима переводит дух. Он сгибает руку, кончиками пальцев касается подбородка мужчины и чуть поднимает, вынуждая смотреть прямо на себя. Держит так бережно, будто касаясь ангельского крыла, и позволяет себе лишь мимолетно погладить кожу. Адамово яблоко на горле Артура Андреевича судорожно дергается, но он не выдает ни одной эмоции, превратившись в слух и ожидание. — Вы больше не курите. Это никак не выходит из его головы с той секунды, как физрук рассказал. — Да. — Правильно. Но плюете на все другое, доводите себя. — Дима заглядывает в светлые глаза. В кромке очков отражаются лампы. Они сияют бесшумно, весь мир затих, наблюдая. — Если у вас есть... мужчина, вряд ли бы он это одобрил. Светлые ресницы подрагивают. — У меня никого нет, — немного невнятно отвечает Артур Андреевич. — Ты ведь и сам знаешь. Дима поводит плечом. Он не может толком сказать, что ощущает по этому поводу, и решает не заморачиваться. — Просто давайте себе отдых, — распоряжается Волков. — И обращайтесь ко мне, если что. Я не просто так тут. Я хочу и могу помочь. — Спасибо, — произносит учитель и закрывает глаза, отгораживаясь. Приподнимает руку и на ощупь находит запястье Димы — то, которое еще касается его лица. Не убирает, а накрывает своей ладонью и слабо пожимает. Под пальцами Артура Андреевича бьется Димин пульс, отражая больше, чем то, о чем он сам догадывается. Болезненное напряжение немного спадает.
