Яблоня и вяз

выносливость.

      Артур всегда знал, что быть таким же, как все, ему не светит. Возможно, он таким родился, раз уж ни разу за столь долгий срок не почувствовал себя частью толпы. Сколько бы времени ни проходило, он просто не может ей соответствовать.       Раньше, правда, это его не волновало. Артур рос в семье, уважаемой в определенных кругах; единственное дитя обеспеченных родителей, часто занятых работой, он сам себе находил развлечения. Дворовые ребята его мало интересовали — все они были одинаковы, много придуривались, ничто не воспринимали адекватно. Артур же и в семь лет постепенно прощупывал мир вокруг, наблюдал закономерности, старался всему уделять внимание; соседские мальчишки и девчонки в своем безоблачном мире фантазий казались ему странными, как и он казался странным им. Артур участвовал в салках, классиках, простеньких детских играх, но предпочитал совсем другое времяпровождение.       Например, он читал. Много и запоем; папа научил его разбирать буквы еще лет в пять, а потом мальчик уже сам втянулся. Он с интересом листал книжки, рассматривал картинки, но все больше его взгляд привлекали ряды символов, за каждой строчкой — свой смысл, краткий рассказ через нарисованные звуки. Что дворовым байкам равняться на эти восхитительные истории! Не умея толком воображать войну или фантастические миры в играх, через чтение Артур находил к ним иной доступ. Мало понимал, но наслаждался много. Родители качали головами и почему-то хмурились, но мальчик не обращал на это внимания, сосредотачиваясь на желтоватых листах бумаги под витиеватыми переплетами.       Дом его семьи был двухэтажным, светлым и пропитанным ароматом жасмина, цветущего вдоль ограды. Занавески слабо колыхались, не препятствуя назойливо-дружелюбному солнцу, на кухне ворковала мама, папа на веранде курил, развалившись на потертом старом диване, пережившим еще бабушку. В теплые летние дни Артур сбегал в сад — самое лучшее место небольшого, но красивого участка Макеевых, там и пропадал, почти не вылезая из буйных зарослей. Сад заменял ему парк, площадку для игр и уголок для отдыха, и здесь всегда было хорошо.       Летом распускались цветы, и воздух звенел от их тяжелых ярких ароматов. Когда созревали вишни, Артур объедался ягодами до боли в животе, а затем несся к яблоне. Яблоня — большая, с широкими мощными ветвями, распростертыми во все стороны и опиравшимися на дом, словно старуха на свою клюку — была центром участка, его сердцем. Давно не молодое дерево, она была крепка и надежна. Красно-зеленые яблоки, кислые, что аж язык сводило, но с особенным привкусом — сердце сада предлагало свои дары, и Артур тянулся к ним с восторгом. Он забирался на широкие ветви, наблюдал за всем участком и соседними дворами, за черепичной крышей, под которой птицы свили гнездо; маленький мир Артура был отсюда хорошо виден.       — Почему ты не играешь с другими? — спросил его однажды папа. Он сидел в плетеном кресле с газетой в руках, смотрел поверх нее: глаза у него были такие же яркие и зеленые, как у сынишки, и он много щурился, даже надевал иногда очки в толстой прозрачной оправе.       — С ними скучно, — простодушно отозвался Артур, развалившись на полу и чирикая на кусочке бумаги пушистого круглого снегиря.       — Не ищи от жизни интереса.       Что он имел в виду, мальчик не понимал. Стоило оглянуться — и вокруг простирался полный интересных вещей мир; далекие дороги, красивые цветы, удивительные книги, даже соседи не казались такими скучными, если правильно смотреть. Разве могло быть иначе? Так что на слова отца Артур махнул рукой и побежал за сачком, бабочек ловить и рассматривать; ему было не до остальной реальности. Реальности для него не существовало, а если она и была — то та солнечная и прелестная, в которой он привык жить.       — Хлебнешь еще горя, — покачала головой мать, развешивая на заднем дворе, широкой площадке, поросшей короткой сочной травой, постиранные простыни. Ткань колыхалась на летнем ветру, вздымаясь птичьими крыльями, и в бесконечно белом Артур терял и заново находил себя. — Жить надо обычным, иначе больно будет.       — Кому больно? — не понимал мальчик, строя из деревяшек игрушечную крепость. — Мне не будет больно.       — Будет, когда поймешь, что так нельзя.       Почему нельзя? Сложную философию взрослых Артуру было не постичь, но уже тогда что-то всколыхнулось в сердцем предчувствием беды, защекотало перьями изнутри. Ребенок взглянул на мир вокруг глазами ясными, но не по возрасту серьезными, вдумчиво и пронзительно, как если бы пытался все разом понять — но у него не получилось. Мир все еще был огромен, а ребенок — мал. «Все хорошо, — решил про себя Артур, прикладывая к ровно стучавшему сердечку узкую ладонь. — Правда ведь?»       Свое детство он не запоминал. Оно проносилось пестрым, но тихим ветром вокруг, не затягивая в себя, лишь отражаясь в метках на дверном косяке и быстро сменявшейся одежде: «Растешь и растешь». В словах Артур искал что-то пытливо и старательно, без спешки, веря сердцем, что однажды отыщет; имена сменяли имена, дворовые ребята все еще ничего не значили, хотя Артур приглядывался и к ним с живым любопытством, и сам был им любопытен. Периодически он играл с ними; в школе появлялись и исчезали разовые приятели, с которыми можно было веселиться, но их лица размывались в памяти и теряли свою значимость, а голоса растворялись в общем потоке.       Артур никогда не чувствовал себя одиноким. Или просто не придавал тому значения. Вычитываемые в книжках истины не виделись ему чем-то страшным: ни ярой родительской любви, ни почитания от окружения ему не было нужно, вполне хватало имевшегося. Мальчик не расстраивался, если его не брали в какую-то игру, и не особо радовался, если чем-то выделяли. Он жил, как получалось, и каждая минута стоила себя; занимался тем, чем нравилось заниматься, не переходя рамки, и всех все устраивало. Будь он постарше, он бы спрашивал себя: «Правда ли я живу?» — но возраст скрашивался искренностью, наивная чистота светло-зеленых глаз отдавалась близ зрачков карими искорками, и время было понятным и простым, податливым, как ласковый котенок, и не кусало протянутые широкими объятиями руки.       Работой родителей Артур не интересовался: знал только, что на обеспечение дома хватало, да и на спокойную жизнь в небольшом городке. Мальчик не становился мишенью зависти, вокруг не умел собирать людей, и круг его общения сокращался по мере взросления. К двенадцати годам, например, остались рядом разве что пара ребят со школы и соседская девочка Машка — темно-русые волосы в двух косичках, круглые голубые глаза цвета безоблачной весны и привычка вешаться на Артура при каждом появлении того. Он плохо ее понимал: Машка постоянно прыгала ему на плечи, наряжалась на каждую гулянку как на показ мод, всегда лучисто улыбалась — только в глазах ее стояла незримая прохлада, как будто за солнцем пряталась луна. Луна выглядывала серьезностью, но осознанно Машка считала себя наивной милашкой. Артур ее к себе не приближал и не отталкивал, ему просто было все равно, да и Машке тоже, но она полагала, что все наоборот. «Как напрасно», — подумал однажды Артур, глядя, как девочка вертелась в новой пушистой юбочке.       Время шло, сезоны сменялись. Раз в год собиралась целиком вся родня — добрых человек двадцать, которых Артур приветствовал вежливо и нейтрально, не умея улыбаться понарошку и потому просто серьезно разглядывая приходивших людей из-под вороха светлых ресниц. Дяди, тети, двоюродные и троюродные братья и сестры, и в них Артур вконец путался, позволяя себе не обращаться к ним по именам и довольствоваться тем, что потерпеть шум надо лишь один день. День, ночь и следующее утро, когда будут разъезжаться, а потом его сад снова стихнет, и вновь будет слышен лишь шепот старой яблони. «Потерпи немного», — вздохнул про себя мальчик, забирая книжку и поднимаясь к себе в комнату, где собирался сидеть весь вечер.       Ему было двенадцать, он еще был ребенком, несмотря на ясность и проникновенное внимание взгляда — и не стал бы без причины становиться старше возраста. Взросление напало на него само, без предупреждения и коварно, в потемках, предавая совершенно. На новой встрече родни Артур поулыбался, вежливо всех приветствовал и скрылся у себя, норовя немного передохнуть: ему не нравились такие толпы. Опять до утра будут праздновать счастливое воссоединение, хотя в остальное время друг о друге едва ли вспоминают. Артуру не нравилось, и он предпочитал держаться в стороне.       В комнате он читал; стрелка часов равномерно скользила по циферблату, отмеряя ему сроки. Когда она остановилась, тишина накрыла пуховым одеялом — Артур же оглянулся лишь на знакомые тяжелые шаги: кто-то пришел.       Ночь стояла чёрная, густая, как чернила. Казалось, даже если разводить ее водой, словно застывшую дешевую гуашь, не получится убавить этой необъятной черноты. Лампочка перегорела, и парнишка стоял у окна, положив на подоконник локти: любовался глубиной неба, плотно укрытого бестелесными тучами, а потому без проблеска звезд. На чье-то присутствие он, нимало не сонный, но в некотором мечтательном настроении, отреагировал чутко. Ожидал родителей — иногда они заглядывали, проверяли, все ли в порядке — но, видимо, это был кто-то другой. Щурясь, в темноте Артур пытался различить черты, затем улыбнулся:       — Дядя? Ваша комната следующая.       Конечно, в такой-то темени легко перепутать. Дядя всегда был нестойким, от алкоголя у него голову вело, и он уходил спать прежде, чем ложились остальные. В этой смоле не сложно заплутать, вот и ошибся спальней. Стоял на пороге и пыхтел — широкоплечий, хоть и не высокий, мужчина с сильными руками, срывавший Артуру яблоки с высоких ветвей и таскавший на шее детишек со дворов. Артур уже отвернулся было, расслабленный и уже подумывавший о том, что не пора ли ложиться, когда дядя сделал шаг. В комнату, а не в коридор. Должно быть, что-то хотел уточнить, и Артур вежливо развернулся, готовясь уже отвечать на вопросы.       — Что вы?..       Он не успел задать толковый вопрос, вообще что-либо сказать не успел. Дядя сделал еще шаг — широкий, как и он сам, километровый такой — целиком накрывая тенью хрупкий костлявый силуэт мальчишки, еще не ступившего в юность. Артур задрал голову, округлились в непроглядном мраке глаза, тонкие брови изогнулись. «Что?» — екнуло в грудной клетке сердце, сразу рассылая онемение по конечностям; странное, липкое, как паутина, предчувствие беды стиснуло запястья — вместе с непомерно сильными руками дяди. Когда Артур ударился спиной о ковер своей комнаты, он еще не понял, что происходит. Только ойкнул, а затем вскрикнул, когда дядя придавил его к тому самому ковру своим немалым весом.       От него разило алкоголем за версту — душный, удушающий запах распущенности. Казалось, спирт окружал облаком, и Артур подавился выдохом, а затем не смог вдохнуть, когда мужчина быстро перевернул его на живот, снова вдавливая в пол.       — Дядя! Что вы делаете?!       Ответа не последовало. Первоначальный испуг сменялся паникой, затапливая по горло, вырываясь с восклицанием. Дядя прижимал немилосердно, жесткие пальцы шарили по юному слабому телу, и Артур заизвивался, забрыкался, пытаясь выбраться. Он ничего не понимал — что дядя делает, чего добивается, зачем это все? Только в голове стучало сердцебиение, отчаянием зная, что ожидает дальше, но не давая название своему ужасу, и от безымянности событий Артур еще больше пугался. Он попытался выкарабкаться, но дядя не дал; игнорируя возгласы, просьбы, мольбы, он нещадно прижал руки мальчика к полу, а затем второй ладонью сдернул штаны.       Это уже не было боязно. Стало страшно. Артур забился, как пойманная птичка, и тут уже закричал, хоть так пытаясь образумить — но образумить не получилось. Дикий, первозданный животный страх захлестнул с головой, каждая клеточка тела горела и звала на помощь. Алкоголь окружал дымным кольцом, и внезапная боль пронзила от самого основания — крик сменился чистым воплем, Артур засучил ногами, из широко открытых глаз слезы брызнули — его никто не отпускал. Дядя пыхтел, тяжело и гибло, под его весом прогибалась сама жизнь, хрупкая, тонкая тростинка — надежда на счастье, ломались вдребезги все чертоги. Артур плакал, звал, отчаянно звал на помощь. Слова не шли, не шли мысли, но он понимал, что происходит, и понимал, чему подвергается — только кричал все громче и отчаяннее, а потом перешел на всхлипы, сорвав голос, и дрожал под чужим, ненавистно пахнущим телом, неподъемным, немилосердным.       Дядя вдалбливался, словно в игрушку, бесчувственную куклу, от его пальцев на светлой коже растекались синяки, и зубы впивались в загривок, оставляя кровавые отметины. Артур рвался и изгибался, пытаясь уменьшить контакт, уменьшить объем навалившейся боли, и от каждого толчка чувствовал, как рвется что-то внутри, как обваливаются целые этажи. Кошмар не прекращался, не начинался и не заканчивался, он просто продолжался и продолжался; язык был прокушен до крови, Артур задыхался и не мог уже даже всхлипывать, когда дядя, протяжно всхрапев, отвалился, так и не выйдя. Завалился на бок прямо на пол, как усыпленный снадобьем медведь, такой же огромный над мальчиком с торчащими лопатками и прокушенным затылком. Артур лежал, распластавшись, и не мог дышать. Перед глазами стояла темнота. Он не сразу понял, что все закончилось, далеко не сразу смог вообще что-либо сделать. За окнами шумели радостные голоса, пьяные, восторженные, не слышавшие или не понявшие зов о помощи, и мир крутился вокруг равнодушный и беспредельно жестокий.       Артур тихо поднялся на четвереньки. Кровь текла отовсюду, при каждом движении бедер из груди вырывался сдавленный стон. Очень медленно, будто лишаясь в действиях всяческой окраски, ладонь коснулась загривка. Опустилась к ягодицам. Изнутри все жгло и выло, и Артура вырвало — прямо на ковер, который мама старательно нарекала не пачкать. Он так же на четвереньках, едва в силах ползти, отодвинулся в угол. Нашарил вслепую какую-то тряпку, подложил. Свинец в пальцах, но штаны удалось натянуть. Артур трясся, его колотило широко и безбожно, пересохшие разодранные губы слабо шевелились неотзвучавшими криками. Он смотрел в центр комнаты, где валялся сопящий сладостно мужик, когда-то травивший веселые байки и приносивший с собой гостинцы. Артур так и не заснул — неотрывно смотрел в черноту. Даже когда чернота рассеялась, уступая место утру, перед взором сломанного мальчика ничего не изменилось.       Его нашли на рассвете. Заглянув в комнату, мать обнаружила сразу двоих — развалившегося по полу своего брата и своего сына, забившегося в угол, неподвижно уставившегося запавшими огромными глазами в пустоту. Сморщенного и израненного, словно на живом все удары демонстрировали. Не реагировавшего ни на свое имя, ни на вопросы. Мать развернулась и убежала за остальными, Артур же не двинулся с места. Не двинулся и тогда, когда его тащили умываться. Его лицо — окаменевшее, превратившееся в мертвую маску всего за одну полночь, не дрогнуло, даже когда дядя пришел в себя. Он рыдал в голос, как младенец, стоял на коленях, лбом бился о землю, протягивал руки к Артуру и пытался его коснуться — но мальчик отшатнулся, словно от огня, и по-прежнему не произнес ни слова. Только из его истерзанного горла вырвался слабый всхрип. Дядя закрыл лицо руками, вцепился в волосы, словно пытаясь вырвать их с корнями, но Артуру было все равно. Он изнутри тлел. Боль отдавалась в каждом нерве и безостановочно стонала вместе с ним и вместо него — потому что внешне Артур был похож скорее на бумажную статуэтку, чем на человека.       Потом были бесконечные обсуждения. Тихими голосами, понижая тон, встревоженные шепотки заполнили дом до краев, не оставляя ни промежутка пустого — некуда податься Артуру. У него внутри все болит, внутри и снаружи, и он едва ходит, а темноты избегает, как страшного кошмара; дядя рыдает взахлеб за стеной и постоянно молится, а в чем смысл? Никакой Бог не ответил на крики Артура. Если этот Бог и есть, то он бессердечен и не придет на помощь, и спасение не подарит. Артур ютился по углам и грыз костяшки, чтобы не плакать. Глаза у него были сухие, только ресницы непрекращаемо дрожали.       Он ни о чем не думал. Что было, что будет, что сейчас. Горело настоящее, полыхали его бумажные страницы, календари обращались пеплом и развеивались в легких — когда пытался вдохнуть, этот пепел мешал и не давал хлебнуть чистого воздуха. Тело болело нещадно, изувеченное изнутри, тряпки сменяли тряпки, снова пропитываясь кровью, до туалета было не дойти. Отец отшатнулся с омерзением, когда мать попросила его отнести мальчика, так что она попыталась сама — Артур не дался, вскрикнув и сжавшись больше. Никто, никто, никто, не прикасайтесь! Уйдите! Артур закрывал шею ладонями, но не мог стереть метку, пробившую его насквозь.       Так слаб ребенок, так он жив трепетно и хрустально, стоит коснуться неправильно — все потеряно будет... Артур не помнил, сколько он просидел в комнате, как часто выбирался украдкой, ел ли вообще, но много пил и избегал всех людей. А когда стало попроще, когда смог выпрямляться без рези в низу живота, первый раз вышел к родителям. Они сидели на кухне, оба, по разные стороны стола. Перед ними паром тлели кружки с чаем. В комнате стояло густое молчание, даже дыхания не было слышно. Артур прислонился к косяку, и в тот момент он не был похож на ребенка, на взрослого, на кого угодно. На живого. Мертвая маска на мертвом лице, круги под потухшими глазами, равнодушие. И в то же время уголки губ изогнулись в первой посмертной улыбке.       — Что со мной теперь будет? — спросил он глухо, бесцветно. Ни страха, ни боли, ни тоски. Просто спрашивал. Но ответа не последовало: больше ему никто не отвечал.       Все вернулось на круги своя. Артур ходил в школу, сидел во дворе с книжками, не мешал приятелям лезть к себе с болтовней и играми, хотя не принимал в них участие. Он старательно учился, получал высшие баллы и похвалы от всех учителей, не отказывал в помощи одноклассникам или младшим, вел себя вежливо и спокойно, не впутывался в драки. Только одно изменилось, незаметно для других, но перевернув весь мир и вытряхнув его насквозь: пустота в его глазах, штиль там, где должны бушевать эмоции, отстраненность. Он делал все, как правильно, как его учили, однако не был собой — никем не был. Оболочка от человека. Ночь все забрала и не желала возвращать, и Артур просто двигался дальше, от ступени до ступени, не спотыкаясь, не выворачивая лодыжки: жизнь шла.       Для известной семьи репутация важна. Важнее, чем сын, пусть даже единственный. Если кто узнает, что наследник был так опорочен, превращен в грязное подобие человеческого существа, надо же, изнасилован — хоть это слово и не произносилось никем вслух — что будет! Крах всему авторитету, трудам, мнению окружающих. От них отвернутся, как от побитых собак. А так что? Ведь Артур Макеев ходит в школу, участвует во всем, куда позовут, в конкурсах побеждает, да и успехи его видны сразу, прекрасный ребенок, покорный, не грубит и не выбивается. Чего они добьются, если будут упоминать то событие? Ничего. Он не станет чище, он уже осквернен и испорчен до глубины души. Его и в церковь вести было бы бесполезно, и умертвлять на радость ангелам — ничего не исправишь. Пусть же этот отброс доживает, как хочет, и не портит больше репутацию родителей. Они его на свои деньги растили, а получили нож в спину. Отвратительно.       Артур терпел и молчал. Дома поселилась пустота, его шаги игнорировались. Ему оставляли еду, но стоило ему появиться на кухне, где собрались родители — они тут же уходили, и ел он в одиночестве. Давился холодной пищей, запивал водой, не в силах проглотить, и единственное доступное ему чувство из миллионного спектра звалось одиночеством; по краям кухни переливались тени, холода надвигались сплошной волной, как цунами возносясь над безликим городком. Артур рос, но не взрослел, уже переступив все мыслимые черты.       В классе он сидел равнодушным, отсранённым силуэтом. Не участвовал во всеобщей активности, избегал разгоров: ему всё казалось, что стоит кому-то приблизиться, как тот узнает страшную тайну и выкинет Артура обратно на задворки темноты. А он не переживёт. Легче не привязываться, чем привязываться и потом терять; сворачиваясь в холодной комнате калачиком, сминая простыни, Артур обкусывал ногти, а на следующее утро давился стылым завтраком и отсиживал назначенные часы в школе. День за днём. Единственное, что позволяло хоть так, с перебоями, дышать, — книги, в которые он погружался с головой.       Изменения произошли только в старших классах. Вернее, одно, но бывшее тотальным. Артур, всегда ютившийся в стороне, случайно поднял глаза — и потерялся в том, каким одухотворенным и озорным было лицо одноклассника. Он практически сиял, сражая наповал всех; идеально улыбался, идеально говорил, идеально общался. Он даже пробовал подружиться с Артуром, но тот сбежал, прижимая к груди сумку и едва соображая. Разум его пылал, чувства обострились, и смесь незнакомых чувств ядерно кипела, сражая наповал бывшее невозмутимым и разломленным сердце. Позже, погружаясь в себя, Артур поймет, что первая влюбленность его раны вовсе не залечила. И не растравила. Она просто на какое-то время залила магмой трещины и язвы, причиняя боль, а затем схлынула, как снесенная более мощной силой — в данном случае полным безразличием к себе.       Артур плакал впервые за много лет, уткнувшись в подушку и не позволяя ни звуку хриплому вырваться из западни комнаты. Он плакал отчаянно, подвывающе, от приоткрытого искаженного рта тянулась ниточка слюны, слезы обжигали щеки и леденели на ресницах. Он плакал, потому что желание, которое в нем пробудил одноклассник, было непосильно тяжелым, неправильным и лживым, и такое надо испытывать к девушкам, и уж тем более не такое болезненное. Это из-за дяди? Неужели из-за него? Нет, это часть Артура, это чернила его внутреннего мира, разлагающий яд — это его собственное. Он изначально был в корне неправильным. Холодом прошибало: не ему дядю винить. Артур ничем не лучше. Он — урод. Он не должен существовать.       Затем накатил страх, и он трясся в кровати. Поднялся, на подгибавшихся ногах дошел до комнаты родителей, не заглядывая, не стуча. Прислонился лбом к двери. Впервые за годы более-менее живые глаза, хоть и заволоченные плотным коконом тьмы, и косо стриженые прядки русых волос. Зрение начало падать лишь недавно. Он еще не сходил за рецептом на очки.       — Мам, пап, — позвал он тихо, зная, что не ответят, но все еще самым уголком сердца надеясь. — Я влюбился. В парня.       Произносить это было страшно. Почти так же, как видеть падающего над тобой на колени рослого знакомого мужчину. Страх неискорененный, страх неприятия; сказать самому себе, что он ошибка, что он отвратителен — но Артур иного выхода не видел. Он не видел вообще никакой дороги, в порыве поиска молил, чтобы хоть признание в чем-то помогло. Страшно. Страшно. Страшно. Он не хотел быть таким. На нем и так крест, а теперь этот крест въелся до основания и никогда не забудется, потому что стал фрагментом его сущности.       — Чего еще ждать от оскверненного.       Эти слова донеслись из-за стены, различимые и отчетливые, и прибили Артура к месту. Как колья вошли в ноги, навек закрепляя его в земле. Как стрела влетела в сердце, всаженный заточенный нож. Мир полетел каруселью, уплывая в темноту, а Артур все еще стоял у родительской спальни без права войти и смотрел вниз. На свои дрожащие руки. На ледяные кончики пальцев, которые, казалось, никогда не согреются.       Артуру было семнадцать. И он думал, что лучше бы умер в тот момент.       Но у него не получилось. Не вышло, не сумел, не справился. Кружка летела на пол, выроненная по оплошности, и голова кружилась, и Артур поднял широкий осколок, кровавя пальцы — но не смог. Приложил к запястью, морально готовый рвануть, но тело подвело его и остановилось, так и не зачерпнув жизнь, несмотря ни на что бившуюся где-то под кожей. Еще немного — и он бы открыл Вселенную. Еще немного — и он узнал бы, есть ли под оболочкой хоть что-то живое. Но он разжал пальцы, и осколок разлетелся в мелкие частицы, пылью просеявшись в половицы пола. Артур смотрел на тонкую жилку на предплечье, синеватую, хорошо заметную. Запястья с выступающими косточками. Худые руки с узловатыми пальцами. Он вообще худой, потому что никогда толком не ест. И улыбаться не умеет.       Артур медленно вздохнул. Встал, прошел в ванную. Достал расческу, бритву, зубную щетку: раньше он пользовался ими по привычке, но теперь впервые взял в руки осознанно. И стал методично приводить себя в порядок, каждый лоскуток тела, каждый участок и конечность. Это не было заботой о себе, но стало началом ритуала, позволявшего ему хоть немного восстановить силы. Не очищаться, но становиться чище. Аккуратнее. Артур погладил все рубашки, научился складывать их без вмятин, прибрался в комнате. Он ни о чем не думал и мало о чем желал. И просто старался дышать. Следить за тем, чтобы вдыхать и выдыхать, потому что без усилия об этом забывал.       Он учился улыбаться. Стоял перед зеркалом и дивился тому, как могут разниться выражения лица и глаз: хотя выдавать улыбку получалось без особого труда, зрачки были ощутимо укрыты тенью, которую никак не удавалось погнать. Артур старался. Даже начал говорить с одноклассниками — понемногу, не затрагивая личное. Он силился подняться на тот же уровень социализации, хоть как-то реанимироваться. Страх накрывал с головой, стоило кому-то коснуться, но Артур сжимал зубы и терпел, приучая себя, как дрессирует хозяин питомца. Все нормально, все нормально. Они — нормальные. Это он больной, а они — нормальные, и это им стоит его бояться, а не ему их.       — Куда ты поступаешь, Артур? — щебетала Маша. Соседская девочка все еще вертелась вокруг, глядела снизу вверх с обожанием, и прогнать ее рука не поднималась. Маша, в конце концов, адекватная здоровая девушка, невежливо ее отсылать. К тому же, раз она другого пола, ее не затронет Артуров внутренний яд. Он надеялся на то.       — Подальше отсюда, — и он назвал город, не видя смысла скрывать.       — Ой, тогда я тоже! И там мы обязательно снова встретимся, да? Обещай!       Он вложил все силы в учебу. Учиться было просто: запоминать новое, повторять прежнее, связывать одно с другим у Артура выходило на ура. Он все-таки юность провел за книгами, хоть чему-то, а научился, и потому без труда сдавал все работы. Прошел вступительные испытания с достоинством. Он пока не знал точно, чем хочет заниматься, и поступал на филологическое направление — гуманитарные науки всегда шли легче остального. Новый город был совершенно незнакомым, здесь не было ни души прежних, и Артур вдруг расправил плечи. Собрав немногочисленные вещи, переехав и привыкнув к общежитию, он внезапно понял, что это шанс. Не исправить себя — подсознательно понимал, что это невозможно. Но хотя бы построить линию поведения так, чтобы никого не затрагивать.       И Артур стал общаться с людьми. Понемногу, начиная с соседей по комнате — шумных, но довольно славных. Он никому не открывался, ни с кем не сближался, но становилось проще. Оказалось, человеческие лица легко читать, а предугадывать следующий шаг — все равно что играть в шахматы, и Артур быстро вошел в круги студентов как доброжелательный, приятный юноша. Может, он и был приятным. Улыбался уголками губ, разговаривал красиво и не слишком мудрено, вежливый, откликается на просьбы о помощи. И не важно, что он худой, как смерть, что под глазами его часто круги, а ногти обгрызены до крови. Не важно, что никто не знает ничего о том, откуда он родом, из какой семьи, есть ли у него друзья. Не важно, по сути. Он просто есть такой прямо сейчас, и такой Артур всем нравится.       «Это правда мое лицо?» — размышлял он иногда, заглядывая в зеркало. Артур вытравил темноту из глаз, закрасил ее всеми оттенками зеленого, какие нашел, и старался вытеснять из жизни в том числе, и все-таки сердце сжималось неправильностью. Так не должно быть. Но он не знал, как должно, так что пустил ситуацию на самотек. Рядом с людьми он, по крайней мере, переставал зацикливаться на себе, и это превратилось в своеобразное спасение.       «Прости меня», — шептал он через сны и дремы, в забытьи. Не зная, перед кем извиняется. Будто бы перед собой. Но прощения получить было неоткуда, как и спасения — они оба оставались недостижимой мечтой, все погружающейся в бездну. Артур хорошо улыбался и хорошо говорил, но порой был уверен, что мертв. Мертв с той минуты, когда под покровом ночи его обволок запах спирта. С той минуты, как тем же утром открыл глаза.       С родителями Артур не общался, а потому приложил все усилия, чтобы стать независимым. Он подрабатывал в соседнем детском саду, затем — в начальной школе. Дети его обожали: они как проницательные зверьки отзывались на его боль, не обращенную вовне. Как будто благодаря страданиям в Артуре родилось интуитивное умение согревать и утешать. Сам он, до воя одинокий, израненный и убитый, отдавался до капли, чтобы такое же не чувствовали дети, и те чувствовали его поддержку и самоотверженность — любили его бескрайне. Взрослые часто удивлялись, как молоденький студент, вроде с виду хрупкий, умудряется сладить с оравой бешеных малявок, но Артур в том трудностей не видел. Не в силах позаботиться о себе, он заботился о малышах, и те отвечали безграничной привязанностью.       Отучившись курс на филолога, он перевелся на учителя начальных классов. В конце концов, если он умеет хоть что-то, надо этим пользоваться. Теперь Артур посвящал время учебе не из будничной необходимости, а с внезапно загоревшимся желанием, энтузиазмом, радостью. В нем бурлила энергия, пробуждая все то человеческое, что но годами считал потерянным. Артур улыбался искреннее, жалел искреннее, поддерживал искреннее. Он всерьез относился даже к незначительным проблемам подопечных, у которых проходил практику, помогал, чем мог, даже с родителями детей общался, чтобы лучше ситуации понимать. Школьники ходили к нему счастливые, наперебой здоровались при встрече. Иногда он приносил гостинцы, не пытаясь подкупить малышню, но из честного желания их повеселить. Чистые, незапятнанные души. Иногда накатывал страх, ведь Артур среди них был оскверненным, запачканным с головы до ног, неужели не опасно? Однако он умел укрощать свою испорченность. Держал глубоко внутри и не давал прорваться. И дети об этом не знали, и никто не знал — прошлое оставалось под замком.       Даже если ему все еще было бесконечно больно, Артур того не выдавал.       А одним летом к нему подошёл старшекурсник и предложил переспать. Просто потому что «меня не привлекают женщины, да и тебя, походу, тоже, а у тебя красивая мордашка». Артуру никогда не говорили, что он красивый: здраво оценивая собственную внешность, он справедливо полагал, что вполне обычный. Но тот парень смотрел на него с робостью, несопоставимой с наружной бравадой, и ему тоже было страшно. И он тоже был ошибкой, но думать в таком ключе не получалось. Как будто дефектный тут только Артур, какое лицемерие. Он провёл рукой по своему лицу, задержав на пульсирующих губах. Затем взял за руку того парня. Кивнул.       Мерещилось, что мир падает. Всё было лживо и неправильно, так нельзя, нельзя, нельзя! Но Артур позволял раздевать себя, расстёгивать и скидывать рубашку, брюки, обувь, целовать грудь и живот. Только к загривку запретил прикасаться. А в остальном перехватывал и учился в ответ. Порочное, злостное удовольствие подчиняло тело, оставляя разум пустым, и отрешённый взгляд устремлялся в потолок. Артуру не было важно, какая у него в сексе позиция и что он будет чувствовать. Он старался принести партнеру ответное удовольствие, сам подергиваясь иногда от приятных ощущений, но по-прежнему ничего особенного не было. Звезды с неба не падали. Пропасть раскрывалась вокруг скалящейся пастью, и Артур думал, что прогнил насквозь.       Тот парень исчез после двух-трех раз. Ни имени его, ни внешности Артур не запомнил. И ничего о нем не знал, как и тот парень — об Артуре. Краткие несколько встреч исключительно ради физического удовлетворения, не так плохо. Мужчины не любят мужчин. Но могут использовать. Артур продолжал свой путь, неся тысячи печатей на сердце, и терпел одиночество, сливаясь с ним в единое целое.       Потом приехала Маша. Настойчивая, яркая и надоедливая, она вертелась вокруг еще активнее. Она считала, что любит Артура, хотя не была с ним толком знакома: несмотря ни на что, на годы соседства, Артур ей душу не открывал. Только теперь, вконец измотанный чужим вниманием, остановил и схватил за плечи, заглянул в глаза:       — Пожалуйста, Маш, перестань. Я не смогу полюбить тебя. Я предпочитаю мужчин, понимаешь? Я не такой, как ты и вообще все. Вы спите со своим полом, а я так не могу. И тебе счастья не принесу.       Маша смотрела на него круглыми, но не испуганными глазами. Кажется, она вообще не поняла суть проблемы.       — И ладно, — мягко и тихо отозвалась она. — Ладно. Не надо со мной спать. Артур, просто будь со мной. Я очень хочу быть с тобой. Давай поженимся. Клянусь, тебе не нужно в меня влюбляться или делить постель.       Её слова дышали честностью, и Артур сокрушенно понимал: не отступится. Она как безумная, как зациклившаяся на одной идее и не желаюшая ее отпускать. Ребенок хватается за любимую игрушку, не зная, что однажды привязанность обернется ранами. «А не все ли мне равно?» — мелькнула мысль, и Артур, медленно выдохнув, отпустил девушку. Пусть сама решает и сама потом исцеляется. Он предупредил — на том чисто.       Они поженились, и ходившие было шутейки про «неприступного Макеева» развеялись.       — Разве не здорово? Теперь все считают тебя нормальным человеком, — улыбалась Маша, не подозревая, что слова ее копьями вонзаются в сокровенное и пробивают легкие насквозь. Артур кивал, не отрицая, недоумевая, почему так тяжело. Жаловаться было не на что: статус женатого среди студентов был практически похвалой, Маша была славной супругой и всегда прислушивалась к его просьбам, и они делили быт по расписанию и постель по ночам. Без прикосновений. Просто спали в одной кровати, и хотя Маша часто вздыхала в темноте, ничего не требовала. Артур предупреждал, что ничем ей не отплатит. И хотя за месяцы он не раз давил на себя, пытаясь взглянуть на нее как на женщину, как на потенциально любимую женщину, не получалось. К девушкам он и впрямь был равнодушен. Тело оставалось холодным, а голова не туманилась. Отродье.       Ориентация — не выбор. И хотя Маша долго держалась, однажды она таки сумела это понять; по крайней мере, открыла на то глаза. Это ударило, и ударило очень сильно. Они всю ночь сидели и разговаривали: Маша все спрашивала и спрашивала, Артур отвечал, рассказывая во всех деталях то, что никогда бы не рассказал при свете дня. Он объяснял, что его влечение к мужчинам аналогично обычному к женщинам. Что он не может себя переделать. Что он об этом говорил и что Маше не стоит быть рядом с таким испорченным существом. Ничто из этого Маша не отрицала. только становилась все серее. И хотя она не назвала его ошибкой, в ее взгляде это читалось яснее ясного. На следующий день они пошли оформлять развод, а затем разошлись в разные стороны и больше не виделись.       Знакомым Артур сказал, что они не подошли друг другу. Они поверили и пожелали ему в следующий раз встретить по-настоящему родную девчулю. «Чтоб была брюнеточка и с хорошей фигурой», — пошутил приятель. Об Артуровой ориентации никто из них не знал, а об изнасиловании не слышал, кроме родни, никто живой на планете.       Дальнейшие годы превратились в одинаковое и стабильное существование. Менялось по сути мало: Артур по-прежнему ни с кем ничем не делился, все сильнее замыкаясь, но при этом выработал идеальную тактику общения. Ни с кем не спорил, мягкостью и вежливыми манерами поворачивал острые темы в другое русло, был в целом положителен и приятен. Работе с детьми он отдавался всей сущностью, старался быть для них лучшим примером учителя, справлялся даже с трудными ситуациями. Пару раз переезжал, мотаясь по съемным квартирам, но место работы старался не менять. Постепенно поколения, которые он взращивал, сменяли друг друга. Классы за классами. Всех бывших подопечных Артур запоминал, бережно хранил в сердце — они все же были его единственным утешением в беспросветной мгле одиночества. Да, он привык. Смирился. Научился жить и чувствовать один. К тридцати годам выглядел бесцветно и спокойно, как затерянное в далеких лесах озеро. Носил чистый костюм и очки и ничем не выделялся. Даже ногти грызть перестал, просто стриг очень коротко. Вечерами долго засыпал, а по утрам долго вставал. Ночи казались бесконечными.       Памятуя о его поддержке и доброте, однажды заглянул прежний ученик. Теперь, в средней школе, он проходил логичный период полового созревания, а потому проще было определить, что же с ним так или не так. В нынешнюю пору, когда информация была доступна и открыта, легко было что-то о себе узнать, да и в отношении общества стало чуть больше принятия. Во времена детства Артура то, что считалось немыслимым, встречалось активнее, больше проявляло себя.       — Артур Андреевич... — Мальчишка мялся в дверях. Поднял полные страдания и смущения глаза и выпалил на одном дыхании: — Кажется, я гей. Артур Андреевич, это совсем плохо?       Они были совсем непохожи, но рядом с материальной фигурой парнишки Артур видел и другой силуэт, прозрачный, как дождевая вода. Призрак стоял, прислонившись к косяку одним плечом, положив ладонь ниже затылка, на загривок. Смотрел печально и вопрошающе. «Когда ты меня уже забудешь? Это уже прошло. Все смыто кровью и слезами». Но спасения нет, а потому нет и ничего другого. Когда тело жаждало разрядки, пусть редко, но такое случалось, Артур без особого труда находил связь на одну-две ночи, но в остальном ни с кем на почве ориентации не сближался и не разговаривал. Читал в интернете, следил за развитием общественной свободы, но все-таки не вмешивался. А этот парнишка... так и сломаться может. Отнестись к себе как к проклятому, тогда как от него ничего не зависело. Да, Артур не сложился нормально, но сама по себе ориентация — не грех.       И Артур говорил с учеником долго, объяснял, что тот не ошибка, что тот ценен и важен, что кого он в постели предпочитает — последнее дело. Люби, влюбляйся, живи. Только крест на себе не ставь. Беседа затянулась надолго, но по ее итогу Артур чувствовал упоительный покой. Свет в ладонях. Словно он сумел еще кого-то выручить, словно спас. Пусть хоть кто-то не огребет от собственных иллюзий.       Пусть так...       Потом по школе пошли слухи. Не подкрепленные доказательствами, хотя в корне верные: Артур действительно был геем. Признать это оказалось сложнее, назвать себя так — что проклятие, но все равно, все равно... Быть геем — одно, это не плохо и не грешно. Быть Артуром, какой он был и есть, — другое. Он продолжал улыбаться, говорил вежливо и нейтрально, но слухи разъедали плоть. Он не домогался учеников. Никогда. Но столь малая капля требуется скучающим, чтобы начать строить выдумки. И проще было уйти, вытерпеть, как Артур всегда делал.       Так он оказался в пятой школе, покинув прежнюю. Блестящие рекомендации помогли без проблем устроиться, и в целом работа не отличалась от прежней. К новому коллективу Артур привыкал, его никто не трогал и не шептался за спиной. Он ведь бесцветный. Бесцветный и заклейменный, и далеко за светлой зеленью глаз скрыто множество непереваренных эмоций, спрятанных не только от других, но даже от самого себя. И Артур существовал дальше, улыбался и лгал каждым вздохом, что у все хорошо.       А потом появился Дима.