Яблоня и вяз

победа.

      На шипящую сковородку, поверх уже поджарившегося бекона, Дима разбивает яйцо. Он все еще не хочет ни о чем думать и одновременно думает обо всем; в голове ликует, переливаясь, калейдоскоп, не режущий глаза, масло булькает и пытается задеть своим жаром, не подозревая, что жара в Диме достаточно. Не только на сегодня, на множество дней вперед. Может, до самого конца, пока не опустится гробовая доска. Таким серьезным Дима себя еще не помнит и потому не сомневается.       — Что ты делаешь? — удивленно звучит голос со стороны. Артур в домашней одежде, у кофты широкий ворот — шея и ключицы его украшены диковинными цветами, алеющие засосы выглядят до странного манящими, с трудом удается отвести взгляд. На плечах лежит полотенце, но мужчина уже обсох. Смотрит с расслабленным любопытством.       — Готовлю обед, — сообщает Дима деловито. — Чем вообще питаешься?       — Я умею готовить.       — Просто этого не делаешь, — беззлобно, но с укором склоняет голову парень. — Ладно... Эм-м, все нормально?       Девушки это девушки. Они хрупкие и ломкие, как бабочки, но в постели способны на многое, сама природа располагает. Должно быть, с точки зрения эволюции геи не есть норма, однако Дима не ощущает ни стыда, ни сожаления. Обоюдное влечение — это не зло. Обретя Артура, он обрел больше, чем было бы с любой женщиной или любым другим мужчиной, и вопрос не в поле, а в человеке. Только вот тело — вопрос важный, и Дима надеется, что не зашел слишком далеко.       Макеев ерошит волосы на затылке и чуть улыбается. Он снова в очках, но стекло больше не становится преградой, его взгляд ясно виден.       — Не беспокойся, — легко отзывается он. — Я все же более готов к такому и...       Что-то в его лице дергается, выдавая с головой, и даже Волков, который умудрился пропустить все намеки на взаимное чувство, в этот момент правду понимает. Брови ползут наверх, освещая лицо изумлением, и Артур ежится, точно уже жалеет о сказанном. Дима проглатывает тщательно щекочущий горло смешок, чтобы ненароком не задеть, и выдает:       — Ты у меня не только в безобидных снах участвовал, знаешь?       Артур глядит на него — и заходится смехом. Ничего особенно смешного, но радость распирает грудную клетку, и в ореоле солнечных лучей мужчина кажется еще ближе, еще свободнее, стираются все границы и рамки, сметаются заливистым искренним смехом. Нет разницы, на сколько лет он старше и какое у них разное прошлое, если будущее будут строить вместе, и менять друг друга еще придется, выгонять друг из друга темноту, затаенные страхи, ломать отношение к себе — все это будет долго и трудно. И будет стоить того. Дима выключает плиту, зорко наблюдая за мужчиной, и сам не может не улыбаться. Он не знает, что хорошо смотрится с улыбкой, полной откровенной теплоты, и не скоро узнает, что единожды увидев эту улыбку, забыть ее Артур уже не смог; вряд ли скоро поймет, сколько сил требовалось Артуру, чтобы не проронить в незначительные касания всю горячую нежность, сколько он сделал на самом деле, защищая для всех безнадежного ученика. Он обо всем услышит потом. Сейчас вспоминается вещь немного своевременнее.       — Я кое-что не сказал сразу, — начинает Дима. — Когда ты рассказал... свою историю. Помнишь, когда потом пересеклись во дворе? Так чего ты на самом деле ждал?       Мужчина проводит ладонью по лицу, будто стягивая липкую паутину.       — Надеялся так ограничить себя, — вполголоса признается он. — Если бы ты отвернулся тогда, я бы точно не сорвался.       — Думаешь, я бы отвернулся? И... — Не получается не добавить: — Сорвался бы — уже тогда?       — Преуменьшаешь масштабы катастрофы, — Артур горько усмехается. — Меня так сильно влекло к тебе, что казалось, хребет сломается. Сорваться ничего не стоило. И нет, ты бы не отвернулся. Но твое отношение должно было как-то измениться, и я надеялся, что в плохую сторону.       И в то же время боялся, что Дима его возненавидит. Потому что грязный, потому что испорченный, потому что на нем уже оставили печать. Все эти доводы читаются слету, нет нужды их озвучивать, остается только вздохнуть. Выстраиваются цепочки выражений, и Дима говорит:       — «Я не скажу, что все в порядке, но я предприму все, чтобы так было», — вот, что я тогда пытался сказать. Но сразу как-то не сумел. — Он встречается глазами с Артуром, не двигаясь, но и не напрягаясь. Его задача сейчас в том, чтобы хоть в этот раз правильно передать чувства. Чтобы хоть теперь объяснить то, что на сердце: — Мне не все равно, что было у тебя в прошлом, потому что все это сказывается сейчас. Ты весь изранен, Артур. Если я буду знать, где твои раны, я непременно помогу их залечить. Мне не плевать на тебя. Мне тоже больно.       В Артуре боли целые океаны, переливаются и кусают скалы зубцами волн, и в Диме тоже горя много — но оно уже не так значимо. Дима знает, что Артур приложит все усилия, как поступал вплоть до этого момента, чтобы из черной свирепости вытащить хоть обломок надежды, что-то, с помощью чего Дима смог бы жить, а не существовать. Настала очередь Димы нагонять его и чужие шрамы латать, страдать с ним, вместе с ним и вместо него. Однажды они снова пойдут вровень, и любая беда будет делиться сразу на двоих — а сейчас надо лишь найти способ помочь.       Дима раньше не защищал никого, кроме себя. Теперь же все иначе.       — Тебя никогда не любили, — произносит юноша совсем тихо, проникновенно. — Никогда не защищали. Понимаю.       «Можешь уже отпустить мою руку». Едва закончившийся дождь, далекий спальный район, спокойное принятие на лице, а за маской извечной улыбки — глубинное нежелание отвержения. Десять тебе, двадцать или тридцать, у тебя все равно есть страхи и то, чего не желаешь, и так или иначе будет больно соприкасаться с ними, а если соприкосновение никто с тобою не разделит — еще тяжелее. Всегда один, всегда самостоятельно, ни к чему не привязываясь и ни на кого не надеясь, отставив мечты, чтобы не ранить и без того изломанного себя. Одиночество сомкнулось плотным коконом, из него и выглянуть-то тяжко, а тут во внимание попал кто-то, к кому тянет невыносимо. И кокон еще есть, и одиночество еще морозит кончики пальцев, но теперь еще и жгучее «невозможно» разъедает.       — ...Впредь это буду делать я.       Ладонью скользит по щеке и снимает очки. Артур не двигается, но неестественное нечто в его осанке, и стоит лишиться стекляшек перед глазами — виден предательский блеск в уголках. Дима прислоняется лбом ко лбу и все еще смотрит взором, полным сдерживаемой грозы, зверь на дне зрачков опускает голову и смиряется, только перед этим человеком, которого признает. Единственную искру Дима ловит большим пальцем и смахивает. Пришло время Артура принимать. Он того заслужил.       — Как-нибудь я побуду снизу, — усмехается весело юноша, разбавляя атмосферу. — Не надеешься ведь, что на этом закончим? Я слишком долго терпел. Да и ты тоже. Что ты там говорил про «порывистость» и «бешеный темперамент»? Вот и научишь сдерживаться. У меня крышу от тебя сносит, контроль никудышный.       Артур посмеивается и целует его в уголок рта. Его счастье цвета весны и пахнет теплом любимого человека.       Солнце печет вовсю, дворы медленно и верно покрываются листвой, словно город вспомнил вдруг, что в нем полно деревьев. Под ветерком колышется трава, канавы поросли одуванчиками, и зелень повсюду шепчется, вуалью укрывает рваные раны, вокруг окаменевших шрамов разрастается. Дима подставляет солнцу лицо, воспоминаниями на коже греют прошлые поцелуи, будут еще новые, от этого понимания сердце бьется чаще. Артур теперь принадлежит ему — насколько может вообще принадлежать кому-то, кроме себя.       Конечно, возникнет много нюансов, легких неурядиц, со многим придется столкнуться — но это жизнь. Это нормально. Вряд ли Дима однажды встанет в один ряд с другими людьми, но бросать бессмысленные угрозы он боле не намерен. Волков сам по себе — вызов обществу, но сражаться против него не будет. Он будет просто жить. И, если получится, будет счастливым.       В квартире, куда столько раз Дима возвращался, тоже светло, но пахнет грозой. За толстыми стенами, пронизанными венами грехов, облачка скапливаются лишь у самого горизонта — но в доме всегда пасмурно. Заходя, Дима чует это, пробует на вкус и удивляется мысленно: а ведь от него так же пахло, он был таким же. Сейчас-то что, сейчас осталась мрачность, гроза и черные молнии, но ненависти и чистоты, на которых держалось присутствие Димы в этом доме, больше нет. Он чуть не спотыкается, поняв это, и недоверчиво оглядывается.       «Я не уходил раньше, потому что не мог. А что теперь?..»       — Явился, — могильным звучит голос со стороны, и парень оборачивается неспешно и спокойно. Отец выглядит таким слабым. Презрение, ненависть и побои — все, на что он способен, насилие оправдывая верой. Он ни разу не попытался поднять голову, выбраться из своей черноты, не затягивая в нее других. Да уж, с родителями Диме не повезло. Зато повезло с человеком, который стал гораздо, гораздо дороже.       — Явился, — невозмутимо говорит сын, ища в ледяных глазах отца хоть толику человечности, но там пусто. Некоторые уже безнадежны, но... «Никогда не отрекайся от людей».       Во всех подробностях Дима видит, как замахивается, поднимаясь, широкая костлявая рука; ладонь раскрывается птичьим крылом, вытягиваются пальцы с лишь им слышимым криком. Воздух рассекается плавно, как масло ножом, подрагивают прочие очертания, удар имеет направление. Дима реагирует осознанно, перехватывает за запястье, обжигая ладонь контактом, и движение резко прерывается. Реальность изумленно замирает. Темные глаза смотрят в голубые.       — Нет, — чеканит парень ясным тоном. — Больше ты меня не ударишь.       Отец не вырывает руку, глядит пристально, с недоумением, будто перед ним внезапно вместо дьявола возник какой-то едва знакомый человек. «И почему я позволял ему бить себя? — думает в замешательстве Дима. — Потому что тогда мог оставаться в этом доме?» Он выпускает чужое запястье, и рука обвисает безвольно, как частица тряпичной куклы. Как глупо. Ни слова больше не произнесено, и Дима просто возвращается в свою комнату. Смотрит на голые стены, на серую мебель, темные углы и неторопливо размышляет, что уже можно понемногу искать другое жилье. Телефон вибрирует в заднем кармане сообщением: «Все в порядке?». Как будто Артур почувствовал.       Учеба идет, идут часы в душных кабинетах, которые не получается нормально проветрить. Дима включился в школьные будни с опозданием и особого удовольствия в них не находит; некоторые предметы все еще безжалостно игнорирует, появляясь, чтобы написать контрольные, и вместо них проводит время в началке. У второклассников тоже есть оценочные работы, но относятся детишки к ним куда проще, чем ожидалось.       — Они должны воспринимать контрольные как подведение итогов, а не испытание, — рассказывает Артур, когда они остаются в кабинете вдвоем, отмечая красными ручками ошибки и правильные ответы. — В средней школе уже начнут давить, но я все же надеюсь, что они вырастут с нормальным отношением к оценкам. Современные подростки сильно прессуются из-за этого.       — Побольше бы таких учителей, — вздыхает Дима, перекладывая исписанный лист бумаги. Усмехается искристо: — Хотя у меня вот такой есть.       Артур смотрит на него с выражением «что за дурачок», но совсем ласковым. Они сидят друг напротив друга, старшеклассник — за первой партой, учитель — за своим столом, и когда Макеев протягивает новый лист, пальцы неизбежно соприкасаются. Оба замирают, не торопясь развести руки, и лист опускается на край парты, позволяя пальцам переплестись.       — Отец больше не притронется ко мне, — произносит юноша.       Артур полон печального волнения:       — Ты уверен?       — Да. — Приятно видеть их соединенные ладони, снова маленькое слияние. Дима любуется без зазрения совести, а сам продолжает: — Все равно после экзаменов хочу свалить уже. Все, что я мог сделать для него, я сделал. Не хочу больше иметь с ним ничего общего.       — После экзаменов? — задумчиво протягивает Артур.       — Да. Надо же как-то на ноги встать. Работу найти, хотя бы на лето.       Мужчина слегка хмурится. В классе солнечно и ярко, и силуэт учителя давно бы слился со стенами, идеально им подходя, если бы не выделялся так в глазах Димы. Наконец, губы размыкаются:       — Не торопись так. Ты успеешь еще помучиться со взрослой жизнью, не приближай ее наступление. К тому же, у тебя будет учеба, надо сосредоточиться на ней и не изматывать себя. — В нем мелькает какое-то секундное смущение, но говорит он невозмутимо: — Когда будут нужны деньги, можешь обращаться ко мне. Не то чтобы много накопил, но на себя я не особо трачусь.       — ...если я буду работать, мы будем видеться еще реже, да? — Дима с воодушевлением понимает, что Артура эта правда задевает: он морщится, сам себя коря. Правда, дальнейшие слова приходят неожиданно.       — Разве что если не будем жить вместе. — Повисающая тишина огромна, и мужчина, вздрагивая, ускоряется в речи: — Ты не подумай, это так... Может, потом, и это совсем не обязательно. Тем более, если ты не хочешь...       — Хочу! — не дает себе промедления парень. Он склоняет голову чуть набок; пряди щекочут лоб. — Погодь, ты ведь серьезно думал об этом? Ты хочешь жить со мной?       Даже голову кружит. Дима знает, что хочет видеть и слышать Артура постоянно, но мысли о совместной жизни как-то в голову не забредали. Они и парой-то стали считанные дни назад, раньше об отношениях и речи не шло, а тут вдруг оказывается, что Макеев всерьез рассматривал этот вариант. Сердце согревается и в венах пульсирует. Артур прикусывает губу изнутри, но больше не прячется.       — Да, — вымученно признается он. — Я думал об этом. Но раньше я ни с кем не жил, и вообще, ты не обязан следовать моим эгоистичным желаниям. Ты еще совсем молод. Вопрос твоей свободы меня беспокоит, запирать никуда не хочу...       — Это не «запирать», а «делать меня счастливым», — улыбается Дима широко.       — Ничего страшного, если не хочешь.       — Вот упрямый! Я ведь уже сказал, что хочу! — Он сжимает его пальцы сильнее. Между ними напряжением скользит тепло. — Хватит уже все считать эгоизмом. Единственное, что мне не нравится, это сидеть у тебя на шее, так что с деньгами еще разберемся. Или будем меняться, кто кого обеспечивает. — Он улыбается ярко и радостно, и лучики тонут в грозовых глазах: — Я всю жизнь хотел бы с тобой прожить.       Артур смягченно смотрит на него, и, чуть подтягиваясь и опираясь локтями на стол, кладет поверх его пальцев вторую ладонь, пожимает и утыкается в них лбом. Не двигается, только дыхание щекочет костяшки. Затем отпускает с решимостью, задумчивой, но уже определенной, как будто уже намеченный путь в его голове обретает точные линии и направление. Может, Артур все еще во многом сомневается, но он, по крайней мере, уверенно стремится вперед.       Семь месяцев долгих шагов друг к другу, когда один спотыкался и придерживал себя, а второй наобум двигался, не задумываясь над согласием второго. Не будь Дима настойчив, Артур бы не открылся. Не будь Артур осторожен, Дима бы не принял. Значит ли это, что они все делали правильно?       Уроки длятся до шести вечера: консультации учителя накидывают одну за другой, соревнуясь, кто больше горестных вздохов вызовет у будущих выпускников. Дима добросовестно отсиживает историю, забивает на русский и в восемнадцать выскальзывает из кабинета, разминая плечи и похрустывая шеей — позвонки встают на место. Шататься по районам было не так интересно, но там хотя бы не нужно было постоянно сидеть. Благо, у волка выдержка хорошая, и Дима с ним отлично справляется. Где-то за окнами коридора вечерний ветер прохладой веет, и небо понемногу окрашивается в золото — солнце тянется к горизонту, оплетая вершины домов своей призрачной сетью. В холле школы уже пусто, и только один человек стоит, прислонившись к стене и что-то листая в мобильном телефоне. Когда шумными перекличками валит мимо толпа старшеклассников, он вскидывает голову, выискивая нужного, и Дима сразу заворачивает, все-таки удивленный.       — Ты меня ждал? — спрашивает он с легким недоверием. Представить, почему Артур в верхней одежде стоит в холле, хотя занятия у него давно закончены, не получается иначе, да и все еще зреет в мужчине та решимость, выбранная дорога прямиком на поле битвы. Подбирается изнутри, как другой хищник. Иногда он похож на лиса.       — Да, — краем рта улыбается Макеев, провожая настороженным взглядом одноклассников юноши. — Позволь мне пойти с тобой. Сегодня.       — Ко мне? — с еще большим недоверием уточняет Дима.       Артур кивает. Его, видимо, напрягает, что они обсуждают нечто подобное посреди школьного холла, где тысячи ушей и столько же глаз, и Волков, перехватывая его напряжение, торопится взвалить рюкзак на плечо и выйти за пределы школы. Он не спрашивает, о чем Артур думает, потому что тот наверняка избежит прямого ответа, и просто ждет и терпит. Золото стелется под их шагами, и невольно при ходьбе они иногда задевают друг друга плечом. Шаг у Артура быстрый, но непривычно резкий, и он явно торопится.       Ничего не объясняя, как раньше не объясняли, и Дима только вздыхает. Вспыльчивость вспыльчивостью, а гасить нужно. Он сумеет довериться.       — Ты хороший человек, но я тебя совсем не понимаю, — сообщает он трагично.       Мужчина чуть усмехается, а затем чистосердечно произносит:       — Ты человек куда достойнее меня.       — Почему?       Светло-зеленые глаза поглядывают с ласковым лукавством.       — Когда я опустился на колени, ты не попытался меня коснуться, — расплывчато отзывается Артур.       Они вместе поднимаются на этаж Димы, к самой квартире, и было бы самообманов говорить, что причины юноша не понимает. Но он все-таки молчит и соглашается, когда Артур проходит в квартиру следом за ним, аккуратно прикрывая дверь. В коридоре — отец, и он сбит с толку появлением другого человека, хоть и был с ним знаком. Артур тихо выдыхает, как бабочка взмахивает крылом, и кратким взглядом в сторону Димы просит не вмешиваться.       — Здравствуйте, — бодро заявляет он. — Я бы хотел переговорить с вами. Наедине. Дима, подожди, пожалуйста, в комнате.       Отец колет бездушными глазами, хмурится, сердится, но соглашается, и юноше остается только смириться и уйти. Это правильно — сейчас настал черед сражения Артура, и раз он уверен, что надо идти одному, Дима даст ему шанс. Задевает кончиками пальцев только его запястье и беззвучно спрашивает, уверен ли тот. Артур кратко улыбается с теплотой, в которой можно утонуть, и следует за отцом на кухню.       «Я верю ему», — повторяет Дима про себя. Он садится на пол, не включает свет, и комната тонет в темноте — солнце садится с другой стороны. Тени смешиваются, переливаясь, иолитовые формы мебели отступают, как будто помещение становится и больше, и меньше одновременно. Совсем темно. Парень прислушивается старательно, но толстые стены не пропускают посторонние звуки, остается лишь ломать голову и догадываться, о чем ведется разговор на кухне. Тревожно. Дима концентрируется на собственном дыхании, пытаясь немного расслабиться, и со временем начинает чувствовать себя центром спокойствия среди пропитанного электричеством воздуха: чувства сжимаются до крошечной точки, а затем заполняют до основания, ощущается медленный и уверенный ток крови в артериях, покалывание в кончиках пальцев, легкое онемение в плечах. Ожидание томит, но Дима может найти в нем равновесие. Артур знает, что делает, и если он хочет говорить наедине, его право.       «Если отец его хоть пальцем тронет, я ему голову проломлю», — мрачно думает Дима. Вообще-то у отца не должно быть поводов нападать на Артура, тем более, когда-то учитель передал, что Дима хорошо себя ведет в школе. И все равно беспокойство пронизывает до корней волос. Дима усилием воли заставляет тело замереть, не шевелясь, и слушает свое дыхание. Ему не холодно и не жарко. Минуты теряют свой счет, а секунды растягиваются в пропасти. Наконец-то слышатся отголоски шагов, и дверь в комнату резко распахивается.       Широкая волна золотистого коридорного света затапливает отрезок комнаты перед дверью, и в проеме стоит Артур, ровно и со скрытой гордостью, прямой и решительный. Его глаза сверкают, как драгоценные камни, когда он смотрит на Диму — торжество неподкупное, и на губах улыбка неяркая, но с тем оттенком достоинства, какого еще не было. На правой щеке Артура темнеет отпечаток, кожа обожжена ударом. Ему отвесили, должно быть, сильную пощечину, но он даже не морщится — и других силуэтов в коридоре нет.       — Собирайся, Дим, — произносит Артур с тем же торжеством. — Я забираю тебя отсюда.       О многом хочется спросить, многое сделать — отыскать отца, вытрясти из него душу за этот удар, и парень мог бы, но внезапно останавливается. Потому что он прежде не видел такого выражения у Артура. Это победа. То, с чем он справился. И след на щеке — это доказательство победы. Дима подскакивает, лезет по шкафам, Артур включает свет, присоединяется — в спортивную сумку летят вперемешку вещи. Одежда, зарядник, учебники. Не так много тут пожиток, все помещается; Дима взваливает сумку на плечо, смотрит пытливо и встревоженно на мужчину — но тот с улыбкой качает головой. Щелкает выключателем, и комната вновь накрывается тьмой.       «Я сюда больше не вернусь».       Они идут в нормальном темпе, но из дома как будто вылетают. Лишь в последний момент Дима оглядывается на окна: из-за стекла взирают с неодобрением две пары колючих глаз, проклятия и обещания кары Господа сыпятся из них, как крупа из порванных мешков, но уже совершенно плевать. Дима шагает наравне с человеком, к которому теперь будет возвращаться, и в целом мире нет ничего важнее. Это действительно стоило всего.       — Спасибо, — хрипло произносит он.       Артур улыбается расслабленно и тепло; ветер ерошит его волосы, солнце отражается на краю очков, и он сбросил весь груз и всю тяжесть. Конечно, отец был против, говорил про грехи, говорил, что это неправильно, что они будут гореть в аду, но Макееву впервые было все равно. Если он грешник, то будет им до конца. Любовь — сама по себе грех, так зачем ее бояться?       — Я ничего не сделал.       — Ты сделал все. — Дима под ноги смотрит. — Ты помог увидеть, что стая мне не нужна. Ты помог мне обратить внимание на будущее. Ты помог мне разобраться с родней, хотя все, что я делал, это ненавидел их, не пытался что-то предпринять. Спасибо.       Раздумывая, Дима опускает руку, ненароком задевая ребро ладони Артура. Замирает так, склоняет голову, а затем уверенно переплетает пальцы, ладонь касается ладони, Артур напрягается, но не пытается вырваться. Томительные мгновения — и он отвечает тем же, поглаживает ладонь и пальцы, на его лице мягкая полуулыбка. Солнце тает в облаках. Небо лиловое и у самой земли вспыхивает оранжевым заревом. Ночь уже близко, но она не принесет черноту.       — Я не буду никак ограничивать, — произносит Артур вполголоса. — Но и делить тебя ни с кем не буду.       — Можешь ревновать, — хмыкает Дима. — Все равно я только твой. А ты мой.       Они рука в руке идут по закатным улицам цветастого, пестрого, красочного города, в небесах которого стынет обещание скорого лета, а в ветре прохлада поет птичьими голосами. Сиреневый мешается с золотистым, оранжевый — с синим, и мир вокруг дышит оттенками, наполнен смыслом, он не пустой и не одинаковый в каждом своем проявлении. Каждый вечер теперь будет цветным, и каждое утро, и каждый год этой сумбурной, полной неожиданностей и выборов жизни. И все будет в порядке.       — Я люблю тебя, — говорит Артур с нежностью, которой хватило бы всю планету осветить.       Дима отвечает тем же и наконец-то чувствует себя живым.       Проходя мимо парка, что близ самого дома Артура, они не сбавляют шаг. Предстоит еще много, хотя бы на этот вечер: надо как-то разложить вещи Димы, накормить его по-человечески, а кровать у них одна и хорошо, что одна, потому что на другое оба бы не согласились. Столько мелочей, все такие важные, что счастье кажется почти материальным. Краем глаза Дима выцепляет в парке два дерева — раскидистую крону с листьями, зубчатыми по краям, и до необычного близко к нему — другое, почти расцветающее. Вяз и яблоня. Надежная опора и расцвет.       — Редко увидишь вяз в наших краях, — удивляется Артур. — Еще и рядом с таким обычным деревом.       Но цветы у яблони прекрасны, и сама она — стройная, помнящая о своем грехе, но живущая вопреки нему, притягивает взгляд. Дима сбивается с шага на миг, вглядываясь в кору и ласковые касания листвой пролетающего ветра. Должно быть, вся явь для него сейчас привлекательна. Его окутывает бесконечное тепло от ладони другого человека, и, может, всему в этой реальности нужно что-то такое же теплое. Зачем тогда сомневаться? Даже если из тысяч разных вариантов выбрал тот, который поначалу не показался уникальным.       — А мне она нравится, — говорит Дима вдруг. — Эта яблоня какая-то особенная.       Артур улыбается — и в его улыбке бесконечное количество цветов.