Изумруд. Пересекая грань

Внутри все болело — и тело, и нечто призрачное, другими названное душой. Но он привык терпеть, привык молчать. Только когда эта невыносимая пестрая девчонка, шлепающая босыми пятками по его дому, особенно цепко хваталась за его недомогание, он неохотно, и то не всегда, признавался — больно. К ней даже можно было привыкнуть за эти дни. Но еще страннее было встречать врага на пороге — абсолютно добровольно. Со сделкой в кармане. Это был всего лишь второй такой случай. Странные очки в кожаной оправе тогда так оттягивали руки, как будто были целиком из какого-то известного только драконам тяжелого металла. Вернувшись за ними, она улыбнулась, точно его поступок был лишь шалостью маленького ребенка, и от этой улыбки почему-то пересыхало в горле. Однако у него был свой расчет. И вот все сложилось как нужно, враг смотрел на него — и первый раз совсем не хотелось вцепиться ему в горло. — Это безумие, — сказали ему, глядя с упреком. — Как только тебе в голову пришло пойти на такое? — У меня нет другого выбора, — ответил он, удивляясь собственному спокойствию. — Я должен покончить с этим. — Но не такими же средствами. Неужели тебе совсем не жалко сестру? Да что он понимал о семьях, хотелось взбеситься, крикнуть что-то обидное в лицо, послать куда подальше, но… сейчас нужно было смириться. — Как жалеть свою сестру, ты знаешь и сам, молодец, — беззлобно уколол он вместо вороха обидных фраз, и по красным пятнам на скулах понял, что попал куда надо, но не испытал и доли прежнего удовлетворения. — У нас… все сложно. — Бедная девочка. — Как ее отвлечь, я придумаю, — пообещал он, снова встречая в холодных кукольных голубых глазах упрек. — Но, чтобы все получилось, мне нужен ты. Знаю, ты не любишь пачкать руки, но я просто обязан сделать это. Гордость, казалось, была теперь такой лишней, и оставалось сделать всего лишь шаг, чтобы исправить то, что натворил — но, чтобы этот шаг не стал смертельным, нужна была чужая рука. И сверкающий упреком в голубых глазах не совсем уже враг протянул искалеченную им же руку. *** После возвращения домой, как и стоило ожидать, ничего не исправилось волшебным образом. Однако мысль, что Делия бросила родного брата мучиться в одиночестве, уже не давила так, и жить формально на два дома было хоть и проблемно — но гораздо легче. На утро после тревожной сирены в двери заколотил Дайлан. Возмущался он, увидев живую и невредимую Делию, очень долго и громко, и она сильно подозревала, что будь на ее месте кто-то другой, то это были бы совсем другие выражения. Так из его криков Делия поняла, что Катарина еще не возвращалась, и только чудо помогло держаться спокойно до вечера. Она успела занять себя тем, что собрала недостающую часть списка ингредиентов, на пару с поразительно молчаливой Лирой привела в порядок лавку, и даже — за что Ивейн почти обиделся ненадолго, хоть и промолчал — сама запустила кристаллы в оранжереях. Вечером, когда продолжающий дуться Дайлан проводил к особняку, конечно, отпустило. Все обошлось, Катарина выглядела вполне живой-здоровой, только с каким-то странным блеском в глазах, но это уже были такие мелочи, с которыми утренние волнения и сравниться не могли. В шесть рук и под внимательным взглядом Эйрен они целый вечер отмывали одну из мелких подвальных лабораторий, чтобы она могла обустроить там свой экспериментальный полигон. К счастью Делии, свои попытки размяться среди пробирок Эйрен превращала едва ли не в открытые уроки и выглядела при этом почти что профессором университета, настолько важно и сурово держалась. Но вот чего она не терпела — когда лезли под руку или отвлекали, и Делия наблюдала за священнодействием тихонько, напоминая о себе едва ли больше, чем доставленные Дайланом во имя науки крысы. Зверьков, конечно, было жалко, но для исключения уж совсем несовместимых с жизнью составов приходилось прибегать к этому проверенному методу. Ивейн и так вздыхал, отпуская ее из дома, но держал теперь себя в руках. Что случилось бы, узнай он об их экспериментах, Делия представлять не хотела. Так и летели день за днем: первую половину она — теперь уже без сбежавшей торопливо Лиры — посвящала лавке и отчасти оранжереям, а после полудня отправлялась за город учиться, пока была такая возможность. Каждому варианту состава требовалось чуть меньше суток, чтобы пройти все стадии созревания, а между этим Эйрен творила самые разнообразные вещи, не прибегая ни к единой искре магии. Пусть даже симпатичной она не была, ее жесткие длинные пальцы точно танцевали над рабочими столами, и это завораживало сильнее, чем могла бы привлечь человеческая красота. Иногда Катарина тоже появлялась в новоустроенной лаборатории, но всегда садилась поодаль от Эйрен, и Делия не понимала, почему они явно намеренно так старательно выдерживают расстояние. Но ссор между ними не было — лишь привычные попытки Эйрен задеть, небольно, иногда на грани приличия, отчего Катарина иногда вспыхивала, даже краснела до ушей, но и не было похоже на совсем уж обиженный вид. Для Катарины их эксперимент тоже был своего рода тренировкой. По ее словам, как оказалось, ведьмы могли улавливать фон сознания животных, и раз уж они пытались добиться изменений в мыслях, то возможно, могло получиться что-нибудь услышать. Знала Катарина ровно столько, сколько Делия считала безопасным, благо Эйрен согласилась не посвящать ее в суть эксперимента в деталях. Однако раньше Катарина постаралась бы выяснить подробнее, а теперь почему-то послушно не лезла дальше нужного, только посматривала иногда с такой внимательной нежной тоской, что Делии становилось совестно. Ее не трогали даже едкие замечания Эйрен о разнице психического строения даже среди людей разных рас, не то что между людьми и грызунами. Катарина почему-то все терпела. Все покатилось под откос начиная с вечера, когда Ивейн наконец решился поговорить о вещах, которые умалчивались. Делия почувствовала что-то неладное, когда одним вечером он пропал на пару часов, ни о чем не предупредив, а вернувшись и проковыляв в гостиную, попросил ее сесть рядом, едва сумев улыбнуться. Но эта улыбка была настолько напряженной, что не радовала совсем. — Я подозреваю, что у тебя накопились вопросы, — произнес Ивейн с трудом, глядя на свои руки, покрытые полосками шрамов, точно эта сеточка успокаивала его. — Не знаю, на что смогу ответить, но догадываюсь, что пора расставить уже все по местам. — Все равно осталось что-то, о чем ты мне и не признаешься, — Делия негромко вздохнула. Столько недель она ждала ответов, и теперь обещание правды казалось каким-то неправильным. — Я… не знаю, с чего начать. — Прости, — хмуро отозвался Ивейн, и она тут же почувствовала себя виноватой за предыдущие слова. Но все и так было слишком сложно, чтобы продолжать мучиться еще и со всякими тайнами, уговорила себя Делия и вовремя заткнула свой порыв прекратить обмен откровенностями. Вовремя, потому что он вздохнул и продолжил, точно кидаясь в омут. — Я тот еще трус. — Но ты же не побоялся меня вытаскивать? — Это было что угодно, кроме как страшно, — Ивейн покачал головой. — Скажем так, в другом случае я не пошел бы на какие-то вещи из тех, что пришлось сделать для того, чтобы тебя найти. Я это говорю не для того, чтобы тебя впечатлить или там разжалобить, — тут же добавил он, выставив перед собой ладони, — просто… ну, если ты интересуешься ценой, то это больше была моя гордость, наверное. Внезапная догадка прошелестела в мыслях холодом. — Гвенаэль? — предположила Делия шепотом, как будто произнести вслух это имя означало тут же призвать носителя. Ивейн поморщился и кивнул. — Мы друг друга благополучно использовали, к счастью. У него были свои проблемы, где не обошлось без меня. — Значит, тебе пришлось из-за меня что-то сделать для него? — сделала она свои выводы. Если Ивейн пытался ее успокоить, то получалось у него плохо — Делия все-таки чувствовала себя обязанной. Пусть это и был ее родной брат. — Как и ему для меня, — неожиданно спокойно отозвался Ивейн. — Правда, кто знает, может я в итоге все же получил больше. — Не все же ему тебя калечить, — не сдержалась Делия, и его лицо помрачнело. Дура, мысленно сказала себе она. — Подслушивала? — произнес Ивейн, но спрашивал как будто самого себя. — Нет, сестренка, у нас все было сложнее. Он слишком уж чистоплюй, чтобы об меня пачкаться. — Тогда почему он считает, что виноват? Если это сделал не он? Что-то непривычно тихое и почти покорное было в нем в этот вечер. Ивейн задумчиво посмотрел мимо нее. — Есть вещи выше нашего обычного волшебства. Намного выше, чем просто щелкнуть пальцами и зажечь огонь, или приказать растениям зацвести. Я не знаю, как это случается, но попадаются люди, на которых есть благословение или проклятие, такое, что не узнаешь, пока не столкнешься. И я, когда все случилось, не знал, что его что-то оберегает. Я вообще не знал, что такое есть. Даже этот мир был не таким уж и справедливым, если распрекрасному Гвенаэлю еще и достался какой-то невидимый защитник. Эта мысль не добавила Делии радости. — Я сорвался, набросился на него. А потом несколько часов медленно гнил заживо за это, — наконец продолжил Ивейн, и ее передернуло. — Домой я смог вернуться, а потом уже понял, что со мной что-то не то. Пока отец пытался что-то сделать, оно ползло все выше, но у него ничего не получилось, и он отнес меня к высшим, чтобы оно хотя бы не пошло дальше. А потом и объяснил то же самое, что я сейчас рассказал тебе. — Бред какой-то, — в затопившей по горло тревоге выпалила Делия, поднимаясь со своего места. — Да чем таким он заслужил, что его никому нельзя и пальцем трогать? Удобно, наверное, так жить. — Кто же знает, — неуверенно ответил Ивейн. — Отец занимался кровной магией когда-то, сказал, что бывают условия проклятия, которое было наложено много поколений назад, а продолжает действовать дальше по кровной линии. И кого прокляли, сказав не трогать чей-то род — неизвестно. — То есть, он знал, что мог бы что угодно с тобой сделать, потому что тебе нельзя на него поднять руку, — мрачно заключила Делия. — Только ему было бы проще тебя заставить, чем делать что-то для тебя в обмен. — Как бы не хотелось признавать, он слишком честный, — Ивейн покачал головой. — Иначе я бы душу отдал, но тебя с ним не отпустил. К тому же… он тоже помнит, кто искалечил его самого. Похожее чувство Делия испытывала, когда появилось подозрение, что настойчивую аптекаршу Сайсен отравил именно Ивейн. Что они не поделили, она не знала, но все тоже явно было непросто. Теперь же Ивейн снова был близок к признанию — или отказу. — Так что кровь у меня на руках была всегда, — добивая самого себя, заключил он. — Не лучший брат тебе достался. Ивейн замолчал, опустил глаза, терпеливо ожидая ее реакции — казнить или помиловать? Неужели он думал, что после всего, что натворила она сама, ее испугают какие-то прошлые ссоры брата, даже если они закончились увечьями? В таком случае она если и была чудовищем — то совсем не одиноким. — Как и тебе сестра, — со вздохом отозвалась Делия. — Я питаюсь людьми, забыл? И дважды чуть не убила единственную подругу. Но… скажи мне, как так вышло? Почему я вдруг оказалась где-то там? Неужели я настолько вам была не нужна? Ивейн повернулся и взял в руки лежавшую рядом с ним у подлокотника книгу в потертом переплете. Положил на колени, вздохнул как-то особенно горько и наконец раскрыл где-то на середине. Это оказалась совсем не книга, а фотоальбом. Небольшие, с ее ладонь, квадратные карточки желтовато-серого цвета располагались на страницах в хаотичном порядке, и на большинстве из них была… маленькая кудрявая девочка. — Тебе еще четырех не исполнилось, когда это случилось, — вполголоса сказал Ивейн, переворачивая страницу. На очередном развороте снова был набор детских фотографий, и только на одной, приютившейся в левом углу, незнакомая малышка была на руках мужчины со знакомым серьезным взглядом за стеклами очков в тонкой оправе. — Они в тебе души не чаяли, видишь? Мать вечно носилась за тобой с камерой. — А где ты? — спросила Делия, наблюдая, как он снова и снова листает развороты альбома. Почти весь он состоял из ее детских фотографий, иногда ее фотографировали у отца на руках, но ни на одной фотографии не было видно Ивейна. — Или они даже для меня отдельный альбом сделали? — Нет, этот альбом единственный, — ответил он, перелистывая сразу в начало, где было несколько отдельных фотографий их отца. Доктор Эльгар Глеамин выглядел на них гораздо моложе, не носил здесь очков и смотрел в кадр с огромной нежностью. — Это она только купила камеру. Потом провал, а дальше, — Ивейн снова перелистнул несколько страниц, полных фотографий отца, — только вы с ним. Меня она не фотографировала никогда. Делии на мгновение стало тяжело дышать. Она-то ожидала понять, за что невзлюбили ее, а получалось совсем наоборот. — Почему же она этого не делала? — спросила она вполголоса. — У меня был дар. Такой, что бывает только у одного человека во всем мире, — не повышая голоса, ответил Ивейн и закрыв альбом, переложил ей на колени. — Мы с тобой происходим из очень древней семьи, и нашего предка когда-то еще во время, когда правила Пресветлая, благословила Огненная Алариен. С тех пор в ее роду кто-то видит будущее, и его называют Пророком. Когда один Пророк умирает, дар переходит к следующему по кровной линии. Лет шестьдесят назад Пророком была наша прабабушка, потом дар перешел к матери. И она знала, что следующим буду я. — Но как же твой дар был при тебе, если она была жива? — с трудом формируя мысли в звуки, спросила Делия первым делом. — Ты же сказал — когда умирает. Да и ты… Она не договорила, не зная, где ошибается на этот раз. — Иногда бывает, что дар переходит дальше и при живом носителе, — кивнул Ивейн. — Для этого надо либо очень тяжело заболеть, либо… как выяснилось, отдать его самому. Разумеется, не кому попало, а только подходящему человеку. Как получилось у матери, я не знаю, но до того, как у нее родился я, она уже потеряла дар. Тогда Пророком был кто-то из других потомков Огненной, но главной линией, старшей, все еще остаемся мы. Вот и когда мне было шесть, дар вернулся в нашу семью. Я должен был потом уехать в храм Пресветлой, в столицу. — Ты сказал — был. Получается, ты лишился дара? — уточнила Делия. История получалась не хуже сказок, которые попадались ей в приютской библиотеке. Но только следующий вывод делать очень не хотелось. — Она рассчитывала, что дар заберу я и уеду от них, а с ними останешься ты. Мамино сокровище, — губы Ивейна дернулись в кривой усмешке. — И я терпеть тебя не мог. — Я была таким противным ребенком? — вздохнула Делия. — Это я был таким противным ребенком, — поправил он. — У тебя еще была какая-то любимая игрушка, то ли медведь, то ли заяц, что-то такое отвратительное, и ты вечно ему слюнявила уши. А один раз ты пришла ко мне и сама сунула этого зайца в руки. — Ивейн замолчал после того, как его голос опасно задрожал, и Делия замерла на своем месте, догадываясь, что вот сейчас — то самое. Она не посмела снова задавать вопросы и уточнять, даже дышать было страшно, и в этой мрачной тишине Ивейн заговорил снова, едва справляясь с собой. — У него уши все мокрые и грязные были, а ты его суешь прям так настойчиво, аж противно стало. Я не удержался, швырнул этого зайца куда-то, обозлился и наорал на тебя. И ты разрыдалась на весь дом. Само собой, меня потом наказали, я сидел ревел, а ты снова пришла сама и полезла брать за руку. Полыхнуло вокруг со страшной силой, я думал — лампа рванула. Только потом дара у меня больше не стало. — То есть, ты думаешь, что это я что-то с тобой сделала? — Делия переложила альбом в сторону и поднялась со своего места. — В три года? — Ты забрала дар, потому что мне очень хотелось тогда его отдать, и больше было некому. Мать страшно расстроилась, когда поняла, что отдавать храмовникам придется тебя, получился огромный скандал. И я… в общем, вышел этот несчастный случай. Тебя зашвырнуло, как мы теперь выяснили, в другой мир, она исчезла, а дар снова ушел на сторону. Пока мы еще не продолжили старшую кровную линию. — Как же так… ты так сильно меня ненавидел? — прежде чем сказанное братом дошло до разума, слова уже вырвались. — О боги, нет! — воскликнул Ивейн, посмотрел умоляюще снизу вверх, и от его взгляда почти стало дурно. — Этого никто не хотел. И потом я не знал, как тебя встретить, если сам же и отправил из дома. Я действительно тот еще трус, признаю. Это было еще хуже, чем услышать, что она была чудовищем и от нее избавились. Если Ивейн не врал на этот раз — то не случись ссоры, у нее бы была семья. Родители, которые обожали ее и на недолгие первые годы сделали ее центром жизни. И всего этого не стало из-за какой-то глупости. Это становилось дурной привычкой, думала Делия, чувствуя, как щиплет в глазах и стремительно намокают ресницы. Внутри было слишком больно, ныло, как слабая судорога, и казалось, что сейчас дышать станет совсем тяжело. Но так она рисковала сделать что-то нехорошее — кладовка с зеркалом была еще свежа в памяти — и с усилием воли Делия глубоко вздохнула, обрывая подступающую истерику. Эмоции приносили теперь только вред. — Раз это был несчастный случай, — наконец сказала она, — то я не хочу об этом больше говорить. И ты не виноват. Почему никто не говорил ей, что прощать — совсем не спасительный жест? Боль в груди не становилась тише, и даже протянув к брату руки, чтобы позволить ему привлечь себя поближе за локти и неуклюже обнять, Делия чувствовала внутри только горечь и жалость к себе. Но одно она знала наверняка — Ивейн больше не должен так мучиться. Мир и без того был к нему слишком жесток. Разговор о Фион стоило отложить, так решила Делия. Не все сразу. Он знает, и если не вмешивается — значит, пока что время есть, решила она. — Прости меня, сестренка, — тихо попросил Ивейн, прислонившись к ее плечу. — Я очень перед тобой виноват. И мне жаль, что все так вышло. Пару месяцев назад у Делии не было никого, а теперь она успела пройти целый путь, от хватающего за горло смущения до принятия. Родной брат, невольно предавший, судорожно цеплялся за нее, и от кого-то другого это могло бы показаться отвратительным, но Ивейн принимал ее, вечно голодное чудовище, и она не могла не отвечать ему тем же. Каким бы он ни был — их слишком тесно связала кровь. — Я только одного не могу понять, — произнесла тихо Делия, не отнимая рук. — Ты знал, что я это я, с самого начала? И… как можно объяснить то, что меня тянет питаться людьми? Это ведь не норма. — Нам очень сильно повезло, что ты оказалась в нужном месте, — ответил Ивейн, не поднимая головы. — Так что с самого начала — нет, наверняка не знал. Но совпадение было слишком удачным, и когда я забирал тебя из Управления, я уже был почти уверен. А потом кровь показала все, что нужно. У тебя очень редкое сочетание составляющих, ошибки быть не могло. Казалось, он оттягивал до последнего ответ на самый важный из ее вопросов — а значит, что-то знал. — Когда мать тебя носила, — продолжал Ивейн, — она постоянно запиралась в комнате и оттуда часто пахло по-странному, жженым чем-то. Скорее всего, они так хотели, чтобы ты все-таки появилась на свет, что делали какие-то ритуалы, чтобы все прошло хорошо. И возможно, они где-то ошиблись. У меня только такие мысли. — Разве они не знали, что могут ошибиться? — Делия выдохнула рвано, — Ты ведь сказал, они изучали ритуалы, как они могли не знать? — Я не могу знать, о чем думала наша мать, — устало и почти резко отозвался Ивейн. — Прости, я… — голос его тут же смягчился, — мне не очень легко говорить про все эти махинации. Наверное, они пытались тебя сберечь. «А не меня» — едва ли не прозвучало следом. Боги, мысленно вздыхала Делия, как же сильно он ей завидовал. — Зачем же тогда ты меня вытаскивал? Если из-за меня с тобой так поступили. Ивейн наконец отстранился, поднял на нее взгляд — серьезный, суровый до мурашек — и покачал головой. Руки его сжались на ее локтях, не до боли, но вполне ощутимо. — А стоило бы сказать, мол, все из-за нее, пусть там мучается где-нибудь, она мне жизнь испортила? Так что ли получается? Я, конечно, не подарок, но чтобы вот так с расчетом на семье отыгрываться… это уж слишком. Делия молчала, глядя вниз. И почему именно сейчас ей нужно было снова запустить эти подозрения ко всему миру? Сейчас, когда родной брат открывал ей душу и выставлял напоказ наболевшее, она не нашла ничего лучше, кроме как кинуть в него камнем. — На самом деле тебя оказалось гораздо проще полюбить, чем мне казалось, — Ивейн отпустил ее и протянул руку, осторожно заправляя выбившуюся прядку ей за ухо. — Ты мне не веришь, это правильно, наверное. Но ты не виновата в том, что случилось, и ты все еще моя родная маленькая сестричка, что бы ни происходило. И я сделаю все, что в моих силах, лишь бы у тебя все было хорошо. Тогда Делии и в голову не пришло заподозрить неладное. *** — Воротник поправь, — с непроницаемым лицом сказала Эйрен, не отрываясь от ступки, и Катарина подняла взгляд на свое отражение в стеклянном лабораторном шкафу. Красные пятна плохо сходили с кожи, их приходилось усиленно мазать целебными мазями, прикрывать одеждой, даже появлялись мысли завести пару шейных платков. Это все было проще, чем избавиться от причины появления этих пятен. — Как будто у тебя такого не было, — вздохнула Катарина, чувствуя, как щеки теплеют от неловкости и сладкого обрывка воспоминания. — Не было, — ровно заметила Эйрен, не поворачиваясь к ней. — Когда твоей невесте тринадцать, это не совсем то, что от нее ждешь. А в других ситуациях было не до шеи. Что-то изменилось в этом холодном лице после того дня, когда Катарина все-таки притащилась с картами северных территорий. Эйрен ворчала долго, шипела, плевалась ядом через слово, даже пару раз выругалась сквозь зубы так, что Катарина краснела. Однако сдаться заставили почему-то именно эти дурацкие красные пятна, которые цвели на шее и в тот вечер. К тому же, с отъездом Гвена общие кошмары прекратились, график сна соблюдался уже автоматически, а других причин ковыряться в чужих эмоциях, даже не нарочно, у Катарины не было. Она стала держаться чуть на расстоянии… и Эйрен оттаяла. Как будто смогла заразиться хрупкой надеждой. — Здесь и большее в таком возрасте случается, — заметила Катарина, глядя, как длинные жесткие пальцы Эйрен расправляются с травами в ступке. В самом деле, если Росин, намного младше ее, забрали для ритуала из борделя, с горечью вспоминала она, что же пришлось ей пережить? — Вот только не делай из меня извращенца, — фыркнула Эйрен. — Она… это было совсем другое. Катарина помнила туманы сознания, помнила надрывный голос, который звал пропавшую девочку и отказывался от реальности, в которой ее нет. Голос, который они выманили на поверхность обманом. И в этом голосе была такая болезненная любовь, касаться которой в разуме даже на долю секунды Катарина совершенно не хотела больше. А что, если вот так пропала бы я, подумалось ей, и то, что последовало за мыслью, Катарине тоже не понравилось. Мог бы кто-то думать о ней с такой тоской? — Ты сказала ему? — Эйрен наконец посмотрела на нее, внимательно, почти препарирующим взглядом. — Или опять все тайком? Катарина вздохнула и покачала головой. Говорить о собственных приготовлениях к путешествию на север она не хотела ни с кем. Только Эйрен была в курсе, и то разве что из-за карт. А второй любимой ролью Эйрен после язвительного зельевара был адвокат для Натаниэля. — Он не поверит, что из этого что-то выйдет, — ответила она, опуская взгляд. — Он уже сдался, понимаешь? А еще, кажется, совершенно по-детски обиделся на Арвина, добавила она мысленно. Настолько, что окончательно решился вернуться в родные места, испорченные кровавыми воспоминаниями. Если до этого Натаниэль только думал вслух о том, что поедет на север, чтобы не оставлять ее одну, максимум — с информацией о яде, которым отравили его мать, то теперь… решение стало тверже некуда. — Я тоже сдался, — Эйрен приподняла бровь, — но ты же вцепилась, как клещ. — Это же совсем другое, сам сказал, — не вытерпела Катарина, фыркнула тихо, краснея под тихой усмешкой Эйрен. — И вообще, кто бы говорил о секретах. В жестких длинных пальцах скрипнул пестик. — Не забывайся, — негромко напомнила Эйрен. — Не тебе судить нас за то, что мы решили не говорить ей правду. Выгнав Гвена, Аэлла все еще тихонько плакала ночами. За утешением уже не приходила ни к кому, хотя Катарина и ждала ее появления каждый вечер, и каждое же утро встречала с красными глазами. К счастью, с Эйрен она не сталкивалась, иначе никто не мог бы предсказать развитие событий. Но если бы Аэлла только знала… — Разве ей так лучше? — Катарина вздохнула. — Никого я не осуждаю, и вообще молчу, но… — Думаешь, мне это нравится? — Эйрен посмотрела на нее, цепко и неприятно. — Давай, просвети ее. Что она сделает, как думаешь? Правдивая история казалась действительно абсурдной. — Скажет, что я выдумываю глупые истории? — предположила Катарина. — Или… снова разозлится. — И я отправлюсь следом за Гвеном. Особо далеко не отползу, котик, потому что люди знали, где строить, и тут слишком теплое место для того, чтобы оклематься, — припечатала Эйрен, растирая стебельки в ступке, точно они тоже провинились в чем-то. — А меня больше устраивает вариант, где я хоть немного могу присмотреть за этой дурочкой. Хотя бы так. Как же раздражало, наверное, испытывать каждый день на себе рамки тела, искалеченного ритуалами и годами в аквариуме, думала Катарина, старательно пряча взгляд, чтобы не выдать свои жалостливые мысли. Одно радовало — уже не требовалась ничья помощь, чтобы просто передвигаться, а уж для пальцев Эйрен делала упражнения с первых дней в постели. Когда в глазах появился хоть какой-то проблеск жизни. — Я буду по вам скучать, — честно сказала Катарина вместо этого. — Мне… даже иногда думается, что может, я и так разберусь с собой и не стоит оно того, может, обойдется и так, и не надо ехать так далеко. И ее я бросать не хочу, но… Но я ей все равно больше не нужна, с горечью напомнила себе Катарина. Нет, они все равно подруги, но теперь у Делии здесь была семья, а семья значила гораздо больше, чем даже старые друзья. Делия нашла свою родную кровь, теперь была ее очередь. — Я не думаю, что она от меня отвяжется в ближайшее время, — хмыкнула Эйрен, наконец освобождая ступку. — И мне кажется, ты уже придумала, о чем хочешь меня попросить. В счет моей части расплаты. Ну и кто теперь кому в голову лез? Катарина вздохнула и кивнула, сделав пару шагов, разделявших их. — Пообещай, что научишь ее всему, что будет для нее нужно, — сказала она негромко, глядя на длинные жесткие пальцы, что могли двигаться с такой ловкостью, что уже это казалось отдельным видом магии. — И мы в расчете. — Просишь у меня взять ее в ученицы? — Эйрен изогнула бровь. — Это же глупость, котик. Использовать свое желание для кого-то другого. — Оно же мое? — Катарина пожала плечами. — Или это слишком много? Мне казалось… вы нашли общий язык. Должна же она была сделать для Делии хоть что-то, если уж собралась бросать? А еще… слова Аэллы в тот вечер, когда она выгнала Гвена, не были совсем забыты. Что ж, если она вытащила Катарину в этот мир для того, чтобы Натаниэль отвлекся от саморазрушения, взяв на себя необходимость спасти кого-то… то почему бы этому не сработать и на Эйрен? Предложение казалось выигрышным со всех сторон. — И как же, по-твоему, я должен это сделать? — в голосе Эйрен опять проскочили сочащиеся ядом нотки. — Сказать, какая она замечательная, и я мечтаю передать ей всю свою мудрость? Но теперь едкое замечание улетело в молоко. Отказа не прозвучало и в этот раз, вопрос был только в том, как. Значит, ее план мог и сработать. — Хочешь, я намекну ей, чтобы сама попросилась? — Катарина улыбнулась. — Она в восторге от твоей мудрости, между прочим. Если сдержанная улыбка могла казаться восторгом, конечно. Но Катарина успела выучить каждую реакцию наверняка. — Договорились, — Эйрен поморщилась и вдруг протянула ей ладонь. — Я возьму Деллен к себе как мастер, если она об этом попросит. Такая формулировка тебя устроит? Катарина кивнула и вложила пальцы в горячую жесткую ладонь, и пространство вокруг них дрогнуло на мгновение, точно одно это рукопожатие изменило нечто незримое. — Теперь мы квиты. Змеиная чешуйка в кармане чуть нагрелась, точно подтверждая прозвучавшее. Но о ней Катарина не сказала, а вот о договоре призналась Натаниэлю тем же вечером. Пожалуй, только ему и можно было сказать. Он долго молчал. — С одной стороны… ты могла просить что угодно, — сказал Натаниэль наконец, глядя под ноги. Его локти упирались в колени, а кисти сомкнулись в замок, и эта поза казалась Катарине слишком настороженной и напряженной. — И в целом, ты не попросила ничего такого. Но с другой стороны… мастер — это ответственность, из которой только два выхода. Догадываешься, каких? — Знаю. Я попросила у Лиаты книжку с магзаконами об ученичестве. Просто… не хочу, чтобы он и дальше метался и грыз сам себя, потому что никому не нужен, — тихо сказала Катарина, обхватывая ладошками его сомкнутые пальцы. Дверь была надежно заперта, заклинания-глушилки накладывать умела теперь и она, а значит, можно было говорить начистоту. — Думаешь, плохая идея? — А заодно ты и ее пристраиваешь в хорошие руки? — Натаниэль посмотрел на нее внимательно из-за сомкнутых ладоней. Нет, все же как его мимика была порой похожа на выразительные гримасы Эйрен, даром что кровными родственниками они не были. Катарина не стала отпираться. — Ты прав, — она кивнула и осторожно погладила побелевшие костяшки. — Мне выгодно, чтобы у Ди был еще кто-то, кроме ее брата. И лучше, если это кто-то, кого я знаю, в отличие от Лиса. Да, это было получено подло, я лазила в чужую голову, но я за это уже огребла, и еще раз извиняться не буду. Мне жаль, что тебе это не нравится, но… ты же понимаешь? — Мне не нравится не сама идея, а то, что ты поставила такое безвыходное положение, — Натаниэль вздохнул и медленно разомкнул руки, перехватывая ее пальцы между своими. — Я понимаю, но… это все же касается моей семьи. Хотя ты и рисковала собой, так что это твое полное право. Эйрен с самого начала никто не заставлял заявлять, что желание может быть любым. Но… это действительно было жестоко, из одних оков переводить человека в другие, пусть даже фигуральные. Но в этом так нуждалась Делия. Но Натаниэль был против насилия. Ну почему все опять становилось так сложно? — Хорошо, я… — теплые пальцы переплетались с ее, и сердце беспомощно трепыхалось. — Пусть у него будет право выбора. Я не буду уговаривать ее проситься к нему. Но если она сама захочет… я уже не могу отменить условие, понимаешь? — Это будет честно, — Натаниэль кивнул. — Это же их отношения и их возможная зависимость друг от друга… оставь им хотя бы какой-то намек на добровольность. — Зато нечестно, что ты вьешь из меня веревки, — заметила негромко Катарина, усаживаясь рядом с ним. Вот где расцветала настоящая зависимость, а не в договоре между ней и Эйрен. Но как можно было отказаться от того, чтобы прислониться щекой к жесткому плечу и почувствовать себя в безопасности и тепле? — Я бы поспорил, кто из кого, — отозвался Натаниэль, и напряженный замок его рук наконец распался — и она с радостью позволила увлечь себя к нему на колени. — Извини. Звучит, как будто я тот еще тиран. Казалось, предательство Арвина действительно его подкосило. А может, это просилось наружу что-то доверчивое и беззащитное, что укрывалось годами, и Катарина не могла не чувствовать себя ужасно особенной из-за этого. — Ты правда готов сбежать обратно домой? — спросила она тихо, прислоняясь щекой к его груди. Вот посмеялись бы эти двое, что называли ее котиком, если бы увидели, как она едва ли не сворачивается уютным клубком на его коленях. — Бросить всех здесь? Они же тебя любят. Было что-то безумно прекрасное в том, как Натаниэль сгребал ее в охапку, ненавязчиво целовал в висок и его гулкое сердцебиение отсчитывало каждую половинку секунды в этом неловком уединении, пока у них был в распоряжении целых маленький мир. — Ты держишь меня сильнее, чем остальное, — негромко сказал он неестественно ровным голосом, когда она даже не видела его лица — потому что вжималась в доверчивый жар тела. — А они без меня обойдутся, что бы ни говорили. — Мы в ответе за тех, кого приручили, — вспомнила Катарина вдруг. — Только… если ты делаешь это из какого-нибудь долга… Она так и не смогла договорить, и ее дыхание сбилось на мгновение в крепких объятиях. — Вот здесь ты все же оставила выбор. И я иду за тобой вполне добровольно.