Ньют режет запястья

       Тащить лезвие по коже. Для кого-то это дикость, для кого-то зависимость, для кого-то это возможность выделиться, а для Ньюта обычное дело. Его шрамы не успевают заживать, как он ставит новые. Его руки — больное место. Они и ужасны и прекрасны одновременно. Тонкие, бледные и с ярко-выделяющимися горизонтальными полосами. Они служат напоминаем обо всем, а у каждого шрама есть имя и история. Его история жизни неизвестна никому, он не рассказывает о семье, лжёт, что рожден из звезды, что упала на землю во время звездопада, и умирает. Нет, не от того что режет себя или вдыхает никотин, делая очередную затяжку. Нет. Он умирает в душе, каменеет, гниет, превращается в звёздную пыль, он теряется в мыслях, умоляет Луну не дать ему проснуться следующим утром, но слишком труслив, чтобы убить сам себя. Всё, что он может — это кричать о помощи, полосуя свои руки в мясо. Он не умрёт от этого, совсем нет.Это не зависимость, с этой болью он НЕ чувствует себя более живым, ему просто хорошо от этого. Благодаря этому он как феникс — умирает и возрождается вновь. Он может всё это контролировать. Всё идет по плану, которого нет, и Ньюта всё устраивает. Он не помнит родителей, детства тоже не помнит. Он помнит, как нашёл в аптечке запечатанное в пергамент острое нечто и сделал надрез, первый, не глубокий, но такой правильный и жгучий. А сейчас… Сейчас живёт у бабушки, которая его любит, так же лжёт, что у него всё в порядке, закрывается на чердаке и воет там в голос. Он также ходит в школу, подрабатывает где только можно. Друзей у него, правда, нет. А может это и хорошо. Никто к тебе не привязан, и ты ни к кому. Всё замечательно. Только вот один Томас ухлёстывает за Ньютом и не даёт тому покоя. И что ему только надо?

***

Звонок на перемену. Ньют вальяжной походкой разгуливает по коридору, пока не врезается во что-то, а точнее в кого-то. Знакомый одеколон, идеально выглаженная белая рубашка, светлые джинсы и чёрные ботинки, а ещё дурацкий клетчатый галстук, что удавкой повис на шее. — Привет, Ньют! — Томас в приветственном жесте схватил руку Ньюта и крепко сжал, при этом ослепительно улыбаясь. Ньют уже не обращает внимания на такую наглость и вырывает руку. — Свали в туман, — и идёт в противоположную сторону. — Я хотел предложить тебе сходить со мной на ланч, — доносится до его уха расстроенный голос. — Обойдусь, — и в ушах наушники. Он уже не видит слёз, что блеснули в глазах брюнета. Он не видит дрожащих губ, не слышит шёпота. Он просто уходит, прячась от всего мира. Ему все равно. Он не эгоист, он боится привязаться и быть брошенным. А ещё Ньют боится того, что его неправильно поймут. Боится за Томаса, не хочет тянуть его за собой — в неизвестность.

***

Будто бы тень, Томас всегда ходит за Ньютом. Он не сталкер, не маньяк, не влюблен. У Томаса слишком большое и доброе сердце, которое требует, чтобы его хозяин обратил внимание на паренька с пшеничными волосами, который всегда в кофтах с длинными руками, даже в жару. Он и не задумывался почему. А действительно! Почему? Ньют всегда его отталкивает, пытается уйти от общения, не позволяет стать ему другом. Почему он всё равно бегает за ним? Наверное, потому что так надо. Порой бывает, что его слова как ножом по сердцу. Обидные, острые, холодные. Но всё равно Томас, как обычно, догонит Ньюта утром, пока тот идёт на остановку, предложит послушать музыку из одних наушников, на что получит отворот поворот, отвернётся, пожелает удачного дня и будет идти чуть сзади, как верный пёс. Просто потому что так надо. Только сердце в последнее время болит всё сильнее от сказанных слов. — Я не могу оставить его сейчас. Я чувствую, что нужен.

***

Кажется, Ньют завалил контрольную по физике. Он плохо спал ночью, мешали собаки. Впрочем, сейчас это не важно. Школьный туалет наверное одно из самых антисанитарных мест, но кто не рискует — тот не режет себя. А это точно не про Ньюта. Уверенно толкает дверь в кабинку, делает несколько горизонтальных полос, наклеивает пластырь и выходит уже другим человеком. Можно сравнить с первой пятеркой, с первым сексом, или с первой выкуренной сигаретой. Уже совсем другой человек. Успокаивает. Блондин забивает на оценку, которую он вероятнее всего получит по физике, и старается быстро покинуть помещение. Но не тут было. Дверь с размахом открывается, врезаясь в стену. Снова это очаровательная и в то же время тошнотворная улыбка. — А я тебя искал. Пошли, хочу тебе кое-что показать. И хватает за запястье, которое сочится кровью. Тихий вскрик впитывают стены и Томас резко одергивает руку. Его глаза расширяются, а через пластырь на свет показывается красная и тёплая жидкость. «Хоть бы он этого не видел!» — Ньют, ты… — Заткнись! — рявкает Ньют и убегает. Почему? Почему? Почему?! Почему все именно так? Почему Томас не может оставить его?

***

— Проекты делайте в парах. После урока подойдите, я запишу кто с кем, — впрочем, не удивительно. Этому старому хмырю лишь бы помучить учеников. — Ньют, я с тобой в паре, — Томас старается выглядеть дружелюбно, а на душе кошки скребут. Он извинился за случай в туалете, хотя так и не понял, почему Ньют кричал. Но он сделал больно этому мальчишке, а значит должен загладить вину. А еще он не хочет получать отказ. Не сегодня. Он будет делать проект с Ньютом! Всё что он делает — сложно объяснить. С одной стороны зачем? А с другой… ну вот надо ему и всё. Ответственность чувствует, сердце кровью обливается, тянет к нему, а Томас идёт, не сопротивляясь, в очередной раз получая словами по лицу. Но в этот раз Томас серьёзен. Хочет и всё! И пофиг, что ему предлагали делать проект пол класса. — Ладно, — как-то даже безразлично ответил Ньют. А у Томаса внутри всё зацвело, всё вот так просто? — В библиотеку после уроков? — Я думал пригласить тебя к себе… — Нет.

***

Ньюту плохо. Томас всегда был рядом. Такой навязчивый, такой открытый, такой простой. А сейчас его нет. Проект они сдали, сходили в кафе. Ньют даже подпустил его ближе. Дал свой номер, нашли друг друга в фейсбуке, попрощались, написали друг другу пару слов, а на утро Томас сел в другой конец автобуса. А Ньют, кажется, почти привязался. Он уже привык к тому, что за ним ходят следом, врываются в его личное пространство, решают что-либо за него. А тут на тебе. И так паршиво стало. Ньют не пошёл на первый урок, вместо этого изрезал себе руки. Уже в конце учебного дня Томас решил подойти. — Ньют, я видел твои руки в тот вечер. Его как будто током прошибло. И как он упустил этот момент, он ведь даже не помнит когда успел так накосячить. Но быстро собрался и выдал: — Тебе что-то не нравится? — Пойдём со мной, — одновременно и властно и заботливо. Они сбегают с уроков, а Ньют опять сгорает и превращается в кучу пепла.

***

Томас молча обрабатывает ему руки, сидя у него дома. Ньют шипит, зажмурив глаза. — Терпи, — брюнет дует тому на запястья, желая уменьшить жжение, — Больше не будешь от меня бегать? — щенячий взгляд, что пробивает душу. Ньют сдаётся. После двухминутного молчания и глубокого вдоха, тот собирает мысли по кусочкам и выдаёт: — Не буду. Какого чёрта он сдался?

***

Они идут гулять тем же вечером. Томас чувствует себя прекрасно, а Ньюту хочется спрятаться. Ему до жути неловко рядом с Томасом. Именно это чувствуют все те, у кого есть друзья? Чувство, что ты кому-то нужен. Оно не покидало Ньюта весь вечер, что он был с брюнетом. И всё-таки он начинает дрожать, молясь всем богам чтобы он не расплакался, он переизбытка эмоций. Ведь ему так хорошо в компании с этим парнем. — Ты чего? — Хочу домой. — Пошли ко мне, закажем пиццу. И они идут. И вроде бы всё хорошо. Да только вот ночью Ньют захлебывается слезами и глушит крики в подушку.

***

«Привязался» вынес вердикт Ньют, сидя на кухне за чашкой чая. Слишком много Томаса в его жизни. В голове. В сердце. Это как наркотики. Сначала тебе хорошо, очень хорошо. А потом так плохо, такая ломка, хочется больше. И ты берешь всё до последнего, живя сегодняшним моментом, запоминая каждую секунду, в слепых надеждах думая что ты выкарабкаешься, бросишь, перестанешь губить себе жизнь. А потом умираешь, вспоминая те моменты, когда было хорошо. И Ньют сейчас принимает Томаса мелкими дозами. — Надо бросить, пока не поздно, — вот только колесница уже запущена.

***

Они не перестают общаться. Томас по-детски улыбается на все возмущения Ньюта, который всё чаще и чаще фокусирует свой взгляд на парне, считая родинки на его лице, а потом заливался багряной краской и уводил взгляд в сторону, оправдывая себя тем, что все эти незнакомые ощущения вызваны появлением первого друга. Вообще, этот самый первый друг просто появился из ниоткуда. Просто так пришёл к нему и сказал: — Привет, я Томас. Будем знакомы? Он и не помнит сколько времени прошло с того момента, но тот немного костлявый Томас с заметными акне на лице и очками, превратился в симпатичного юношу с привлекательными чертами лица, мышцами и линзами вместо очков, а от акне не осталось и следа. Ощущение, что прошёл всего один день, только вот Томас за этот день изменился в край, а Ньют так и остался трусливым и слабым ребёнком, что не может выйти из своей зоны комфорта. Он просто не мог вспомнить тот момент, когда сдался. Одинокая душа, что всё время истекала кровью, просто устала и сдалась тому человеку, который всегда напоминал о себе своим присутствием, не покидал, мирился с оскорблениями и всегда был рядом. Он не мог вспомнить все моменты, когда действительно бывал рад брюнету, возможно, просто не хочет помнить. Зато, помнит, когда отказывался от помощи, будь то когда подвернул ногу, упав с лестницы, или когда потерял кошелёк и у него не было денег на проезд. А Томас радушно и отвёл в медпункт, кричащего что он сам всё может, Ньюта, и тайно подкинул в куртку несколько купюр, надеясь, что никто не узнает что это он. А Томас… а что Томас? Он помнит всё. Помнит начало старшей школы, помнит уже тогда закрытого и нелюдимого Ньюта. Помнит тот взгляд, которым одарил его блондин. Сначала Томас думал, что это из-за его внешнего вида, в край изменил себя и… ничего. Он хотел понравится тому, стать, опорой так сказать. Да, он совал свой нос в чужую жизнь, но что-то уже тогда говорило о том, что это важно, это нужно, главное — запастись терпением. Но, зачем? И теперь Томас знал зачем. Чтобы вот так ловить на себе уже заинтересованный взгляд, в мыслях зарывается в пшеничные волосы, не смея прикоснуться к ним в жизни, видеть как поднимаются его уголки губ, напоминая слабую улыбку, говорить обо всём и ни о чем одновременно, и почему-то чувствуя что-то странное. Он не думал, что это любовь, но уверен, что это симпатия. А для него это как огонь. Если подует ветер, то огонь погаснет, так и не согрев никого. А если подкинуть дров в этот огонь разгорится и станет костром будет греть еще очень и очень долго, притягивая взгляд своими танцами страсти и чувств, и никакой ветер ему не страшен. Будет греть до конца, пока не умрёт. Да, огонь бывает опасен, он может убить, но разве любовь это не игра с огнем?

***

Ньют не смог справится с ночной истерикой. Он врал Томасу что с его руками всё в порядке, врал бабушке что у ним всё хорошо, врал самому себе. Ему не приносят того былого спокойствия новые шрамы, ему тесно в своей же зоне комфорта, комната стала слишком маленькой и стены давят тисками на мозг. Он решает сделать отчаянный шаг. Именно поэтому Томас сидит у него на кровати, расцеловывая те самые изуродованные шрамами запястья и шепча какие-то слова утешения. И это так… правильно? А Ньют бьётся в агонии. Одна его сторона к Томасу хочет, в объятия упасть просит, хочет утонуть в его глазах, задохнуться ароматом, себе присвоить и перестать строить из себя гордую лань, а другая рычит, бежать просит, закрыться, спрятаться, да вот только Ньют уже решил какая сторона победит. Когда-то лезвие спасло его, заставляя окунуться в мир боли и крови, а сейчас его спасает Томас, и Ньют понимает что лезвие вовсе не было спасением, оно было временным спутником жизни, миражом счастья, что приносил только страдания.

***

Они лежат в комнате Томаса в обнимку. Курс психотерапии помог расставить Ньюту мысли по полочкам, навести там порядок. Сам Ньют покорно устроил голову на груди хозяина комнаты, пока тот по-свойски перебирал ему волосы. — Ты до сих пор режешь себя? — тишину разрезает немного обиженный голос. Ньют приподнимается, целуя уже своего Томаса в лоб. Его раны почти зажили, но бинты снимать не спешит — страшно. — Уже нет. Раньше мне это приносило кайф, — Ньют прижимается ближе, обхватывая Томаса руками. — А сейчас? — Сейчас мой кайф это ты. И улыбается. Так искренне, что улыбка едва её освещает комнату, грея чувства Томаса и заставляя его бабочек в животе трепыхать и лететь на свет, к Ньюту.

end