Фото на Память

элли на маковом поле — ты знаешь

«ты знаешь, мне так тебя здесь не хватает. я снова иду по проспекту, глотаю рекламу, прохожих, машины сигналят, но не замечаю. держусь и опять спотыкаюсь. уж лучше домой, на трамвае, на наших с тобою любимых местах.»

Все как-то запутано. Тэхён думал, что, уехав из треклятого Сеула, ему станет намного легче справиться со своей переломанной реальностью, окунувшуюся в ванну с отборным стеклом. Он считал, что смена обстановки и полный переворот в жизни помогут ему не соприкасаться с тем, что было отравлено прошлой жизнью: семья, учеба, любовь, весь он сам. Отношения с родителями, которые и так никогда не были пропитаны особой любовью и пониманием, сейчас были безнадежно испорчены, потому что те, как нельзя кстати, узнали от Пак-не-будем-показывать-пальцем-Чимина о шаткой смене ориентации своего сыночка. Просто Тэхён имел неосторожность оставить свой компьютер включенным и уйти на несколько часов в неизвестном направлении ветра, чтобы прийти в себя и восстановиться. А друг времени не терял и отписал примерно сто семь сообщений о том, что Тэ — полный мудак, который воспринимает все слишком утрированно, и что Чонгук явно не похож на маньячину. Вернувшись с прогулки откуда-то за городом, он обнаружил родителей, стоящих в его комнате; мать безутешно рыдала над его спортивной сумкой, откуда вывалилась фотография с Чонгуком, отец остервенело вырывал листы из его скетчбука, где были какие-то глупые и немного влюбленные наброски. Все шкафы были выворочены наизнанку — по всей видимости, они пытались найти среди его шелковых рубашек коллекцию резиновых членов или что-то вроде того, потому что иначе объяснить это у него не получалось. Именно в этот момент он решил, что больше не намерен пускать их в свою жизнь, вырывал у матери из рук свою сумку, скинул туда три рубашки, спортивные брюки и какую-то кофту, следом скидал все, что лежало на столе: зарядка, электронная книга, графический планшет и наушники с новой пачкой акриловых красок, забывая даже о кисточках и других принадлежностях. Он не взял с собой даже коробочки с украшениями, забыл о кошельке, где хранились все его сбережения со стипендий, который он тратил на какие-то свои художественные нужды — канцелярские предметы стоят сейчас немалые деньги. Он просто застегнул замочек с сумки, вырвав к чертовой матери собачку, пожалев об этом через пару дней, когда не смог расстегнуть ее с первого раза, выхватил у кричащей что-то о том, что он выйдет отсюда только через ее труп, матери паспорт и вылетел на площадку. Тэхён, в порыве собственного гнева и ненависти ко всему окружающему примчался на вокзал, проглотил колючий комок в глотке и швырнул женщине за окошком свои документы, какие-то копейки из кармана и сдавленным голосом попросил билет туда, куда ему хватит. Слезы безудержно катились по щекам, заливая его новый кашемировый шарф темно-лавандового оттенка, осознание ситуации вдруг начало в нем устанавливаться: он проебал вообще все, что было дано ему. Он провалился даже на части «доверять друг другу», и окончательно потерял человека, который мог помочь ему выбраться из выгребной ямы, в которую превратилась вся его жизнь. — И где же вас таких берут, второй уже такой за сегодня, — бросила женщина и почему-то дала билет в том же направлении, что и юноше со стеклянными глазами примерно час назад, — Билет до Андона, ваш поезд через двадцать минут. Тэхён ни раз слышал об этой выставочной деревушке искусств. Он был рад, что отправляется именно туда, потому что вот там ему и место — за стеклом витрин с его собственными картинами, чтобы каждый проезжающий мимо турист мог посмотреть на то, во что он превратился. Тэхён и не узнает никогда, наверное, что ехал в соседнем купе с тем, от кого хотелось сбежать, но одновременно хотелось вернуться в его объятия. Он никогда не узнает, что уже в тот момент Чонгук, сидящий на одном месте и смотрящий в пустое окошко с телефоном, где неизвестный ему «Юнги-хён» строчил однотипные сообщения по типу: «Пожалуйста, остановись и напиши мне, где ты сейчас». Тэхён тогда приехал в Андон абсолютно ни с чем. Он не хотел есть, не собирался даже снимать себе какое-то жилье, потому что не видел смысла искать себе какое-то место, ведь оно все равно не станет для него уютным или хотя бы теплым без самого нужного человека. Он жил как отшельник, обосновавшись в одной из беседок для летних прогулок туристов: там завтракал тем, что приносила ему какая-то проходящая мимо доброжелательная бабушка, там вечером общался ни о чем с какой-то девушкой, по всей видимости, внучкой этой бабушки, мечтавшей стать его настоящим другом, ведь она видела пару его картин на выставках и является его жуткой фанаткой. Он там же и ночевал, практически сидя на неудобной лавочке.

«ты знаешь, погоду здесь не угадаешь, от этого все как-то мельком — прогулки и мысли, стихи на коленках. прости, но я очень скучаю. все носится перед глазами. я должен, я буду, я знаю. вернувшись домой, я пытаюсь уснуть.»

Выходил он из своего убежища ранним утром, когда на дорогах еще не было людей, когда все-все спали. Он подходил к какому-то мужчине в возрасте, неизменно здоровался, а затем садился рядом на лавочке и слушал сочиненные им за ночь стихи. Он переправлял некоторые строчки, помогал справиться с «творческим кризисом», а иногда помогал ему добраться до ближайшего магазина, ведь у мужчины были какие-то проблемы с ногами — они все были усыпаны фиолетовыми звездочками и какими-то наростами. Распрощавшись с ним, он шел к холму, чтобы встретить назревающий восход, чтобы быть ослепленным на некоторое время этим дурацким безжизненным солнцем, больше похожее на черно-желтый кругляк. Он рисовал что-то кривое и каждый раз темное. Он не осознавал, что рисует в процессе, но уже после, вернувшись на свое привычное место в беседке, он обнаруживал несколько листов, исчирканных и перечеркнутых, где был нарисован все тот же человек с немного острыми скулами и шоколадными теплыми глазами, на щеках которого всегда играла улыбка, смешанная с капельками слез. Порой он выбирался из убежища, когда по крыше начинал хлестать дождь, хотя до этого не было ни единой тучки на небе. Пустые окна беседки не прикрывали его спины от холодных промозглых капель, и потому ему нужно было куда-то деваться. Тогда он доходил до ближайшей остановки, успевая промокнуть до нитки, а затем садился в первый трамвай с дальним рейсом, платил за четыре поездки — две туда и две обратно. Он безжизненно падал на одни и те же места, которые всегда отчего-то были свободными, в конце салона, ставил на еще одно место рядом с собой свою сумку и упирался головой в окошко, как когда-то, как ему самому казалось, давно, упирался в плечо своего спутника. Он часто катался на трамвае с Чонгуком, когда тот предлагал ночью сбежать из дома и пройтись по ночному городу, чтобы набраться вдохновения на будущие работы. Эти прогулки в начале их знакомства были единственным, чем дорожил по сей день Тэ. Он всегда стеклянно смотрел на проезжающие мимо него картины: люди, машины, леса и маленькие домишки — все это казалось ему таким нереальным и фальсифицированным, что порой приходилось закрывать глаза, включать первую попавшуюся под руку музыку на своем разрядившемся почти до конца телефоне и тихо глотать ставшие родными слезы.

«ты знаешь, мне так надоели вокзалы, хотя в глубине понимаю, что лучше пусть будут вокзалы, чем город, в котором тебя слишком мало. я, кажется, вновь повторяюсь. темнеет, терплю, вспоминаю, о том как мне было с тобою мечтать.»

Однако и эта беседка стала надоедать и приедаться, все чаще стали в его голову закрадываться все те же мысли о преследующем его прошлом, о том, что когда-то ему нужно будет вернуться все в тот же дом и тот же город, прекратить строить из себя героя и осознать свою никчемность. В такие моменты он звонил Чимину, не боясь потратить последние деньги с телефона, потому что это действительно было для него важно. Чимин тяжело дышал в трубку почти три секунды, а после говорил, что вышлет ему деньги на карточку, которую тот нечаянно захватил вместе со своим чехлом от телефона, чтобы Тэ мог купить себе хорошего вина, а на остатки билет на следующий поезд. Чимин был тем единственным якорем, за который Тэ до сих пор продолжал держаться, вытягивать последние силы, забирая их себе, не до конца осознавая, как изнывает на другом конце провода любящий его человек. Тэхён знал о влюбленности Чимина. Он знал, что этот парень сохнет по нему еще со средней школы, и только потому они учатся в одном учебном заведении, потому Тэхён всегда может положиться на его крепкое плечо, которое всегда-всегда рядом, даже если «Ким-самый-лучший-друг-Тэхён» загуливал и выбрасывал то, что влюбленный человек никогда бы не простил. Тэхён знал, что Чимин пьет почти каждые выходные безбожно и ходит по клубам с приват-комнатами, чтобы выбросить из головы Ким-лучшего-друга-Тэхёна. Но Тэхён сам с собой ничего поделать не мог. Он относился к Пак Чимину не иначе, как к другу, даже после слезливого и немного жалостливого поцелуя по пьяни. Тэхён всегда винил себя за эту слабость, потому что Чимин тогда на связь не выходил недели две, а вернулся уже совершенно другим человеком: скрытным, местами слишком слезливым и каким-то, в общем, переломанным, как старый кубик-рубика, валяющийся долгое время в пыльном шкафу. И как бы Ким не пытался, ему не удавалось собрать его обратно — ни извинениями, ни прогулками, ни даже попытками полюбить. Но он все еще был благодарен Чимину, заботился о нем, как о самом ценном и никогда не давал в обиду. С годами парень стал благодарить его даже за эту маленькую часть того, чего бы он хотел заполучить, но бился лишь как рыба об лед. Взамен за эти жалкие попытки, Чимин слабо улыбался и поддерживал даже в самые глупые моменты. Этот звонок Чимину был уже четвертым. С каждым разом голос его все угасал, слаб и становился почти одноцветным. Тэхён понимал, что причиной этому всему — он сам, но просто так вернуться и упасть в распростертые объятия парня, который ждал его дома неизменно каждый раз, как скидывал деньги (ровно столько, сколько нужно было на билет до Сеула), он не мог. Он еще не принял то, что сам сломал что-то важное и жизненно необходимое. — Может быть… ты все-таки вернешься домой? Тэхён, ты не убежишь от себя. А Тэхён не хочет этого понимать. Эта фраза тупым свинцом бьется об его непробиваемую и слишком тяжелую голову, но никак не воспринимается помутившимся сознанием, потому что кажется такой до ужаса бредовой. Тэхён ведь бежит от проблем, от родителей, от странного Чонгука, от своей любви к нему, от учебы, от попыток стать чем-то большем, чем куском своей собственной картины. Но точно не от себя. Так ведь?.. Тэ ощутил, как телефон завибрировал от полученных на карту денег. Сумма была неизменна — стоимость билета до Сеула в один конец. Кажется, Чимин уже научился закономерности, потому что всегда точно вычислял, сколько будет стоить проезд с того или иного города. — Я не бегу от себя, Чимин. Это бессмысленно, — нагло врет он прямо в трубку, указывает кассирше на очередной маленький городок где-то на самой окраине их небольшой страны и тут же прикладывает карточку для оплаты, забирая свой билет, — Я просто пытаюсь обосноваться где-то, где мне не будет тошно. — Это называется «бежать от самого себя», Тэ, — тяжело вздохнули на том конце телефонного разговора и, кажется, попытались выместить всю злобу на стоящей рядом тумбочке. — Боже, ты в порядке? — не наигранно взволновался Ким, — Пожалуйста, не калечь себя. Я не смогу отвезти тебя в больницу с переломом. Тэхён зажмурился от уходящих лучей солнца и опустился на очередную лавочку, положил на колени свою дорожную сумку, ставшую заметно тяжелее за время его путешествий — добродушные люди, встречающиеся ему на пути, могли оставить какую-то свою вещь на память об их знакомстве или предложить еды. Да и несколько новых книг для рисования, которые он покупал на последние деньги. Он вытянул ноги и устало выдохнул, ощущая, как Чимин тихо матерится, зажав динамик трубки. Кажется, он был сегодня не так расстроен, как обычно, но все еще придавлен. — Расскажи что-нибудь, Чимин? Мы последнее время не общаемся, — вдруг решил попросить Тэхён, осознавая то, что он ведет себя как последняя эгоистичная свинья, прося только деньги на билеты и тут же скидывая трубку. Чимин молчит. Долго. — Чонгука по-прежнему нет в университете. Никто не знает, где он. Администрация отмалчивается даже мне, хотя я официально твой И.О. Тэхён выдыхает сквозь сцепленные зубы. — О себе расскажи, Чимин. Не хочу слышать о Чон- — Я соскучился по тебе, — тускло произнес Чимин и наконец-то выдохнул. По коже от этого голоса прошлись мурашки, Пак сейчас, кажется, заплачет, если скажет еще хотя бы слово. — Чимин, малыш- — Не называй меня так, я старше тебя, — тут же мнимо огрызнулся Пак, тихо шмыгая носом, надеясь на то, что никто этого не услышит. — Не плачь, малыш, — в корне игнорируя недовольство своего друга, ласково произнес Тэ и постарался придать голосу какой-то утерянной в начале своих скитаний нежности, — Я не тот человек, я не заслужил ни то что тебя, даже слез твоих. Мы говорили об этом. Тэ услышал, как Чимин вытирает слезы и пытается отдышаться, прикладывая свой рукав какой-нибудь кофты к кончику носа, как делал это всегда, пытаясь скрыть настоящие эмоции. Чимину было действительно хреново, и у Кима от этого что-то в груди болезненно сжалось. Кажется, он действительно отвратительный человек, если позволил двум самым главным людям в своей жизни страдать из-за него вот так по-блядски. — Ты ведь знаешь, что я все равно люблю тебя? — тихо проскулил Чимин, и наконец-то смог выдохнуть. — Знаю, но… неужели тебе так нравится плакать из-за меня? — А тебе из-за Чонгука? Оба молчат. — Знаешь… я познакомился с его хёном, с Юнги. Он просто спросил у меня, куда делся наш вездесущий президент, а после дал какого-то мармеладного мишку. Он сказал мне: «Конфетка для конфетки, потому что какой-то ты грустный». Я впервые тогда улыбнулся после твоего уезда, Тэ, представляешь. Тэхён выдохнул спокойней, поднимаясь с насиженного места и подходя к останавливающемуся вагону поезда. Кажется, о его мальчике кто-то позаботится. По рассказам он знает, что Юнги-хён совсем неплохой человек, а даже наоборот. — Я рад, что ты улыбаешься, Чим. И если это так, то у меня нет надобности мчаться домой прямо сейчас, — бесцветно бросил он, залезая в очередной вагон, который был ему безразличен, как и разомлевшая перед ним проводница в какой-то однотонной форме. — Как и три поездки назад, — без особой надежды выдохнул Чимин и отодвинул телефон от уха, — Просто знай, что я по-прежнему тебя жду. Пока, Тэ. — Спасибо еще раз, Чимин. Пока. Общайся с Юнги почаще, тебе идет улыбка. Тэхён отключился первым и откинул голову назад, больно ударяясь о полку для постельного белья. У него в руках моментально оказался скетчбук с тупым карандашом, который нужно было заточить еще три рисунка назад. И он совсем не замечает, как через пару часов поездки и тряски в кулаке оказывается сжат очередной рисунок чонгукова профиля, на который смотреть чертовски больно.

«ты знаешь, я все еще так удивляюсь, тому как все в жизни циклично. и я почему-то пишу тебе письма, но, все равно, не отправляю. и дождь мне опять намекает о чем-то ненужном и личном. считаю минуты, пытаюсь уснуть.»

***

элли на маковом поле — где ты

Тэхён проснулся рано утром от легкого толчка проводницы, которая, казалось, лишь случайно задела его плечо. Солнце еще не думало даже подниматься над горизонтом, небо в этом городе было таинственно-черным и каким-то предупреждающим. Ему впервые не нравился открывшийся из окна поезда пейзаж, от которого поджилки тряслись. Кажется, сегодня случится что-то, чего он совсем не хочет и не ждет. Он как-то нехотя и недоброжелательно отсыпал несколько монеток на чаевые приветливой и молодой девушке, принесшей ему совершенно безвозмездно чай, перекинулся с ней парочкой слов о какой-то глупости в стиле: «Да, я тоже люблю путешествия. Жить без них не могу!» и «Ох, спасибо, мне тоже нравится цвет моих волос» и вышел в тамбур, чтобы дождаться остановки поезда без лишних глаз. Ему было действительно нехорошо. Тошнота подступала к горлу, а взгляд был вперен куда-то в среднюю полосу тянущегося, кажется, бесконечно леса. Он постарался отвлечься, задумываясь над тем, что именно нравится в нем людям. Допустим, Чимина он привлек своим спокойствием, да и просто друзьями они с самого раннего детства были. Допустим, тому парню с пятого курса он нравился из-за внешности. Но эта проводница? Они не старые знакомые, да и за месяцы путешествий он растерял свою былую симпатичность: болезненно исхудал, темно-бордовые волосы выцвели на свету, а корни уже давно повылезали. Даже одежда его не напоминала ничего приятного, ведь вечно была измята от переездов и пеших прогулок. Факт своей внутренней красоты он отталкивал до последнего, потому что не мог человек, заставляющий всех вокруг себя страдать, рыдать взахлеб, терять ориентиры и путаться в самих себе, ломаться до последних хрящиков и закрываться в себе, быть красивым. Он знал, как тяжело переживал это Чимин, хотя тот никогда чувствительным не был, а вот что творилось с пропавшим без вести Чонгуком он и представить себе не мог. И если бы он вдруг узнал, что с ним что-то случилось… он бы себе этого не простил. Заклеймил бы себя и бесстрашно пошел бы следом, потому что только он один виноват в этом всем. Поезд скрипнул тормозными элементами, а Тэхён почти на ходу спрыгнул, даже не дожидаясь, пока проводница опустит ступеньки. Ему невыносимо хотелось на свежий воздух и на улицу, потому что терпеть самого себя в закрытом помещении становилось почти что невыносимым — хотелось кричать. На глаза попался старый обшарпанный вокзал, который тут же захотелось выбросить из памяти. На крыше оседали черные вороны и противно кричали, оповещая его о чем-то дурном. Предчувствие приближающегося апокалипсиса усиливалось с каждой минутой, и от этого неопределённого страха становилось чертовски неудобно и тошно. Ему казалось, что он боится самого себя, и потому хотел зарядить по своей тяжелой голове чем-то чугунным. Тэхён сделал шаг навстречу своему будущему «родному» городу, но тут же остановился. Слуха коснулся голос, от которого ровно двести двадцать вольт прошлись по всем чувствительным точкам. В голове что-то треснуло, а перед глазами стало мутно от накативших тупых и необъяснимых слез, что стали душить его почти мгновенно. — Я искал тебя, заглядывал во все магазины, прилавки хранили твой запах теплого смеха и сухого вина, — тянулось со стороны лавочек для ожидающих легкое и непринужденное пение с чуть корявой высокой нотой, не профессионал, но и не любитель, — Подозревал в твоей краже всех, включая кассиров, они ведь тоже могли смотреть в твои стеклянно-пустые глаза. Он просто поверить не мог своим слуховым и зрительным рецепторам. Он вцепился ничего не замечающим вокруг взглядом в чуть растрепанные и кудрявые волосы натурально-каштанового цвета, переливающиеся в лучах восходящего солнца каким-то медовым оттенком. Внутри него сжалось все до размеров микроскопической пыли, а чувства, что до этого притупились, оголили свои острые наконечники, пронзая каждую его клетку острой болью. — Так странно, в моем доме завяли все цветы. То ли из-за отсутствия тебя, то ли воды, — в странном песенном ритме тянулся по привокзальной территории теплый молочный голос, топя Тэхёна в своей болезненной красоте, — То ли они решили, что здесь абсолютно бесполезно расти, собрали все пожитки радости и ушли. Тэхён уронил на землю сумку. Он почувствовал, как дрожат его губы, а руки сами тянутся к горлу в попытках передавить голосовые связки, чтобы не вскричать от нахлынувших чувств. Он скользил взглядом по аккуратному черному пальто, расстегнутому наполовину, по светленьким ухоженным кроссовкам, от которых веяло свежестью. Он неверующе цеплялся остатками сознания за мягкие черты лица и те самые шоколадные глаза, которые были уставлены на проезжающие мимо товарные составы. Сейчас, смотря на его беззащитное хрупкое тело, на дрожащие от холода руки и немного опухлые от укусов губы, Тэхён осознал всю свою глупость. Он обвинял этого парня, сливающегося с солнечным лучом своей энергетикой, в какой-то превратности, в какой-то пошлости и даже уголовно-наказуемом маньячестве. По щекам безудержно катились слезы, но он продолжал медленно шагать в сторону лавочки в желании упасть в ноги и поливать светлые кроссовки слезами. — Я, обезумев, бросаюсь за каждым прохожим, чьи волосы цвета ржи, а тонкие запястья лишь слегка на твои похожи, — чуть сфальшивив, пропел Чонгук и съежился от своего пения и прохладного налетевшего ветра. Тэхёну захотелось сразиться с природой, лишь бы она не доставляла его маленькому и беззащитному неудобства, — Через пару дней из трещин в потолке составляю твои черты. Тэхён почти дошел до лавочки, не обращая внимания на какую-то шпану, что разглядывала издалека вокзала его брошенную на землю сумку. Его не интересовала ни бутылка вина, которую он купил перед тем, как сесть на рейс, ни куча тяжелых скетчбуков, потому что не было в них ничего важного, ни даже пожитки. Он готов был все это забыть, лишь бы сейчас иметь возможность упасть в ноги к Чонгуку, лишь бы сейчас иметь возможность объяснить ему все. — Я искал тебя в каждой чертовой очереди магазина, — долго тянул Чонгук перед тем, как закончить песню, но все же взглянул по направлению солнца, вздрогнул от стоящего почти над ним человека и неуверенно произнес шепотом, — Где ты?.. Зрачки Чонгука забегали по истощенному лицу напротив, он оглядывал горящим взглядом кимовы дрожащие скулы, чуть синеватые губы, бросал кроткий взгляд на ладони, фаланги пальцев неестественно гнулись, ему показалось, что парень способен сломать их одним более сильным движением. Тэхён не мог смотреть на него. Тэхён смотрел на кончики кед и глотал свои слезы, чтобы иметь возможность произнести хотя бы слово. — Я здесь, Чонгук-и, — ответил он на вопрос, хотя корил себя за мысль о том, что слова чонгуковой песни были о нем, — Я здесь. — Привет? — неуверенно сказал Чонгук каким-то высоковатым голосом, несвойственным ему. Ким упал перед ним на колени и прикрыл глаза ладонями, ударяясь в слезы. Кажется, он не мог остановиться, услышав это простое «привет», которое не выражало никакой боли, никакой потерянности. Это «привет» даже не было обвиняющим. Это было простое «привет», которое говорят хорошему знакомому при случайной встрече на улице. — Что вы- — Чонгук, я так перед тобой виноват. Я подумал то, что не должен был! Я… я, понимаешь. Я был так напуган тем количеством фотографий, что поверить не мог, что это все от любви. Я думал, что ты такой же, как тот парень, просто действовал более стратегически. Пожалуйста, Чонгук, я не буду просить у тебя прощения, потому что такое не прощают, просто не считай меня ублюдком, прошу, я правда тебя люблю, Чонгук… Тэ проговорил это все на одном дыхании, словно скороговорку, и поднял заплаканные глаза на парня. Тот отодвинулся от него, испуганно вжался в спинку лавочки и зажмурил глаза. Он трясся весь от праведного страха, и боялся сделать лишнее движение. — Кто такой… Чонгук? — спросил он через минуты тихих рыданий и заставил себя открыть глаза, с прищуром смотря на такого же заплаканного Тэхёна, — Мы с вами знакомы? И Тэхён не поверил. Он не увидел в глазах Чонгука ничего знакомого. Там была тонкая ледяная пленка, которая оказалась непробиваема. Чонгук действительно не знал его, и Тэхён на мгновение успел подумать, что он сошел с ума, что действительно видит Чона в каждом прохожем. — Тэмин! — послышался взволнованный голос откуда-то со стороны вокзала, и они оба рефлекторно обернулись. Чонгук вскочил со скамейки и стремительно быстро добежал до высокого молодого человека, внешне очень похожего на Чонгука, разве что волосы были светло-пепельные. Чонгук бросился в объятия парня, который прижал его к себе. Тэхён издалека видел, как судорожно ходят его плечи, как весь он содрогается от рыданий, упираясь красным маленьким носом в чужой массивный шарф. Тэхён ничего не понимал, ведь это определенно точно был Чонгук, ведь даже одеколон был его, только почему-то не узнавал его да и на имя другое откликался. Он поднялся с колен, утер слезы рукавом куртки и ощутил комок тошноты. Чонгук кивнул на какую-то реплику, отлепился от парня и прошел в здание вокзала, а вот позвавший его молодой человек начал приближаться к Тэхёну. Ему стало отчего-то невыносимо плохо. Кажется, он готов был упасть в обморок. — Тэхён, верно? — тепло спросил молодой человек, протягивая ему руку с длинными тонкими пальцами для рукопожатия, на одном из которых красовалось тонкое колечко, как у Чонгука. — Д-да. Что происх- — Я — Чон Хосок, — он поправил мокрый и съехавший от рыданий маленького и безутешного Чонгука шарф и постарался ободряюще улыбнуться. В его глазах плескалась дикая усталость от всего. Кажется, его тоже тошнило, — Двоюродный брат Мин Юнги. Думаю, это имя тебе знакомо. Тэхён встрепенулся. Знакомое имя резануло уши. Кажется, это было звоночком к тому, что он не сумасшедший, что перед ним несколько минут назад действительно сидел Чонгук. Что он действительно слышал голос Чонгука и смотрел именно в его глаза, пусть они его и не узнавали в упор. Тэхён кивнул и постарался собрать остатки своего сознания в кучу, чтобы разобрать, что ему говорят. — У Чонгука диссоциативная фуга. Не буду ждать от тебя знания этого термина. Попадая в стрессовую ситуацию, человек собирает вещи и уезжает в неизвестном направлении, а после забывает все о себе и своей прошлой жизни. И опережая все твои вопросы, — голос Хосока погрубел, приобретая хрипотцу, — Он фотографировал тебя, чтобы не забыть. Он просто хотел, чтобы ты остался в его памяти. Тэхён тяжело сглотнул. Ноги подкосились. Он упал на лавочки и зарылся в свои сожженные краской и дневным светом волосы. Кажется, ему придется переваривать эту информацию примерно до конца жизни и немного дольше. — Так вот зачем эти стикеры… — А ты не так глуп, как кажешься, — огрызнулся Хосок и присел рядом с ним, — Но и он, и ты своего добились. Ты действительно отложился в его памяти настолько сильно, что даже Фуге не удалось выбить из его сознания твой образ. Тэхён вперил вопросительный взгляд в Чона, а тот продолжал смотреть на останавливающийся на третьей платформе пассажирский поезд всего лишь на три вагона. На лице Хосока отражалась вековая усталость и ненависть ко всему живому. Не нужно было объяснять ничего, мозг Кима сейчас соображал гораздо быстрее, чем обычно: Юнги просто попросил брата приглядеть за ничего не помнящим о своей прошлой жизни Чонгуком, чтобы с тем ничего в беспамятстве не случилось, а Хосок слишком сильно привязался к этой несуществующей личности. — Почему… — Ким. Он считает себя Ким Тэмином. Он считает, что у него есть парень, почти муж, по имени Ким Тэхён, который просто уехал от него и почему-то не звонит. Он помнит, что целовал тебя. Он каждый раз, переезжая с места на место, приходит рано утром на вокзалы, сидит, смотрит на расписание поездов, а потом начинает петь ту самую песню, которую ты слышал. Он говорит, что это их с парнем песня. Тэхён уже не плачет. Он лишь смотрит искоса на Хосока, а затем бросает взгляд на идущего к ним Чонгука, который, кажется, слишком сильно боится теперь оставаться один. Тэхён напугал его до полусмерти, но отчего-то слишком сильно заинтересовал. — Он не вспоминает. Слишком глубоко его твой побег зацепил, — замечая идущего к нему Чонгука и поднимаясь с лавочки, бросил Хосок, развернулся на пятках и бросил, даже не оборачиваясь, — Не вини себя слишком сильно, но не появляйся рядом с ним больше. Иначе я самолично тебе глотку перегрызу. Хосок перехватил идущего к ним Чонгука под руку и прижал к себе непозволительно близко. А тот, чувствуя свою защиту, расслабился и уткнулся в плечо, как когда-то утыкался в Тэхёна. Чонгук лишь через плечо взглянул на сидящего на скамейке парня, снисходительно ему улыбнулся, мол: «не повезло сегодня, повезет потом». Тэхён уловил долетевший до него один единственный вопрос, который Чонгук смог спросить у своего защитника: «Этот парень кого-то потерял, как и я, да? Знаешь, он очень похож на моего Тэхёна» А Тэхён смог только уткнуться в свои ладони и хрипло повторить: — Мы с вами знакомы?