Фото на Память

Если бы Чонгука спросили, что с ним случилось меньше чем десять минут назад, он бы при всем желании не вспомнил. Он бы не смог сказать точно, что стихийным бедствием перевернулось у него в груди, разливаясь раскаленной лавой по всем внутренним органам. И он бы точно не испугался собственного провала в памяти, не поспешил бы к психологу или даже психиатру, слезно умоляя помочь ему, пока все остальное не стерлось и не отделилось от его сознания железным занавесом. Просто потому что причиной этого провала был все тот же Ким Тэхён. Сжавшийся до размеров маленькой пушистой точки под давлением неизвестных никому постороннему проблем, весь такой забывшийся за собственными мыслями и туманными выводами, непонятными даже ему. Все тот же Ким Тэхён, только по смешному растрепанный и немного сонный, запыхавшийся, словно ежик, и такой же колючий, испуганный и свернувшийся в свой собственный клубочек. Весь такой внеземной и чрезмерно приземлённый, он стоял на пороге квартиры, где когда-то проживал самые уютные и солнечные моменты. Чонгук бы не хотел говорить за двоих, но он был уверен, что Тэ с ним в этих воспоминаниях согласится. Он в нерешительности, перебирал в полуприкрытых длинными рукавами ставшего слишком глубоким пальто ремешок от своей сумки. Он смотрел прищуренными заплаканными глазами на порог, словно тот состоял из сотен иголок, готовых впиться в его кожу при малейшей попытке переступить и сделать шаг навстречу холодному пустому коридору. И Чонгуку в этот момент хотелось взвыть, но он отчего-то понимал все то, что внутри Тэ творилось, а потому не давил, и только осторожно смотрел из-под спутавшейся в спешном подъеме по лестнице до его квартиры челки. Ровно десять секунд длилось молчание. Слишком сильно и медленно, словно в пыточной камере, бьющееся сердце оповещало его о прошедшем в томном ожидании времени, словно спадающие в бездну песчинки в песочных часах. Он отсчитывал мысленно, перекатывая цифры с краешка щеки на кончик язык, чтобы с ума не сойти, ровно до того момента, пока Тэхён не ступил на порог его квартиры. Он для Чонгука смотрелся до приторности правильно, пока осторожно опускал на пол мольберт, припирая его кроссовком к стенке, пока стягивал с дрожащих отчего-то плеч пальто и самостоятельно вешал его в панельный шкаф, цепляясь взглядом снова за стикер этот кислотно-желтый, попадающийся на глаза в самый неподходящий момент. И Чонгуку бы хотелось запаниковать, объясниться как-то, снова соврать, но он просто не мог взгляд отвести от песочного цвета рубашки с чуть блестящими рюшами на рукавах и от того, как Тэ дрожащими пальцами неловко пытается пристегнуть к этим рюшкам светло-голубые лоскутки ткани, берущие начало от нагрудных вытачек. Тэхён похож был на маленькую фею, если такое сравнение вообще возможно. Кажется, не будь он придавлен к полу горой собственных проблем, что мирно покоилась на его осунувшихся плечах, он бы вспорхнул к потолку, как невесомая девочка из какой-то экранизации, которую Чон смотрел несколько дней назад в пьяном угаре по почти разряженному телефону с помутневшим экраном. Они стояли в коридоре, боясь пошевелиться. Они, кажется, оба чувствовали, как непреодолимо тянет, и оба вопреки всему не хотели притягиваться и становиться ближе. Словно от этого неправильного шага на голову бы потолок обрушился. — Хочешь чай? Или сразу ошарашишь меня своим творением, за которое я, — Чонгук заговорил первым, улыбнулся слабо, убирая с глаз челку, — Совершенно незаслуженно получу зачет? А Тэхён растаял от тянущихся к нему нитей комплиментов и тепла. Он кивнул и тихо сообщил, что ему две ложечки сахара, а сам прошел мимо Чона в зал, где когда-то проводил целые вечера за телевизором. Он остановился у подоконника, оперся на обе руки и уставился на серое месиво за окном: вечер вступил в полную силу. Тэхёну, вопреки ожиданиям, противно не было. Он ощущал то родное, что когда-то осталось в этой квартирке, сброшенное им с плеч вместе с талым снегом. Что-то нужное, что осталось на синеньком подносе с лекарствами на рабочем столе. Тэхён, как и Чонгук, без этого жизни не представлял, изводил себя, не понимая, почему так привязался к этим светлым стенам, к этим настенным часам с рисунком рыжего кота под стеклом, к этой комнате, которая сегодня почему-то плотно закрыта дверями с матовыми стеклами. Он в целом не понимал свой привязанности к Чонгуку неправильной, ведь не должно быть так, что парень к парню чувства испытывает, ведь эти чувства для него с недавних пор были окрашены тонами отвратности чужих рук на теле и запахом соленого пота на собственном плече, приправлены были ощущением тянущихся к собственному ремню клешней и скатывающихся по щекам слез. Тэхёну этого повторять не хотелось совсем, но ведь… Чонгук и не пытался? И Тэхёна разрывало изнутри, словно давление в обратную сторону действовать начало, этим диссонансом. Его тянуло к Чонгуку непреодолимо: к его понимающим глубоким глазам, к его теплым ладошкам на груди, когда тот перекатывался во сне чуть ближе, к его тонкому и искреннему смеху. Тэхёна тянуло обратно, к этим разговорам ни о чем и обо всем на свете одновременно, лежа под каким-то спутанным в нескольких местах одеялом, к этим неловким прикосновениям перед сном, когда они оба укладывались максимально далеко друг от друга, а затем, по непредвиденным никем махинациям, оказывались непозволительно близко. Тэхён просто жутко скучал по Чонгуку. И никуда от этого деться не мог. Он, если честно признаться, скучал даже по его странностям! По стикерам, развешанным по всей квартире, которые в первое время помогали ориентироваться в квартире, по скрытности, словно есть что-то такое, чего знать никто не должен, по привитой этим неизвестным «чем-то» скромности, молчаливости и задумчивости. По фотографиям в альбомах, которые Чонгук для чего-то делал иногда слишком часто. Тэхёну просто хотелось находиться рядом, чтобы замечать все это, как раньше, чтобы узнавать причины этих странностей, как раньше. Чонгук тоже этого бы хотел. Он впервые осознал, что нет у него никаких проблем со здоровьем, нет чего-то неизлечимого и даже патологически неправильного — у него есть просто обычная привязанность к человеку, который захотел и смог стать на самую малость ближе, который смог показать свое небезразличие к его судьбе и здоровью. А ведь этого даже родители сделать не смогли. Только оба они бились об эту стену непонимания между ними, и обговаривать это препятствие, отделяющее их от обычных теплых улыбок на губах, то ли не хотели, то ли слишком боялись. То ли вовсе не умели и не знали, как делать это правильно нужно. Покалеченные жизнью в нефункциональных семьях, где от них пытались оставить один талант и никакой личности, где пытались выбить из них обоих все самое лучшее. Про Чонгука и говорить нечего, его семья просто пыталась сделать из него идеальную статуэтку, чтобы под стекло поставить и перед всеми друзьями и знакомыми демонстрировать, мол, «моя сыночка так учится хорошо! И совсем не напрягается! Далеко пойдет!» И Чонгук бы такого отношения никому не пожелал, потому что это приводит к чему-то действительно страшному: к травмам, неуверенности, запутанности, болезням. И он искренне считал, что подобное коснулось только его. Он искренне был рад за семью Тэхёна, где царила настоящая творческая гармония! Тэхёну, как он считал, не нужно было бороться за свое место в мире искусства, за разрешение заниматься тем, что ему нравится, да и вовсе за жизнь свою не приходилось вгрызаться зубами в собственную кожу. Тэхён никогда не давал повода усомниться в своей семье, любил ее безумно, всегда спешил домой после учебы, но и он совсем не просто так стремился выглядеть идеально. Он просто никогда не чувствовал себя достойным своей семьи. Ни когда видел, как его детские рисунки нехотя вешали на холодильник под магнит, как того требовала простая учтивость и родительская компетенция, ни когда уже будучи в возрасте его эскизы и наброски не показывали гостям и даже прятали, снимая со стен. Конечно, ему никогда не говорили ничего, от него не требовали, как требовали от Чонгука, но от этого было только хуже. Он просто чувствовал себя немного умственно отсталым, за которым нужен особо бережный уход, чтобы буйствовать не начал. Ему никогда не говорили, что он делает что-то неправильно или недостаточно хорошо, но ему всецело давали это ощутить. И потому он всеми силами и способами пытался самостоятельно превратиться в то, что пытались сделать из Чонгука. Он хотел стать тем, что можно было поставить на самую искусную выставку и показывать, чем можно было гордиться и восхищаться. Он днями и ночами не спал из-за работы в студенческом совете, месяцами ходил изнуренным под гнетом собственного неудовольствия от получившейся работы, которую он должен был отнести в университет, как еще одно достояние общественности. Он даже одежду подбирал исходя из желания показать свою достойность, свою красоту. А о поведении в семье никогда разговор и не заводился. Еще будучи ребенком, он не должен был кричать, баловаться, любозначичать слишком сильно, копаться в собственных мыслях и сразу быть взрослым. А став взрослым, он не должен был вести себя как-то недостойно, не должен был позорить свою семью своим поведением или выделяться. Он должен был быть обычным во всем, но чрезмерно талантливым, чтобы организовать весь нерастраченный в родительской молодости потенциал, который они реализовать, увы, не смогли. И только потому он не мог себе позволить любить кого-то вроде Чонгука. Он должен был ухаживать за той девушкой с черными, как смоль, волосами, в которые багульник вплетен, ходить с ней каждый вечер на прогулку, но возвращать ее домой не позже девяти, чтобы репутацию девушки не портить. Должен был доучиться в университете, устроить тихую помолвку и какую-никакую свадьбу на родительские сбережения, а уже после всего этого каким-то способом стать всемирно известным, не забыв упомянуть в титрах родителей жирным шрифтом. Они ведь помогли. Но Тэхён тоже был человеком. Он такой себе жизни не хотел, где жена, скорее всего, изменять будет, потому что профессия художника совершенно неблагодарная и просто для души. Где картины будут выходить из-под кисти раз в два года, или даже реже, просто потому что вдохновения неоткуда черпать будет. Где одна сплошная обыденность на сплошной обыденности, умноженная в квадрате. Все это не прельщало ему, и только потому он нередко уходил из дома ночью, гулял по аллеям и паркам, дышал этой дурацкой свободой, которую ему ограниченными дозами выдавали родители, когда разрешали дышать самостоятельно. Тэхён тоже был человеком. И только потому, попав в теплый и немного странноватый мир Чон Чонгука, он растаял и распался на сахарные атомы, целиком и полностью отдаваясь этой молекулярной химии, возникшей между ними совершенно неожиданно. Если быть честным, он и в партнеры этого странноватого парнишку выбрал, исходя только из рекомендаций своего дипломного руководителя, который чувствовал, что с Тэ творится что-то непонятно-необъяснимое, из-за чего почти все картины потеряли присущий им раньше цветовой взрыв. Да он и сам замечал, как медленно потухает, не зная, чего именно он хочет от жизни. Чувствовал, как земля медленно уходит у него из-под ног, ведь за стенами института останутся все надежды на то, что в жизни можно что-то изменить. По крайней мере, он так думал, пока не встретил этого перевернутого с ног на голову Чон Чонгука с разбросанными ярко-кислотными стикерами по всей квартире. Тэ соврал бы, если бы сказал, что ему совершенно неинтересно происхождение этих стикеров, ведь в отмазку с еще более странным хёном с курса выше он как-то не особо хотел верить, потому что неубедительно звучало. Чонгук врать совершенно не умел. Тем более, если врать в его планы совсем не входило. Но он в себе этот интерес к стикерам цветным, к полароиду, который он из рук не выпускал и на который тратил бешеные деньги с и без того маленькой стипендии, к самой личности чоновой пытался активно подавить. Загуливал с Чимином по клубам, где того знала каждая собака, ведь он совсем не миловидный и даже не домашний, как считала половина университета. Запирался в своей спальне и бился звенящей головой о чистый холст, на который никак не хотело выходить хоть что-то отдаленно похожее на художество. Даже с родителями постарался выйти на какой-то вечер встречи выпускников, но сбежал сразу же, как только услышал от матери это ее: «Знакомьтесь, это мой сынок, подающий большие надежды художник!» И вся эта игра светотени с самим собой длилась ровно до того момента, пока он в одну из отчаянных и совершенно бесполезных уборок — в комнате и так сияло — не наткнулся на снимок, сделанный Чонгуком в последний их разговор. «Темные аллеи, на которых меня нет» — повторил он тогда, стоя посреди спальни, и тут же в необъяснимом порыве схватился за кисть, не успевая набирать масляные краски. Он рисовал почти до самого утра, мазюкая порой кисточкой по сонному и истосковавшемуся лицу. Он рисовал так, как давным-давно уже не получалось, но так хотелось. Он изобразил на холсте все с то, что было на фотографии: себя, смешного и немного испуганного, только с измененными чертами лица, подгоняя человека на снимке под одного из своих персонажей, изобразил голые деревья и огромные сугробы, в которых он потерянно стоял почти по колено, только сзади него виднелась протоптанная тропа, где далеко-далеко виднелся размытый чернеющий силуэт, до боли похожий на Чонгука. Потому что он хотел, чтобы Чонгук на этих аллеях был. Он перебарывал себя, тщетно пытался, но все же не мог с собой справиться — он этого действительно хотел. Он хотел, чтобы Чон присутствовал в его жизни, уважал, ценил, защищал, но одновременно сам нуждался в тэхёновой поддержке и защите. Чтобы Чон просто был рядом, как в тот промежуток времени, когда на столе разбросаны хаотично были лекарственные препараты и тонкие бинтики для перевязок каких-то ссадин. Он просто хотел быть человеком. И потому заявился в район Чонгука, петляя недалеко от его дома и пытаясь решиться на какой-то диалог. Сил не находилось, а потому он просто шел, куда глаза глядят, с сумкой наперевес, где хранилась его единственная возможность все исправить и извиниться за что-то неопределенное перед Чонгуком. Он словно чувствовал, как тому плохо. А Чонгук это чувство внутри него видел. Он весь оживился, как только Тэ с себя куртку стянул и засиял ярко, как маленькая звездочка, вернувшаяся домой на свой небосклон после непредвиденного падения. Чонгуку было невыносимо тепло от мысли, что Тэхёну где-то рядом с ним, в стенах его квартиры, уютно и хорошо. Он вернулся с двумя огромными чашками травяного чая, который так Киму нравился, окрыленный и обнадеженный в комнату, где Тэхён с задумчивыми и от того огромными глазищами смотрел в немного пыльное окно. Кажется, он пытался найти в себе силы, пытался решиться на что-то кардинальное. Чонгук почти уверен, что именно с таким выражением лица люди начинают революцию. Или решаются шагнуть из настежь открытого окна. — Ты в поря- — Не спрашивай, пожалуйста? — не поворачиваясь, не отрывая своего взгляда от окна, в котором лишь на мгновение мелькнуло что-то, отдаленно похожее на сомнение. — Но я хочу спросить. Ты не можешь мне этого запретить, хён. Тэ швырнул свой колючий взгляд через плечо и потерялся. Он чертовски скучал по картине, на которой Чонгук в огромной домашней белой футболке, с кружками, в первую очередь для него, а уже потом для себя. С растрепанной челкой и горящими живым блеском глазами. И между ними нет ничего, кроме тонкого одеколона, персикового геля для душа, и приятного чайного запаха, который так Тэхёну нравился всегда. Нет между ними никакой стены выдуманной ими самими. Просто привычное что-то и домашнее. Он прерывать зрительного контакта не хотел, пока Тэ к нему полностью не обернулся, утратив интерес к пыльному окну, и руку не протянул к Чонгуку. Только совсем не за кружкой с поднимающимся над ней сладковатым малиновым дымком. Чонгук это по дрогнувшим в полуулыбке губам понял, а потому тут же на журнальный столик опустил обе кружки, морщась от неприятного стеклянного скрежета. Он сделал ровно два с половиной шага навстречу, но отчего-то замер в нерешительности, увидев в глазах напротив неопределённость. Сегодня на шоколадных зрачках не было линз известной и популярной среди подростков фирмы, не было тонкой золотистой оправы домашних очков. Был только живой и сжигающий все попадающееся на пути огонь! Кажется, сам Тэхён сгорал в этом огне, ощущая на теле только приятное покалывание эйфории. Он не понимал, что чувствует сейчас каждая обособленная клетка его тела, не разбирал всего того, что было в потоке хаотичных мыслей, но четко был уверен в самом себе и чувстве комфорта, в отсутствии страха. Он был уверен настолько, что в упор готов был стрелять в каждого, кто поставил бы это под сомнение. Тэхёну сейчас меньше всего хочется сомневаться. Чонгуку сейчас больше всего хочется отступить. И снова глаза в глаза. Снова ни единого слова, но не от того, что одна из пар принадлежит портрету собственного производства, а от того, что слова вовсе не нужны. У них на лбах красным цветом выведено: «Прошу, пойми меня, я чувствую то же, что и ты». И Чонгук сдается первым. Потому что для него уже невыносимо молча смотреть, мечтать, представлять, ждать, надеяться, верить и все остальные слова, содержащие в себе сходный смысл. Ему не хочется больше думать. Он просто хочет ощутить хотя бы на мгновение что-то отдаленно похожее на былую близость, потому что без этого, как без полароида, уже и жить не имеет смысла. Он запястье исхудавшее и дрожащее, к нему протянутое, обвил фалангами, чуть выше скользнул и притянул к себе, словно что-то одному ему принадлежащее. А Тэхён и сопротивляться не стал, он этого ждал сильнее, чем возвращения вдохновения или прихода весны. Он просто поддался под руки сильные и сжался в них еще больше, чувствуя в себе тонкий писк перемешанных родительских голосов, что придавливаются тут же собственным внутренним «Я». Только не сегодня. Сегодня ему собственное «Я» намного дороже, чем навязанные жизнью в социуме принципы и постулаты. Тэхён буквально с разбега взлетной полосы самолета налетел на теплые и чуть приоткрытые в удивлении губы. Он впечатался своим неосознанным поцелуем и закрыл для них обоих путь назад на все семь с половиной амбарных замков с тяжелыми цепями. Он, кажется, сам пришел к этому решению на полсекунды позже, чем неподвластное ему тело. А у Чонгука все намного проще. У него просто лопнуло сердце, пачкая затаившуюся где-то под ним душу кровяными излияниями. И даже если это совсем не так, Чонгук в это будет верить до конца своей жизни, потому что в ушах стоял оглушительный звон, треск и хлопки, а ноги подкашивались, как будто лишились всяческого питания со стороны моторчика. У Чонгука все действительно намного проще; он просто закончился в тот момент, как собственные губы ощутили чужую мягкость вперемешку с дикой сладостью какой-то гигиенической помады. Чонгук, не осознавая ничего, прижал к себе Тэхёна дрожащего. Тот содрогался, словно оторванный от дерева листочек: неприкаянный и потерянный, но свободный, и только от того счастливый! Он улыбался как-то слишком солнечно в этот поцелуй, от чего маленькие трещинки на нижней губе разглаживались, становились незаметными и нежными. Чонгук его держал крепко в объятиях где-то на талии, потому что только в этом видел возможность без слов объяснить своему маленькому хёну, что он его не отпустит больше никуда, что в обиду больше никогда не даст, что даже не оставит и на мгновение, лишь бы не расставаться. И это казалось чем-то слишком идеальным. Это казалось тем, чего быть не может, потому что ладонь тэхёнова с пальцами изящными, тонкими, художественными, скользили от локтя, впадая в расслабленную ладошку Чонгука, идеально в нее вкладываясь, словно ключик для замочка. Потому что собственных рук хватало, чтобы в два раза обвить хрупкую талию, и Чонгук действительно боялся ее переломить, обняв слишком сильно в очередной раз. Потому что даже их рост был почти одинаковым, и им обоим было невероятно комфортно заниматься этой любовью. Именно это Чонгук всегда называл занятием любовью. Поцелуи, нежные и долгие, страстные и прерывистые, мягкие и совсем ничего не значащие. Он всегда считал, что только через поцелуй можно научить любви, передать ее и сохранить. Только ради безбашенных и одновременно чересчур выдержанных поцелуев можно было сохранять самого себя чистым. И Тэхён это теперь всецело ощущал, даже не зная о существовании подобной детской мысли в чоновой голове. Он просто чувствовал, как Чонгук до последнего вкладывается в то, что происходит меж их стеснительно сплетенными языками, и старался принять тот факт, что он вот так не сможет. По крайней мере сейчас, когда он не уверен в том, что сможет оставить мечты родителей относительно себя где-то позади ради Чонгука и жизни вот такой: странной, теплой и наполненной абсолютно всем, о чем он мечтал когда-то в детстве, читая сказки о доблестных рыцарях. Он ощутил под собственной поясницей твердую поверхность подоконника, а где-то около бедра крепкую ногу Чонгука, поставленную там как будто случайно. Кажется, Чонгук был намного чище, чем предполагала его совсем не-мальчишеская внешность. Потому что дрожал тот сильнее самого Кима, только старался это скрыть всячески: тихо сопел носом, рисовал ноготочком мелкие узорчики на запястье и улыбался тепло-тепло, отрываясь на короткие промежутки для глотка воздуха. Тэхён же не был в себе уверен, но чувствовал твердую поддержку и уверенность со стороны. И жить так, оказывается, намного легче. Легче, когда рядом с тобой есть тот, кто хочет помогать, кто хочет заботиться, кто хочет просто любить… без причины? Ни за что? Да, кажется, это — то самое чувство. Тэхён за собственными мыслями об этом резком перевороте где-то внутри себя не заметил, как кончился их первый поцелуй. И на самое первое мгновение это казалось чертовски огромной ошибкой, которую он совершил в порыве чувств! Которая и вовсе не имела места для существования! Только вот Чонгук это чувство прогнал одним неловким столкновением лбов. Он примкнул к его лбу своим. Улыбнулся по-настоящему и не странно. Сжал покрепче запястье и засмеялся, как маленький ребенок, играющий в «ку-ку» с родителями. Тэхён почувствовал, как растворяется в этом смехе, словно сахар в горячем чае. — Тебя ведь… не смущает моя улыбка? — тут же пряча ее куда-то в закрома складочки меж бровей, тихо спросил Чонгук. — Ты сейчас серьезно? — не веря собственным слуховым рецепторам, просипел Ким своим голосом глубоким и слишком низким после поцелуя. — Ну. Многих пугает. — Не верь многим. Верь мне, — разглаживая морщинку между бровей своим большим и нежным пальцем, улыбчиво произнес Тэ, — Потому что я тебе верю. И, раз уж так сложилось, то давай доверять. Чонгук вздрогнул всем телом и недоверчиво взглянул на свой кусочек маленького солнышка, который так не хотелось отпускать. Он сейчас не хотел отпускать Тэхёна даже на миллиметр от себя, не хотел выпускать его уже успокоившуюся не дрожащую ладонь, но собственный страх потерять этот особо важный момент в крупицах своей памяти сейчас вдруг стал выше. Он отодвинулся на один шаг, выпустил Тэхёна из своих рук и разочарованно засопел с того, как Ким нахмурился, но ничего не спросил. Лишь рефлекторно потянулся следом, а затем смущенно прижался спиной к подоконнику. — Ты куда? — выражая готовность не верить ни в одно оправдание, спросил он. — Подожди здесь. Одну минутку. Я вернусь сейчас. Чонгук стремительным полетом оказался в своей спальне, совсем упуская из виду путь до нее. С первого бешенного забега в ней не оказалось ничего странного или в глаза чего-то бросающегося. Вот только потом, после того, как он взял в руки валяющийся на кровати полароид, он наконец-то выцепил из полутьмы полсотни фотографий Тэ, что до недавних пор заменяли настоящего человека. Чонгук успел подумать, начиная в диком животном инстинкте метаться от стены к стене, срывая, все висящие кадры и обработанные работы, что больше от этих картонок не исходит какого-то животворящего тепла. Что больше нет на них горящего взгляда, нет и чего-то жизненно-необходимого. Просто кадры. С просто-Тэхёном. Он скинул со стен лишь часть кадров, когда за спиной послышался еле уловимый шмыг. Ноги в секунду онемели, начиная сливаться с теплым пуховым одеялом на кровати. Ощущения были сходны с зыбучими песками, что затягивают его по самое горло. Чонгук обернулся, не чувствуя своего тела. В дверях стоял Тэхён. Потерянный, забитый и заплаканный. Одна из светло-голубых лент, тянущихся к его рукавам, отстегнулась и тепепь безжизненно болталась, зацепившись за ручку двери, словно оборванное крылышко. Его маленькая родинка стала еще чуть заметней из-за покрасневшего от удушающих слез кончика носа. Его руки сжимали меж фаланг тонкую кожу на запястьях до покраснения. В глазах не горело ничего, кроме тихого ужаса. — Я думал, что… что ты не, — несвязно начал бормотать Тэ, отшатываясь назад, давая понять этим, что не даст к себе прикоснуться. — Тэ, стой, я все объясню. Как не банально, но это совсем не то- Чонгук не успел договорить. По щекам нежным и раскрасневшимися скатились градом три огромные слезинки, падая и теряясь на ковре, а в следующее мгновение размытый и неровный от неизвестно откуда взявшихся слез в уголках глаз силуэт Тэхёна растворился в дверном проеме. — Тэхён! — попытался выкрикнуть он, думая, что срывает связки. Но на самом деле он лишь слабо прошептал это, падая на колени посреди комнаты.