1
14 декабря 2018 г., 00:51
В год восшествия на престол королевы Эйренн и моя скромная жизнь, жизнь провинциального чиновника на одном из островов Архипелага, совершила крутой поворот. Сдержанность предписывает мне благодарить удачу — но правда в том, что не слепой прихотью судьбы я добился тех благ и перспектив, что открыла передо мною должность третьего Юстиц-советника Лорда Полномочного Представителя Саммерсета в Валенвуде. Обязан я был не насмешнице-удаче, но только лишь полученному образованию, утончённым манерам да — без ложной скромности скажу — некоторым свойствам моей натуры и ума, что оказались неожиданно востребованными и ценными в ту славную эпоху, когда мой народ прервал многовековой изоляционизм и протянул руку дружбы нашим братьям по Доминиону Альдмери: босмерам и каджитам.
Быть может, несколькими годами ранее ни карьера в ранге третьего Юстиц-советника валенвудского посла, ни те самые мои качества, о коих упомяну далее, не показались бы никому достойными зависти — во всяком случае, для юноши моего происхождения и положения, не обделённого умом и умеренными, но не выходящими за рамки приличий, амбициями. Но её величество Эйренн, ворвавшись со стремительностью и неукротимостью урагана на мировую политическую арену, сотрясла до основания и привычный уклад сонного, погрязшего в пыли веков и собственном ветхом величии архипелага Саммерсет.
Босмеры — и даже каджиты — царственной волей в один миг превратились для нас из полуразумных меньших братьев, нуждающихся в твёрдой хозяйской руке, в союзников и равноправных партнёров. Надо ли говорить, что немногие из мэтров дипломатических сражений легко смирились с новым положением дел? Увы, но даже те, кто на словах принимал веянья эпохи, зачастую не могли сдержать дрожь отвращения, лишь обратив взгляд на лесного эльфа или каджита. Не мне винить их; я и сам тогда не был свободен от убеждений (а, откровенно говоря, не до конца свободен и поныне), что именно нам, высоким эльфам, выпала судьба быть старшими братьями, вести и наставлять народы, не наделённые нашими многочисленными достоинствами… Но главным было и остаётся то, что я понимал и понимаю: не обладая нашими достоинствами, иные народы имеют достоинства собственные. И я готов был признавать эти чужие достоинства, ценить их — и, в конечном счёте, обращать на благо Саммерсета и Доминиона.
Видимо, эту готовность и разглядела во мне королева Эйренн — о, не сама, конечно, но её Глаза и уши, неоднократно со мною беседовавшие; беседовали в те дни со многими, и многие же высказывали сходные с моими взгляды и убеждения… Но сколь немногие — искренне! Возможно, моя открытость новому, моё классическое дипломатическое образование, происхождение и внешний вид тоже сыграли роль — но сам я вижу корни успеха в том же самом, что едва не привело меня (а, быть может, не только меня) к краху.
В моём жадном, почти неприличном для высокородного мера, юношеском и наивном увлечении другими народами.
Но, так или иначе, эпоху перемен и зарю восходящего Доминиона я встречал, разглядывая официальный конверт с золотым тиснением. Письмо, подписанное самой королевой, предписывало мне, Литранделю из Шиммерина, оставить свою работу в городской канцелярии и в составе саммерсетской делегации отправляться в Элден Рут, столицу лесных эльфов.
Признаться честно, в первые дни я был разочарован, но тем особым сладким разочарованием бедняка, неожиданно нашедшего клад — но не с золотом, а всего лишь с серебром. В глубине души я предпочёл бы отправиться в составе эльсвейрского посольства: каджиты представлялись мне куда более экзотичными, волнующими, дразнящими воображение, чем лесные эльфы. Босмеров я по наивности представлял почему-то детьми: невоспитанными, озорными и легкомысленными, но в целом мало чем отличающимися от нас. Однако я не позволил разочарованию пустить корни в моей душе; в тот же день, воспользовавшись недельной отсрочкой для улаживания дел, постарался раздобыть всю имеющуюся в Шиммерине информацию о Валенвуде и его жителях.
Те несколько суток — практически бессонных, заполненных книгами, заметками, исследованиями, даже мифами и легендами лесных эльфов, — зародили во мне противоречивые чувства. Жгучий интерес к их культуре в целом уживался с отвращением к отдельным обычаям и традициям, многое я вовсе отмёл (напрасно, как выяснилось позже), списав на нелепые выдумки и байки… Но, должен признаться, уже тогда в моём уставшем, перегруженном информацией уме зародилась бледная тень одного, весьма конкретного, желания.
Засидевшись до рассвета над записками одного путешественника (недостоверными и скверно написанными, но весьма любопытными), я почти спал за столом, и не помогал даже крепкий горький матэ. На глаза мне попалась одна фраза, и я не сразу понял, что перечитываю её снова и снова: у некоторых босмеров растут рога. Автор записок обронил это замечание небрежно, походя: по его мнению, рога свидетельствовали о тесной связи лесных эльфов с Хирсином и потому заслуживали всяческого порицания; следовательно, размышлял автор, будь босмеры хоть немного цивилизованнее, они бы спиливали это нелепое украшение, а не выставляли гордо напоказ, как знак своей страстной, животной, дикой натуры.
Пока глаза мои бегали по строчкам, правая рука словно по собственной воле поднялась ко лбу. Я чувствовал гладкость своей кожи, неповреждённой, идеальной, правильной; но представлял, как костяные отростки вспарывают её, прорастая из ровного черепа… Был ли тому виной тонизирующий эффект матэ, выпитого мною в те дни сверх меры, или же длительное воздержание… Но вторая моя ладонь опустилась к паху. Сквозь полусонную дымку ощущения и образы путались; я не мог уже понять, то ли пальцы гладят, сжимают, двигаются от корня вверх на моём собственном члене — то ли на чьём-то крепком гладком роге. Я не мог уже различить, что же приводит меня в такой экстаз, но не останавливался, отдавшись грёзам. Я излился как юнец, запачкав — к невероятному утреннему стыду — библиотечные книги и собственные штаны; но удовлетворённое тело требовало отдыха, презрев угрызения смятённого духа, и я уснул, едва дойдя до своей узкой неразобранной постели.
Отдых не принес облегчения: всё те же смутные, неясные образы преследовали меня и во сне. Я не мог разглядеть лицо, лишь контурами, быстрыми и рваными прикосновениями чувствовал гибкое тонкое тело… но рога, гладкие твёрдые рога с острыми кончиками, рога, до которых я тщетно пытался дотянуться — их я помнил отчётливо, хоть едва ли смог бы облечь эту память в слова.
Дни до отъезда в Валенвуд превратились для меня в сладкую пытку. С болезненно обострившимся любопытством я разглядывал немногочисленных шиммеринских босмеров: увы — или к счастью, — никто из них не щеголял рогами. Я искал любые упоминания рогов в книгах, чем заслужил одобрение будущих коллег по дипломатической миссии, но не нашёл ровным счётом ничего по захватившей меня теме, словно вокруг этого волнующего, будоражащего кровь атавизма существовал заговор молчания. Каждую ночь я падал, как в тёмную тёплую трясину, в тошнотворно-возбуждающие сны, в которых не видел ни лица, ни тела своих любовников, но из раза в раз сжимал потные, трясущиеся ладони на рогах — чтобы проснуться, стискивая собственный член и марая простыни. Я всерьёз раздумывал, не пойти ли в дом терпимости — наверняка там есть и лесные эльфы, я был согласен уже на любого, — но сдержался: об этом походе наверняка станет известно, а ставить себя в неловкую, компрометирующую ситуацию перед поездкой в Валенвуд было попросту опасно.
(Наивный дурак! Каких простых, скромных, естественных вещей я тогда опасался! Если б я знал, к чему приведут меня неудовлетворённые желания…)
Измученный стыдом и похотью, бледный от еженощных самоудовлетворений, я ждал отплытия в Валенвуд со смесью ужаса и пожирающего нутро желания. Я ни с кем не общался сверх необходимого, боясь выдать себя лихорадочным блеском глаз, случайным неосторожным словом или жестом, и предпочитал компании коллег одиночество и стыдные грёзы. Впрочем, должен отметить, что и это своё состояние я сумел обратить на пользу: тогда, во время изнурительного морского плаванья, я сидел, запершись в каюте с книгами, и заработал славу скромного, прилежного и очень сдержанного юноши. Погружение в тонкости босмерской дипломатии и культуры, внимательное и дотошное изучение законов и прецедентов, связывающих наши народы, никак не дающийся гортанный дикарский босмерис, который я взялся выучить по самоучителю — всё вместе отвлекло меня и позволило до некоторой степени вернуть душевный покой. Когда на горизонте показался изумрудный берег Валенвуда, я, почти не лукавя перед собой, решил, что благополучно справился с наваждением.
