Persona non grata

Однажды, когда я возьмусь писать настоящие мемуары, а не эти записки на салфетках (которые скорее сожгу, чем дам кому-нибудь прочитать), я посвящу целую главу путешествию по Грахтвуду. Я не пожалею слов, чтобы описать, показать, вывести вязью чернил невероятную и оглушающую красоту его первозданной природы. Исполинские деревья и вьющиеся меж их корней мшистые тропинки; поющие водопады и непролазные чащи в двух шагах от главного тракта; жуки размером с чистопородных гончих, цветы ростом с крупного альтмера, осы, на которых можно ездить верхом (говорят, что действительно ездят). Всё в лесах Валенвуда было огромным, впечатляющим, подавляющим — кроме его жителей. Делегация, встретившая нас, состояла из босмеров, которых я про себя звал цивилизованными. Вежливые, спокойные, свободно говорящие на общем языке, эти лесные эльфы казались уменьшенными копиями нас самих. Мне доводилось слышать, что все дипломаты — из одного народа, а раса их не так уж важна; теперь я видел это сам. О, их узкие острые лица и огромные тёмные глаза всё равно казались маняще-чуждыми, а хрупкое — обманчиво-хрупкое — изящество гибких тел зачаровывало взгляд; но ни один и ни одна из цивилизованных босмеров не смогли разбередить мои сны. Возможно, всего лишь потому, что никто из них не был рогат. Иных, диких босмеров мы увидели не сразу. Они не то чтобы прятались, опасаясь нас — скорее, просто не спешили показываться на глаза. Мы понимали, что проезжаем сквозь их странные поселения, лишь по запаху отбросов и гниющего мусора. Только он и выдавал чужаку очередную деревню в ветвях исполинских дубов. Босмеры почти не жгли костров, не знали земледелия и животноводства, не строили домов. Они растворялись в лесу, как юркие белки, в своей лёгкой одежде из шкур и костей; только любопытные взгляды провожали нашу процессию. И у них, диких, я тоже не заметил рогов. Признаться честно, где-то на полпути к Элден Руту я решил, что злосчастные костяные отростки, якобы украшающие лбы наших дальних родственников-меров — не более чем досужая выдумка. Быть может, и лесные эльфы сейчас разглядывают нас, надеясь заметить копыта или хвосты?.. Но я не мог больше лгать самому себе: моя порочная, извращённая тяга только крепла, подобная хищным цветам Валенвуда. Её корни цепко оплели мои сны, а жадные побеги уже вгрызались в реальность. В каждом встреченном босмере я первым делом искал голодным, затравленным взглядом моё личное проклятье и наваждение; не в глаза, не на одежду и лица смотрел я — лишь на вершину лба, где должны, обязаны были расти рога. Порой причудливые тени, низкие капюшоны, пышные волосы мешали мне сразу рухнуть в разочарование — спасительное? Что бы я делал, доведись мне тогда встретиться наяву со своим безумием? Не знаю и по сей день. Но эти мгновения, когда весь я обращался в один пристальный взгляд, когда тёплой вязкой тяжестью отзывалось предвкушение в паху, когда потели и становились непослушными ладони… Такое не забыть; таким не переболеть, не стереть из себя, не выжечь калёным железом. И по сей день мне стыдно и жарко вспоминать себя — и видеть, как стоял на пороге безумия, не находя возможности раствориться в нём окончательно. Сны мои в той растянувшейся в бесконечность дороге тоже изменились: и в беспамятстве не находил я больше разрядки и отдыха своему измученному больными желаниями телу. Образы снов приобрели чёткость, какой не знал я в Шиммерине: теперь мои соблазнители получили фигуры и лица, сплетаясь из случайных впечатлений, и походили на всех босмеров, что видел я за день, одновременно. Но руки мои тщетно гладили гладкие лбы, губы мои ловили лишь пустоту там, где необходима была костяная твёрдость рогов. Не получая желаемого, я просыпался с изнывающим возбуждённым членом, в липком поту и с пустотою в груди. Я настолько отчаялся, что начал применять на себе магию: простенькие чары усыпления, известные мне ещё с давних времён, когда довелось страдать бессонницей. Помогало заклинание неважно: снов я не помнил, но неудовлетворённые желания никуда не девались, да к тому же само применение столь жалкого средства оставляло неприятный привкус от собственной слабости и трусости. Прибегнув к самоусыплению несколько раз, я оставил этот способ на самый крайний случай и более к нему не возвращался. Не мог я помочь себе и пошлым, вульгарным, но спасительным рукоблудием: аскетизм долгого перехода вынуждал меня делить походный шатёр с другим мером из нашей миссии. Я умолчу о нём, скажу лишь, что был он хорош собой и молод, немногим старше меня; а ещё учтив и отзывчив. Догадавшись о моей проблеме — хоть и не подлинной причине оной, — сей достойный господин предложил мне руку дружбы, деликатно отметив, что и сам сталкивается со схожим неудобством. Связь эта — в любых других условиях — стала бы для меня истинным даром богов; утончённый и деликатный, мой коллега наверняка был чутким, внимательным любовником. Наши отношения не вызвали бы нареканий даже у самых строгих блюстителей морали — ведь это была бы связь равных, не роняющая достоинства нашего народа; и, безусловно, она оберегла бы нашу нравственность от грязных, недопустимых интрижек с иными расами. Помимо прочего, сей достойный мер по рангу был выше и, конечно, поспособствовал бы моей карьере… Но я зашёл уже слишком далеко в своём безумии, в своей одержимости диким, грубым атавизмом, чтобы внять голосу разума. Я отказался, и спокойное понимание, с которым мой отказ был встречен, лишь добавило тяжести к чувству вины. Но я не нашёл бы с сородичем того, что искал. Делить же с ним постель, представляя его гладкий, высокий, благородный лоб украшенным костяными наростами… Нет, я был безумен, но всё-таки не настолько, чтобы совершенно забыть о приличиях и уважении. Мой отказ — я переживал его очень болезненно — оказался в некотором смысле удачей. Кто бы ни наградил меня этой манией, какие бы силы ни играли со мною — но на следующий день после того неловкого (с моей стороны) разговора судьба словно решила поощрить меня — или растущую одержимость во мне. Вечером, когда слуги уже разбивали походный лагерь, а до Элден Рута оставалось два дня пути, я прогуливался вокруг поляны, выбранной для ночёвки, разминая затёкшие за день в карете ноги. Внимание моё привлёк негромкий разговор, и я с удивлением узнал голос самого Лорда Полномочного Представителя. Собеседник его был мне незнаком; говорил он на всеобщем с резким босмерским акцентом, грубо и отрывисто. Как огромная лавина в горах начинается с падения крохотного камня, так и преступный путь, порочный путь добродетельного мера начинается с ничтожной, почти-простительной мелочи. Я должен быть честным сам перед собою: я понимал, и понимал ясно, что подслушивать приватные разговоры — это аморально, недостойно, да и просто опасно. Но я замер, притаившись за пышным кустом, в тени раскидистого дерева, и осмелился не только слушать, но и смотреть между ветвей. Лорд Представитель стоял вполоборота ко мне, его собеседник — спиной; со своего места я видел лишь, что это босмер, вооружённый и в кожаной броне. Tête-à-tête, едва не нарушенный моей прогулкой, был рабочей — не личной — встречей. Босмер, как понял я из разговора, возглавлял отряд рейнджеров, лесных разведчиков и следопытов. И, оказывается, незримо и без всякого дипломатического согласования охранял, невидимый в густой чаще вдоль дороги, наш путь с самого начала. Лорд Представитель, естественно, был возмущён и высказывал своё неодобрение. Я с восхищением слушал, как умело мой старший коллега и учитель ведёт разговор, как балансирует на тонкой грани между приватным неодобрением частного лица и официальным протестом, влекущим за собой неминуемые политические последствия… Но, увы, красотой и тонкостью дипломатических коллизий наслаждался только я; босмер, варвар и дикарь, отвечал грубо, невпопад, словно вовсе не следил за нитью умелого разговора. В его и без того дурном выговоре сквозило почти неприкрытое хамство, а вкрапления босмериса не могли быть ничем, кроме ругательств. Я снова восхитился терпением и выдержкой Лорда Представителя; его недостойный собеседник же, возмутительно оборвав на половине тонкую и весьма уместную отсылку к одному историческому прецеденту, отвернулся и пошёл прочь. На короткий миг я увидел его лицо — но в косых лучах заходящего солнца успел разглядеть все подробности. Я и по сей день могу припомнить всё до мельчайших деталей, словно то узкое скуластое лицо выжжено на изнанке моих век. Чёрные, без белков, глаза насмешливо сощурены; светлые волосы — дюжина толстых косиц — собраны на затылке в высокий хвост. А над гладким лбом, повторяя абрис черепа, загибаются назад… Воздух разом вышибло у меня из груди и будто что-то оборвалось внутри. Рога были идеальны. Гладкие до блеска, раздвоенные, абсолютно симметричные, цвета старинного полированного дуба, они, как две скалы, разбивали линию роста волос. Тёмная кожа у основания рогов казалась грубее, чем на гладком смуглом лбу, и напоминала ареолы сосков. Я, словно наяву, ощутил, как накрываю эти разветвлённые, крепкие, гладкие рога своими ладонями: как раз хватит длины моим пальцам, чтобы обхватить целиком, и подушечками средних упереться в острые кончики… В паху вспыхнуло взрывом, и пришлось до хруста сжать зубы, чтобы не выдать себя. Босмер чутко повёл ухом, покосился в сторону приютившего меня куста, но — хвала Восьмерым — прошёл мимо. Мои коленки подогнулись, я сполз спиной по древесному стволу на землю, стягивая непослушными пальцами штаны… Под другой рукой, которой я пытался держаться за куст, хрустнула сухая ветка. Гладкая и разветвляющаяся, с острым краем… Мне достаточно было закрыть глаза, чтобы вообразить — почувствовать, поверить, — будто мои пальцы сжимают не мёртвую древесину, а живой костяной рог. До разрядки — упоительной, взрывной, долгожданной — я довёл себя несколькими движениями ладони… Обеих ладоней: одна сжимала мой ноющий, пульсирующий член, вторая — обломанную ветку, так похожую на рог. Моя лавина начала своё неумолимое движение с горы. Два крохотных проступка — взгляд из кустов, обломанная ветка — предрекли падение. Но, в исступлении глядя, как семя моё впитывает валенвудская земля, сжимая в дрожащей руке кусок дерева, я принимал это падение добровольно и осознанно… Я бы выл от восторга, рычал бы, бежал за тем безымянным босмером, догнал и повалил, выпуская зверя внутри себя, и тёрся бы об эти идеальные рога кожей, руками, губами, членом, и излился бы снова… Зверь, насытившись, отступил. Я знал, что он лишь затаился, выжидает; что его только раздразнило короткое, ослепительно-яркое, яростное удовольствие. Я, Литрандель из Шиммерина, третий Юстиц-советник Лорда Полномочного Представителя Саммерсета в Валенвуде, отныне был не больше чем сторожем своему зверю.