Persona non grata

Остаток ночи и раннее утро прошли для меня словно в бреду — но не прежнем, исступлённо-горячечном, а в ином, холодном и отстранённом. Рассудок мой, верно, всё-таки пошатнулся. Помню, что занимала меня одна лишь мысль: позволят ли мне в моём грядущем заключении иметь при себе хоть какие-то личные вещи? Память мою забрать они не смогут, сокровищами я не обзавёлся — но сломанная веточка, похожая на рог Финруина, преступная, первая в ряду моих преступлений, казалась мне связывающей нас — то ли с босмером, то ли с Валенвудом, то ли с моим безвозвратно уходящим прошлым — нитью. С нею я не готов был расстаться; мне виделось, как сжимаю её в руке, опускаясь на плаху, или целую пересохшими губами в тёмной и холодной тюремной камере… Маниакальный страх, что отнимут моё последнее сокровище, заставил мой разум искать нелепейшие варианты… Утро того дня, когда моя жизнь снова изменилась, я встретил за совершенно безумным — под стать мне самому — занятием: оплетал сухую ветку тонкой шёлковой лентой, мастеря из неё подобие заколки для волос. Мне казалась прекрасной идея спрятать свои символические «рога» там, где им и место: на собственной голове. В посольстве царила суета — почти неприлично-ранняя. Я слушал голоса, шаги, чёткие и резкие приказы, не покидая своей комнаты. Я не сомневался, кто — и что — вызвало эти утренние треволнения. Остатков сил хватило лишь умыться ледяною, с вечера приготовленной водой, надеть — в последний раз — посольский дипломатический мундир и собрать волосы своей новой «заколкой». Когда за мной пришли, постучав в дверь резко и зло, я был готов. Под конвоем вооружённых охранников — наших, не босмерских, я отметил это, но затруднился сделать какие-либо выводы — меня провели в кабинет Лорда Полномочного Представителя и оставили с ним наедине. Благородное лицо Лорда Представителя выражало такую ледяную, безграничную ярость, что, будь я ещё способен пугаться — умер бы на месте от одного лишь взгляда на его сжатые губы и льдисто-синие глаза. В холёных руках он сжимал тонкий пергамент; хотя босмеры закупали достаточно бумаги, официальные послания двора традиционно писались на выделанных шкурах животных. — Persona non grata, — сказал он, словно выплюнув мне в лицо эти страшные слова. Нет оскорбления хуже, чем быть объявленным «персона нон грата». За нейтральными на первый взгляд словами — «нежелательное лицо» — скрывался огромный пласт дипломатических тонкостей и коллизий. Нежелательное лицо лишается неприкосновенности, статуса, уважения; с ним — и со всем посольством, пока персона нон грата не изгнана — не будут вести дел. Крайняя мера в политической игре, высшая мера. Провал не дипломатии, но отдельного дипломата. Я же, клянусь, в тот миг выдохнул с облегчением. Тяжесть моей вины, что камнем лежала на плечах, уменьшилась десятикратно: моё преступление не распространилось на весь Саммерсет, не привело к краху зарождающегося Доминиона… Страшнейший из кошмаров развеялся — а за себя ответить я был готов. — Я не знаю и не желаю знать, что вы совершили, — сказал Лорд Представитель, и лицо его скривилось от отвращения, которое он не счёл нужным скрывать. — Но лишь потому, что меня уверили, что причины носят частный характер, что последствий для нашей миссии не будет… Лишь поэтому вы не закованы в цепи сейчас. У вас час на сборы, после чего ваше нахождение на территории посольства будет расценено как преступление. Покиньте мой кабинет. Я не посмел спорить и спрашивать: не имел больше права даже поинтересоваться своей судьбой. Впрочем, Лорд Представитель никогда не говорил меньше, чем следовало. И, отвернувшись, шагая уже к двери кабинета, я получил свой ответ. — И снимите мундир, Литрандель, вы не имеете права его позорить. Тяжесть обрушившегося понимания заставила меня пошатнуться и позорно, не удержав лица, схватиться за дверь. Дело было не в том, что он сказал — а в том, чего он не сказал. Литрандель. Не Литрандель из Шиммерина. Меня не собирались преследовать, наказывать и отправлять в цепях на родину. Меня вычеркнули, выкинули, выбросили тут, лишив не только дипломатического статуса, но и дома, и права зваться гражданином Шиммерина. Гражданином Саммерсета. В один миг, в два несказанных слова я стал никем. Вести распространялись быстро: за недолгий путь до своей комнаты я успел почувствовать, что это такое — быть никем. Ни одна рука не протянулась ко мне в дружеском жесте. Ни один взгляд не обратился с сочувствием и пониманием. Меня, как чумного, заразного, окружали пустота и тишина. Возможно, это было к лучшему. Щедро подаренного часа мне не понадобилось; последнюю службу Архипелагу и королеве Эйренн я сослужил тем, что покинул посольство как можно скорее. Меня не удерживали, не провожали, не замечали вовсе. Даже лица стражников у ворот хранили бесстрастное, как у статуй, выражение равнодушного презрения. Тощая сумка через плечо, заколка-веточка в волосах да чувство вины — вот с чем я покинул посольство. Вот с чем я вышел навстречу неизвестности Элден Рута. Я ждал, что босмерская стража арестует меня сразу у ворот — но просчитался. И здесь никто не ждал меня, никто не торопился вести в тюрьму и выносить приговор. Не будь я так вымотан, раздавлен, опустошен — я бы, наверное, удивился, начал бы строить гипотезы, предположения… Но я просто шёл, переставляя ноги механически, ко второму, а теперь и единственному месту в Элден Руте, которое хоть что-то для меня значило. Финруин сидел там, в пустом зале «Первого Зерна», в косых лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь створчатые узкие оконца. Ни тени сомнения не возникало, что ждёт он именно меня; явно неспроста выбрал тот же дальний маленький столик, за которым начинались все наши встречи. Он окинул меня умным, совершенно трезвым взглядом, криво усмехнулся — и чуть сдвинулся, приглашая сесть рядом. Странно было осознавать, каким дураком я был. Как барахтался глупой мухой в паучьих сетях чужой игры. Финруин, командир отряда рейнджеров, что легко и без последствий отмахнулся от возмущения Лорда Представителя… Разведка? Контрразведка? Тайная полиция? Случайные встречи, удачное стечение обстоятельств, коварные планы, что я строил и осуществлял… Я глухо рассмеялся, садясь за стол. Он ответил мне кривой усмешкой. — Убьёшь? — спросил я, вдруг осознав, как устал от неизвестности. — Зачем? — искренне удивился он. — Персона нон грата, — пояснил я, но он лишь пожал плечами; видимо, и впрямь был не силён в дипломатическом языке. — Это значит, что ваш королевский двор признал меня нежеланным лицом, а Лорд Представитель лишил дипломатической неприкосновенности. А заодно и подданства Саммерсета. Можете судить меня по вашим законам, можете… можешь просто убить — никто не возмутится. Он вскинул узкие изогнутые брови, цыкнул в ответ и легкомысленно усмехнулся. — Почему ночью сбежал? — спросил он с искренним, казалось, любопытством. — Могло быть гораздо проще. Я промолчал, не умея даже самому себе объяснить, почему сбежал, не выслушав, когда он назвал меня настоящим именем. Дурак был. Был и остался. — Я просто сказал нашим павлинам, прости, дипломатам, что нужен именно ты, — спокойно сказал Финруин. — И не послом Саммерсета, а на воле, свободный от этих ваших политесов и выплясываний. Не думал, что они подойдут к проблеме так… решительно. Оказывается, даже к тому, что мир вокруг тебя рушится и встаёт с ног на голову по несколько раз в день, вполне можно привыкнуть. Сознание моё почти прояснилось, а главное — вернулось любопытство. Я словно оживал, хотя считал себя мертвецом. — Зачем эти интриги, Финруин? Он почесал нос, отпил из чашки… Пахло хорошим, дорогим алинорским чаем; я вдруг понял, как пересохло в горле. — Ну, допустим, нашему королю нужен советник по вопросам общения с Саммерсетом, — осторожно сказал он. — Тайный, так сказать, консультант. Ничего противозаконного, не думай, всё официально. Но это ты потом сам с нашими павлинами на вашем птичьем языке поговори, я ни хрена даэдрова в этих хитрожопостях не понимаю. Возможно, я был, несмотря на самомнение, не самым умным мером; хуже того, долго жил в опасной иллюзии, что я умнее окружающих. Но дважды в одну и ту же ловушку попадаться я не собирался: купился один раз на эту простоватую ухмылку и грубую речь. Довольно. — А почему именно я? Он пожал плечами, встретил мой взгляд… — Немного того, немного сего, — ответил слишком, до очевидности легкомысленно. — Интуиция, наблюдения, советы Прядильщиков… — Шпионаж, сбор данных, игры в пьянчужку, — едко продолжил я. Финруин хмыкнул, не отрицая. Потом протянул руку, взял с подноса вторую чашку тонкого фарфора, близняшку той, из которой пил сам, наполнил золотистым чаем из большого чайника. Протянул мне нейтрально, дружески почти, и у меня вмиг выбило из груди воздух: до зеркального точно он отразил мои собственные жесты, когда я, наивный дурак, спаивал его вином, строя свои коварные планы. — Ты знал, — не спросил, а констатировал я. — С самого начала. Вместо ответа он потянул тонкий шнурок на шее, амулет из чьего-то крупного жёлтого зуба; я видел этот амулет на нём и прежде, но не придавал значения. — Поглощение магии, — пояснил он. — Обычная предосторожность при общении с вами, колдуны долговязые. Ну, а напоить меня вусмерть — всех ваших хвалёных виноградников не хватит. Любой дипломат знает: если не уверен в ситуации и не понимаешь, что говорить — пей чай. Мне не оставалось ничего иного, как следовать этой мудрости. Удивительно, но я был хоть и смущён, но совершенно спокоен, и чашка в моих руках не дрожала. — Король будет ждать тебя к вечеру. — Финруин, словно подслушав мои мысли, решил всё-таки расшевелить меня, разрушив спокойную невозмутимость. Ему это почти удалось: чай в чашке плеснул, переливаясь, на стол. — Я не давал согласия, — заметил я. — Я тоже, — ухмыльнулся Финруин, и я душно, отчаянно покраснел, лишь подогревая его веселье. — Ладно, к хоарворам в болото политику, — заявил он. — Скажи лучше, Литрандель: ваши ритуалы ухаживания всегда такие… замороченные? Я поперхнулся чаем. Все мои сдержанность, невозмутимость и умение вести беседы этот наглый, бессовестный босмер разбивал шутя, одним ловким выпадом, а то и взглядом. Впервые разговаривая с ним настоящим, я не мог найти слов и мямлил, как несмышлёный школяр на первом свидании. — Это не… не то, что ты… В общем, нет у нас никаких особых ритуалов. Просто… я не знал, как сказать, что… — У-у-у, какая сложная дипломатия. — Он откровенно смеялся, глядя на моё смущение, потешался надо мною. — Может быть, стоило попробовать так: «Господин Финруин, мне очень нравятся ваши рога, и кстати, не хотите ли потрахаться?» Я, наверное, именно в тот миг сошёл с ума окончательно. Нырнул с головой в своё безумие, как в омут, и упивался им. Потому что прежде, до того, как я сперва стал, а потом перестал быть третьим Юстиц-советником Лорда полномочного Представителя в Валенвуде, мне бы и в голову не могло прийти, что я скажу, глядя в глаза сидящему напротив босмеру с самыми восхитительными рогами в мире: — Господин Финруин, мне очень нравятся ваши рога. И, кстати, не хотите ли… заняться любовью? Он подпёр рукою подбородок, уствился на меня, сверкая ехидной белозубой усмешкой, и демонстративно задумался. — До вашей встречи с королём, господин Литрандель, ещё около семи часов, так что, полагаю… Мы успеем.