Only you

      Чуя руководствовался по жизни одним незамысловатым, но по его мнению хорошим правилом: если секс с кем-то, то не больше трёх встреч. Это освобождало от каких-либо обязательств, сохраняло больше нервов, и можно было не опасаться, что твоя временная «подружка» вдруг начнёт питать к тебе не только физиологические чувства. В силу загруженности даже такие встречи происходили не так часто, как могли бы, но любая работа влечёт за собой какие-то издержки. Накахара работой вполне был доволен, ответственность в нём была высока, поэтому поставить её на первое место было вполне обычно для него. Работа есть работа. Поэтому, когда организму уже определённо нужно было сбросить напряжение, нужно было всего лишь отправиться в бар и найти единомышленницу. Иногда находили его, как бы невзначай оставив салфетку с номером телефона, порой даже без имени, на его столике, когда ему перепадал случай забежать в кафе и спокойно пообедать. Если была возможность, то эту ночь, или следующую, он проводил в обители очередной знакомки-на-одну-ночь.       Ещё Чуя никогда не водил к себе на квартиру. Это тоже было нерушимым правилом, а если собеседница не была согласна, то с такими разговор прекращался. Во-первых, он — мафиози. И не какая-нибудь шестёрка на низах, а исполнитель. Водить в свой дом незнакомцев не очень разумно. Вообще-то, знакомиться с ними тоже не совсем разумно, особенно при распитии напитков, но он тщательно следил за своим бокалом, анализировал поведение, задавал незаметные наводящие вопросы и в итоге расслаблялся, не выявив ничего подозрительного.       Ещё одно нерушимое правило: без поцелуев. Странно, да, но через слюнявый рот тоже можно много всего передать, тут уж презерватив не поможет. Да и в поцелуях мафиози не видел ничего привлекательного и нисколечко не считал это странным или каким-то отклонением от «общепринятой нормы». Так называемые общепринятые нормы вообще не относились к нему, начиная работой, заканчивая характером. В подростковом возрасте практика поцелуев у него была, но никаких приятных чувств внутри не вызвала. Губы быстро начинали болеть, а вылизывание чужого рта, и ощущение, как вылизывают твой, как-то совсем, ну совсем не наводило на приятные мысли. Поэтому Накахара решил, что поцелуи совершенно не для него, и вообще это практикуют одноклеточные. Может, кто-то и получал удовольствие от этого, но точно не он.       Однако в жизни был один элемент, стремящийся нарушить все его устои и принципы. Имя ему было Дазай Осаму, он был почти на голову выше самого Чуи, имел ужасно бесячий характер и львиную долю упрямства. Всякие шуточки в сторону своего голубоглазого коллеги были у него приоритетом в жизни, от которого он не отклонялся уже на протяжении восьми лет. Не всякий человек сможет не изменять своим принципам на протяжении такого-то срока, да? Больше, чем язвить в сторону Чуи он любил разве что тему суицида. Но, учитывая зашкаливающее количество издёвок в свою сторону, Накахара задумывался, что суицид у того определённо не на первом месте, ведь ему же он не посвящал всё своё свободное время. Или просто рыжий не знал, но и знать не хотел.       С Дазаем нельзя было нормально разговаривать. В нём не было и капли серьёзности, какого-нибудь признака человеческих чувств или адекватных мыслей. Весь он состоял из аффектации, мозголомающих поступков, и найти хоть где-то естественность и логику было нереально. Шатен был бездушен, безрассуден, и как ему удавалось оставаться при своей должности и уже фактически держать всю мафию под контролем — неразрешимая загадка Вселенной. Суицидник был хитрее самых хитрых лис, лживее всех гиен и опаснее ботропса. Дазай Осаму был больным поехавшим ублюдком, и найти опровергающих доказательств этому невозможно. И как ему удавалось всё ещё оставаться в живых и в добром здравии, с таким-то желанием отправиться под крышку гроба, тоже было необъяснимо. А ещё он был принципиальной сукой. Если что-то захочет — то он это получит, не важно как, но добьётся своего.       До Накахары начало доходить, что его сделали очередной целью на «покорение» только тогда, когда шуточки из обычных начали приобретать уже более явный пошлый подтекст, и когда пошли поползновения на его личное пространство. А ещё обычно бесцветные тёмные глаза приобрели адский блеск при взгляде на него. Дазай изменял свой голос, понижая интонацию; растягивал губы в блядской нейтральной улыбке, но с более приподнятыми уголками; прищуривал глаза, оглядывая рыжего. Будто оценивая и примеряясь. Этот взгляд нереально выбешивал. Хотелось размозжить его голову о стену, дабы не видеть эти глаза, эту улыбку, чтоб всё превратилось в кровавое месиво и перестало действовать на нервы. Чуя как никто другой осознавал, что если суициднику что-то стукнуло в голову, то он не отпустит это, не дойдя до финиша. От таких мыслей по телу проходили мурашки, а нервы натягивались сильнее прежнего при каждой встрече с кареглазым, от каждой брошенной в его собственную сторону шуточки, от каждого задерживающегося дольше нужного на себе взгляда с огненными всполохами будто в самом зрачке. Мафиози не желал становиться жертвой в этой интересной только одному игре. Ему все эти закидоны шатена не нужны от слова хуй. И тем отчаяннее было понимать, что хуй его послушают, даже если он воспротивится. Дазай не отступит от своего, а значит однажды Чуя пополнит его список «достижений». Всё естество парня гневно противилось этому, потому что сдаваться Накахара не собирался и под угрозой смерти. Она к тому же вообще давно стала чуть ли не ежедневной спутницей. Всё равно что девушку завёл, блять.       К сожалению, Чуя слишком отчётливо помнил момент своего проигрыша. Вопреки всем законам влитого в него в ту ночь алкоголя. С момента первых поползновений Осаму прошло уже почти три месяца, нервы рыжего были расшатаны до предела, грозя лопнуть, а в ту ночь напарник как-то совсем незаметно оказался вместе с ним в баре. Либо он появился потом, либо Накахара уже совсем сдавал и не заметил его с самого начала, но обнаружил он его присутствие только после… Он не помнит, сколько выпил, но точно много. Слишком много.       Дазай сидел на соседнем стуле за стойкой, подпирал голову правой рукой и вообще выглядел максимально лениво и незаинтересованно. Но в сиеновых глазах лихорадочным блеском отражались быстро бегающие в голове мысли. Этот дьявол, верно, что-то подмешал голубоглазому юноше в бокал, иначе тот никак не мог объяснить того, что творилось с ним тогда.       В затуманенном алкоголем сознании почему-то чётко запомнились все действия. И почему-то всё было в безмолвии. Сапфировые глаза смотрели в шоколадные, взгляд задумчиво и даже бесцельно бродил по бинтам на правом глазу, по чертам лица напротив сидящего, зацепился за белые полоски, выглядывающие из-под рубашки на шее. Шатен был красив, и отрицать это было глупо. Но так хотелось. Так хотелось сказать все крутящие на языке оскорбления, ударить, от непонятной самому досады внутри. Скрыться от этого блеска глаз. Чувство, будто ему известны все твои тайны. Дискомфортно.       Они просто сидели вместе, рядом, молча опустошая свои бокалы. Чуе казалось, что внутри него что-то загорается, поддаётся жару и рушится с треском. Но что — понять невозможно. А в следующий момент они уже были на улице, запястье рыжего сжимала сильная рука и вела к машине, а тот почему-то не сопротивлялся. Эсперу очень хотелось что-то сказать, всё его естество требовало как-то замедлить процесс собственного проигрыша. Но нужная мысль, как назло, не находилась. — Ты же пил, — пришлось ляпнуть первое, что хоть как-то сформировалось в сознании. — Я пьян не от алкоголя, — почему-то резко накатило сожаление от своих же слов, потому что слышать такой ответ очень не хотелось. — Да и кто остановит меня, тем более в час ночи? — чужая усмешка и какая-то злость внутри. Опять захотелось раскроить череп и залезть в эту неладную голову, посмотреть, что там, понять. Чуя делает вид, что не услышал и слова, отвернувшись к окну. Сердце почему-то билось быстрее обычного. За окном мелькали огни ночного города, машина двигалась в незнакомом направлении. Накахара не знал, где живёт его напарник. Да и к тому же напарник только на словах — в свои двадцать три оба уже давно не занимались парными миссиями, пересекаясь разве что в офисе или на каких-то взаимных встречах, где нужны были их подчинённые, или на собраниях. Но Чуя был уверен, что о расположении его местожительства Дазай знал. И оттого ещё больше злился. Непонятная злость и обида. От алкоголя ли, или от чего другого?       Дазай Осаму был неуправляемым, своевольным и по-прежнему равнодушным по отношению к другим. Ему было плевать, хочет там рыжий на данный момент находиться рядом с ним — да и к тому же в любом случае его ответ на это будет отрицательным. Его не волновали чувства Чуи. Если он хочет целоваться, то будет. И Накахара готов был добровольно пойти в Ад и сгореть в самом кипящем котле, потому что тогда был первый раз, когда ему понравилось целоваться. Дело было не в том, что это был именно Осаму, нет, нисколько. Наверное, просто именно в ту ночь ему показалось это приятным.       А ещё у него, оказывается, очень крутая неоновая подсветка на потолке по всей квартире. Не надо включать основной свет, он слишком светит, а так — идеально. Не ярко, почти темно, и только сверху, будто с неба, льётся белый свет, разбавляющий тьму. И у него очень мягкая кровать. На ней удобно лежать.       Его глаза лихорадочно блестели, и это было отчётливо видно даже в темноте. «Это взгляд безумца», — Чуя уверен в этом. По ощущениям у него рук куда больше, чем две, потому что трогать везде двумя просто невозможно. Когда мафиози ещё мог мыслить, он взял на заметку проверить это. Позже никаких мыслей уже не возникало — одни эмоции и чувства.       Они действительно не разговаривали, даже утром. Чуя, наверное, всё ещё был пьян, ведь ему казалось, что за них говорят их глаза. Наверное, этот бинтованный дьявол всё-таки что-то подмешал ему.

Потому что настоящими те чувства не могут быть между ними. Они же, в конце концов, ненавидят друг друга.

***

С той ночи всё как будто изменилось.       Чуя не желал этого. Более всего он хотел вернуться к прошлому. Потому что выносить настоящее он не в силах. Ему не нужны эти взгляды карих глаз в свою сторону, не нужны улыбки с более приподнятыми уголками губ, не нужны вдруг неожиданно чаще обычного прикосновения к себе: к руке, к плечу, к голове. Верните ему насмешку во взгляде, обычную улыбку и блоки его ударов бинтованными руками. Пожалуйста. Всё, что происходит сейчас — ему не нужно.       Дазай Осаму никогда не учитывал мнение других людей. Это общеизвестный факт, который повторялся уже миллионы раз. Поэтому что-то прекращать он не собирался. Принципы Чуи медленно, но верно летели в Тартары. Тот противился этому отчаянно, но противопоставить Неполноценному человеку что-то — не в его силах. Любые его усилия в конечном итоге всё равно обнулялись.       Чуя не понял, в какой момент в его жизни стало больше обычного Дазая. В один момент встреча превратилась в следующую, та ещё в одну, и дальше. Шатен просто приходил и всё. И всё это происходило так неожиданно, спонтанно, что он даже реагировать не успевал. Спустя три месяца этого безобразия и насилия его нервов, Накахара твёрдо решил больше не поддаваться. Решил, уведомил о своём решении. Насильник сделал вид, что внезапно оглох. И каждый последующий раз на него тоже нападала абсолютная глухота. Чуя понял, что его так называемый напарник прекращать ничего не хочет. И что делать с этим, он не знал. Был ли на свете вообще человек, который бы смог переубедить это создание? Рыжий глубоко в этом сомневался.       Последнее время его жизнь вообще была полна сомнений. Это было так не похоже на Накахару, и из-за этого и так расшатанные нервы ещё больше дребезжали. Вообще, Чуе стоило бы разозлиться. Высказать всё, что думает. Хорошенько врезать, с удовольствием оставить синяки и, если уж совсем по-хорошему, что-нибудь сломать. Потому что это из-за Дазая появились изменения в жизни. И приятными те не были.       Но злиться не получалось. Стоило только собраться с мыслями, тщательно обдумать свои слова и действия, с непоколебимой решимостью пойти к шатену, как при встрече все планы непонятно почему бесследно растворялись. Чуя ощущал себя льдом, что при контакте с пламенем неминуемо тает. Прежде твердый, обжигающе-холодный, он превращался в податливую воду. Сравнение это раздражало. Ещё обиднее было, что придумал он его сам.       Тогда голубоглазый исполнитель решил не поддаваться. Игнорировать. Избегать. Что угодно, лишь бы вновь не допускать повтора безобразия. И ему почти удалось. Так ему казалось. Но Дазай, мерзкий Дазай, опять оказался хитрее.       Спустя месяц полного отсутствия встреч, Чуя позволил себе расслабиться и почти увериться в своей победе. И позорно попался в ловушку. Тогда он впервые в жизни увидел, что суицидник умеет злиться. Нет, он был в бешенстве. Шатен не показывал этого, но Накахара смог понять. Там, в самой глубине тёмного зрачка, плескалось настоящее бешенство. Злость на него. Этого стоило бы испугаться. Вырваться, убежать куда подальше. Видя это, стоило бы вспомнить, что перед тобой псих, лучший дознаватель Портовой мафии, из чьих рук люди если и возвращаются, то либо трупами, либо безвольными куклами. Но вопреки всему впервые за долгое время Чуя ощутил внутри удовлетворение. Душу удивительно грела мысль, что он смог довести до такого состояния этого бездушного, безразличного человека. Наверное, он сходил с ума, но видеть ярость в глазах напротив было странно приятно. Нисколько не страшно. Наоборот захотелось ещё больше вывести Осаму из себя. Нахальство взыграло в Чуе тогда как никогда за последнее время. За это на нём издевались всю ночь. Когда мафиози был почти в беспамятстве, мелькнула мысль о сожалении. Но с возвращением сил и бодрости, пускай и сопровождающимся ноющей болью по всему телу, азарт вновь вернулся. Накахара Чуя ведь всегда был дерзким и бесстрашным.       Теперь в игру играло двое, и было не до конца понятно, каким же ролям им нужно следовать. Или вернее будет сказать, кого они исполняют? Положение жертвы Накахара не признает и под страхом смерти, он таковой и не являлся, и вообще, «видишь мой кулак, он с радостью поможет тебе лишиться пары конечностей, если ещё раз посмеешь допустить мысль о подобном». На этом месте Чуя понял, что угрожать собственному отражению — первый признак психического отклонения. Он взбесился от мысли, что одна длинноногая балка обязательно бы отпустил шуточку в духе «это всё передаётся половым путём, Чу-уя». Мафиози пришёл в ужас от того, насколько точно прозвучал в голове этот голос и интонация, с какой Дазай тянет его имя. Он едва не дёрнулся в сторону, по привычке, потому что ему померещилось, что он действительно стоит рядом и сейчас положит свою лапищу на его плечо, как всегда. Времяпрепровождение вместе с бинтованной скумбрией явно шло не на пользу его психическому здоровью. Но мысль эта, правда, отчего-то не задержалась надолго в воспалённом от проблем сознании.

И вовсе не потому, что он сам отмахнулся от неё.

      Чуя перестал понимать, что происходит. И с ним тоже. Порой он не мог разобраться в своих мыслях и чувствах, злясь от этого ещё сильнее. Потому что он не имеет право на ошибку, не имеет право на сомнение, он должен всегда иметь холодную голову и чётко видеть картину перед собой. Нет, не картину в галерее, хотя ту он тоже видит не совсем чётко: зрение начало падать ещё плюс-минус в восемнадцать-двадцать лет. Накахара подозревает, что оно могло начать портится ещё раньше, только он этого совсем не замечал, а когда понял и осознал, было уже минус два. Очки всегда вызывали в нём приступ раздражения одним своим видом, поэтому с тех самых двадцати лет он носил линзы. Они гораздо удобнее, хотя первое время возникало острое желание и их послать к чёрту на куличики; снимать их по приходу домой после тяжёлого дня хотелось точно так же, как пойти учиться балету. Именно поэтому он стал носить их неделю, не снимая, а потом надевал новую пару. Иногда забывался и перенашивал на пару дней дольше, и понимал это только когда глаза начинали болеть. А один раз перепутал и проносил новую пару всего один день, вечером отправив в мусорку, с чего-то подумав, что это прошлая. Так он потратил впустую целую пару, а понял это только когда одним прекрасным утром открыл коробочку, а там не оказалось ожидаемых последних блистеров. А однажды сотрудникам целый день пришлось наблюдать раздражённого Накахару-сана, постоянно трущего глаза. Они не знали причину, но старались лишний раз не дышать слишком громко, мало ли. А причина была проста: линза порвалась прямо на зрачке, а Чуя не мог понять, почему у него расплывается окружающий мир и какая соринка там застряла в глазу. Выяснилось это только дома. Несчастная линза была с садистским удовольствием разорвана на мелкие кусочки, как причина плохого дня. Легче, правда, не стало.       Легче, почему-то, становилось рядом с дебилом Дазаем. Поначалу, конечно, Чуя взорваться готов был от напряжённых нервов, а потом как-то ничего, полегчало… Долго же, блять, пришлось привыкать, аж с пятнадцати до двадцати трёх лет. Это так-то повлиял переход отношений в горизонтальную поверхность? Хороший бонус, что скажешь! Рыжий терялся в собственных чувствах: то ударить хочется, чтоб и искры из глаз и зубы вылетели, а вроде и посидеть рядом в тишине, раскуривая одну сигарету на двоих. Сопливая романтика в лучших традициях. Только вот не учли, что рассчитана она на влюбленную парочку, а не на двух убийц-мафиози.

***

      И всё-таки, своеобразная романтика есть даже у них. Непонятная, странная, зато своя.       Над головой — бескрайнее небо и мерцание звёзд. Голова кружится, если поднять её, но взгляд отвести невозможно. Холодный воздух обжигает лёгкие, замёрзшие руки подносят к губам сигарету. Одну на двоих. И нет, просто пачка была лишь у одного и с последней. Они сидят на холодной земле, позади них валяются трупы и в воздухе висит запах крови, смешанный с табаком. Рыжий эспер передаёт сигарету, касаясь чужой руки. Даже сквозь ткань перчаток чувствуется холод чужой кожи. Чуя думает, что у Осаму чертовски ледяные руки, и точно не от холода ночи. Они у него всегда такие. Наверное, потому что внутри его ничто не греет. Там лишь холод и пустота.

Дазай готов поклясться, что вместе с разъедающей нутро бездной внутри поселилось рыжее пламя. Но клятва такого, как он, едва ли стоит хотя бы одной йены. Дохлый номер, одним словом. И ему пока что не сильно хочется его попытаться исполнить.

      Чуя смотрит на звёзды и пытается найти какие-нибудь созвездия, но не может. Он никогда не увлекался этим. Да и в бесконечных рисунках небесных огней легко потеряться. Сигарета тлеет в пальцах, тишина кажется оглушающей. Можно ли оглохнуть от тишины? Дазай уверен, что можно.       Их уже ничто не держит здесь. Но оба почему-то продолжают сидеть рядом, не предпринимая попыток уйти. — Знаешь, — неожиданно начинает суицидник, — говорят, звёзды — это души людей, что при жизни хотели быть единственными в сердце любимого человека. Но их предали, поэтому после смерти они сияют на небе, служа ориентиром для тех, кто остался жить.       Накахара ежится от порыва ветра и не хочет думать, что стоит за этими словами. Дазай, он… никогда ведь не страдал низкой самооценкой. Ему никогда не важно было мнение других. Тем более его вряд ли интересует преданность… кого-нибудь.       И всё-таки, люди, что придумали эту глупость со звёздами, действительно слишком мечтательные. Хотя, скорее, наивные. — Звезда всего лишь газовый шар, излучающий свет, — без интереса говорит Накахара. Дазай, кажется, удивлён, что тот отреагировал. — Он удерживается силами собственной гравитации и внутренним давлением. И в недрах происходят реакции термоядерного синтеза. Или происходили когда-нибудь.       Последние слова повисают в воздухе, оставляя после себя странную недосказанность. Чуя сейчас сказал что-то не совсем в тему, не то, что нужно было. Но ему всё равно. Просто для попытки поддержать разговор. Но про себя думает: «Глупости все эти легенды. Если бы меня предали, я бы просто убил этого человека. И уж точно не стал бы сиять после смерти для кого-то там». Думает и, кажется, сам не верит в свои слова.

Мафиози немного завидует кареглазому коллеге; тот настолько искусный лжец, что верит в собственное враньё.

      Накахаре кажется, что пора уходить, но до ушей доносится чужая усмешка. Дазай запрокидывает голову и смотрит куда-то сквозь небо. Куда-то в самую ввысь, далеко-далеко, куда знает путь только он.

На самом деле, выйти на ту дорогу легко. Достаточно лишь потеряться.

— Иронично, правда? — Осаму вновь говорит, и Чуя не утруждает себя догадками, почему: голубоглазый думает, что тот сам едва ли понимает себя. — Такая красота, завораживающая взгляд и таящая в себе бесконечную тайну, рано или поздно подарит смерть всему, что её окружает.       Слова шёлковыми нитями без иглы беспощадно прошивают сознание. Оставляют свои незаметные стежки. Но они всё равно есть и несут последствия. Возжелай избавиться от них — придётся сжечь всё полотно, иначе никак. — Все мы умрём. Разница только в прожитой жизни. А после все равны — труп как труп.       Но шатен возражает: — Даже у трупов есть различия. Всех хоронят по-разному.       Смальтовые глаза встречаются с карими. Им не присуще сожаление. Но каждый во взгляде напротив прочитал одно и то же. Мёртвым телам за их спинами вряд ли суждено обрести последнее пристанище.       Они уходят оттуда только после рассвета. Где-то внутри таится горькая усмешка, а вместо вереницы бездыханных тел пустое место — работа группы. Только засохшая кровь служит напоминанием о том, что здесь было. Но даже она исчезнет со временем. Как и они. Действительно, перед смертью равны все.

***

      Всё, что происходило сейчас, было ошибкой. Это неправильно. Нет, это нереально. Как это вообще могло случиться? Ошибка была допущена ещё давно, в самый первый раз. А все попытки исправить и вернуть как было упрямо игнорировали, и даже больше — мешали. Как бы хотелось иметь машину времени!.. И чем там занимаются эти учёные, если до сих пор не смогли создать её?!       Наверное, это не совсем те мысли, которые должны возникать в такой ситуации. Неудобная ситуация. Так себе ситуация. Что ещё можно сказать? Интересная ситуация.       Чуя хочет торжественно дать клятву, что больше не будет пить. А особенно в компании этой мумии. А теперь ещё зная, что он тоже подвластен алкоголю. Ха-ха, Дазай Осаму проиграл виски.       Наверное, это просто от промилле в крови. Но мафиози, в общем-то, всё равно. Неожиданно отпускают все проблемы, до этого мучающие разум, все мысли куда-то волшебным образом улетучиваются. Неизвестный демон нашёптывает без устали на ухо: «Сегодня можно». И Чуя его слушает. Без оглядки на возможные последствия, без напоминания об абсурдности и неправильности происходящего.

Сегодня можно.

      Поэтому с губ срывается глупый смешок, руки поднимаются и притягивают за шею ближе другого человека, и в голубых глазах трескается лёд от бушующих волн. А в карих глазах напротив черти разжигают огонь сильнее. Ведь два грешника вновь вместе собираются согрешить.       Чуя думает, что дорога в Ад ему заказана, но только не в котёл и не на пытки, а прямиком во дворец. Ведь сам Дьявол благоволит ему. (Он ещё обязательно утащит рыжего с порога в спальню и не будет выпускать всю ночь).       Этот самый Дьявол возмутительно ловкими пальцами сейчас расстёгивает его рубашку, не прекращая терзать губы рыжего эспера. Но тот и не сопротивляется, сам поддаётся навстречу и в отместку сильно кусает нижнюю губу, слизывая выступившие капельки крови. Оба рычат и шипят, будто в драке и хотят порвать друг друга. Перегрызть глотку, а после с триумфом жадно глотать горячую кровь поверженного врага. Порвать и правда хочется, но только так мешающую сейчас и явно лишнюю одежду. Поэтому Накахара с силой распахивает чужую рубашку, к чертям срывая пуговицы.       В разуме взрываются сверхновые, перед глазами мутное марево, а на губах сиплый шёпот складывается в одни лишь им понятные слова. Завтра Чуя обязательно проснётся первым, вместо испорченной рубашки одолжит чужую, вместе с одеждой будет собирать по полу свою в очередной раз в дребезги разбитую гордость и неслышно уйдёт, оставив после себя только остатки своего парфюма, стремительно исчезающие в открытое окно. Мафиози ненавидит, когда эта квартира впитывает в себя его запах. Хотя, может, в этот раз помимо окна он оставит ещё недопитую чашку кофе с убийственным количеством сахара. Дазай ненавидит такой. Но всё равно допьёт. Только рыжий эспер об этом не узнает.       Но пока Чуя не мешает чужим губам пятнать свою шею-плечи-ключицы. Пока он позволяет алым цветам расцветать на его коже. В этот момент он прощает больной укус за сосок и выгибается навстречу забинтованным рукам. Прямо сейчас Дазай проводит носом по его горячей щеке, дышит ему в губы, едва-едва касаясь, и смотрит своим тёмным, глубоким взглядом, глаза в глаза. В эти чертовски долгие три секунды смальтовые очи смотрят в глубокие карие, и, кажется, видят там что-то неземное.

Звёзды, Галактики, ветер или туманности, что угодно, но только не глаза человека. И это просто невыносимо.

Накахаре хочется убежать и спрятаться, потому что всего на мгновение ему показалось, что он увидел там чувства.

      Но он всего лишь нетерпеливо всхлипывает и отводит взгляд, больше не встречаясь с чужим ни разу.       Дазай кусает больно, будто таким образом выказывает своё нежелание принимать упрямство партнёра. Он заставляет встать в коленно-локтевую, и рыжий лишается возможности в отместку кусаться ещё больнее. Но вместе с тем в груди разливается облегчение, ведь так они точно больше не встретятся взглядами.       Чуя кричит, срывая голос, мокрые ресницы дрожат, а пальцы не перестают хвататься за простынь, кажется, порвав её. Хрустальные капельки срываются и катятся по щекам, и выглядит это безумно сексуально, или так думает только Осаму. Чуе кажется, что он сходит с ума.       И именно в этот момент его переворачивают, впиваются в губы и кусают-лижут-рычат. Он отказывается открывать глаза. Потому что боится увидеть там что-то, что навсегда и бесповоротно изменит его жизнь. — Посмотри мне в глаза, Чуя, — на грани безумия шепчет шатен, — посмотри.       Он намеренно снижает темп, двигается медленно, но чертовски глубоко. Голубоглазый юноша не чувствует ног-рук-себя, он выгибается под немыслимым углом, но всё равно на грани беспамятства хрипит в ответ: — Никогда, — и добавляет, не сознавая ни мира, ни себя в нём. — Я никогда не посмотрю в ту сторону, если не знаю, что меня там ждёт.       А в следующий момент кричит, срывая голос и бинты на чужом теле. Слёзы текут по красным щекам, Чуя тяжело дышит и по-прежнему не открывает глаз.

Дазай скрывает за чёлкой взгляд, чужие губы невесомо собирают слёзы с остывающих щёк. Чуя этого не видит, и отказывается видеть, но в карих глазах едва заметно плещется что-то, что пугает. И, кажется, имя этому — помешательство. Дазай Осаму помешан на Накахаре Чуе, и это уже очевидно всем, кроме самой причины этого состояния.