Only you

      Все напитки, которые пьёт Чуя, до тошноты приторные. Кофе, чай, газировка, коктейли — все они обязательно такие сладкие, что вяжет нёбо и хочется вырвать себе язык. Но вопреки этому он предпочитает самый горький шоколад молочному. Уже как два года он живёт на пятнадцатом этаже в просторной квартире-студии с огромными окнами — не очень практично при его должности. Он не любит яркий свет и, в общем-то, день. Любимые цвета — чёрный и серебряный. Ещё Чуя раз в полгода подрезает себе волосы. Японской кухне предпочитает европейскую, да и вообще на японца не похож — имя не в счёт. И он носит линзы, потому что у него подпорчено зрение. И этого, кстати, не знает никто из его окружения.       Осаму не может вспомнить-понять в какой момент всё произошло. Даже прокручивая миллионы раз у себя в голове, даже вспоминая по крупицам каждый момент с их первой встречи, даже, чёрт возьми, потратив на это месяцы, он не может точно сказать, когда его перемкнуло. Со временем стало казаться, что это вообще было с самого начала его существования. Вот просто стоило ему появиться в этот мир, и всё, он уже был таким.       Чуя был не такой, как все. К нему совсем не применимо слово «обычный». Он уникальный. Неповторимый. И, несомненно, по-своему прекрасный. Настолько, конечно, насколько это возможно человеку, что прошлой ночью собственными руками перерезал глотки дюжине неугодных. Но Осаму нравится. Ему в какой-то момент вообще стало нравятся всё и в Чуе, и что связано с ним. Даже те блевотно-сладкие напитки. Даже тот ненавистный горький шоколад. И особенно вьющиеся и беспрестанно лезущие в глаза во время сна огненные волосы. Они были очень мягкие и шёлковые, это Дазай уяснил как только не удержался и коснулся их.       А ещё у него просто охуительные ультрамариновые глаза. Не голубые, не синие, а именно какие-то другие. И в них действительно реально уйти на самое дно без шанса на возврат. У него изящные руки, скрытые бархатом перчаток, и это ещё больше дразнит сознание. Бледная, даже слишком, (иногда её можно назвать болезненной) кожа и россыпь едва-едва заметных веснушек. Они незаметные, если не подойти близко, но они есть. По всему телу. На руках, спине, животе и особенно симпатичные на лице. И они нисколько не портят общий вид. Чуя, вообще, очень эстетичный по внешности. У него всё удивительно-естественно гармонирует, и нарушить этот баланс невозможно.       Сначала Дазаю начали отпечатываться в память совсем обычные мелочи. Вроде, что его волосы начали увеличиваться в длине с шестнадцати. Или что у него непременно найдётся в кабинете горький шоколад. Что после долгого сидения за бумагами он, выходя из кабинета, встанет на самые мысочки, вытянет руки и повиснет на косяке, потягиваясь с забавным довольным видом. Что в повседневной одежде он предпочитает точно такие же блядски обтягивающие джинсы, небрежно заправленную рубашку и обычные кеды, и — уму непостижимо, но это так! — отсутствие шляпы. Или что зимой он обязательно приходит на работу со стаканчиком горячего шоколада в руке. В первый раз увидев это, Осаму завис на пару минут, пытаясь сопоставить в своей голове его солидный и строгий внешний вид, сигарету в руках и пенку вокруг губ. Потом он запомнил, что Чуя любит фруктовые вкусы жвачки, а от мятной у него язык немеет. И что рыжий вообще большой сладкоежка, и на втором месте после вина в причине продаже души будет стоять бесконечная пачка трюфельных конфет и горького шоколада. А молочный шоколад он ест только с солёным арахисом.       В девятнадцать Осаму, (не)навязчиво навязавшись в гости на тогдашнюю квартиру рыжего, узнал, что зимой он каждую субботу пьёт самолично сваренный глинтвейн. Шатену очень повезло, что тогда была как раз суббота. И в тот раз он пил самый вкусный глинтвейн во всём мире.       На двадцатилетие он впервые по-настоящему ему что-то подарил. Не газировку в бутылке вина, не булыжник в окно и не пустую, но тикающую бомбу под кровать. Накахара был очень недоверчив и насторожен. Оно и понятно, в прошлом году ему вместе с довольно милой и обычной футболкой (даже без идиотской надписи!) подарили чесотку на целую неделю. Суицидник с честными глазами и едва сдерживая хохот открещивался, что не мог предугадать аллергию на ткань у того. Но рыжий, естественно, не верил. Не верил и тогда, когда открывал довольно большую коробку, и оттуда не выскочили какие-нибудь крысы-змеи-жуки. Не верил даже тогда, когда там оказались просто залежи трюфельных сладостей. И всё ещё сомневался, когда под подбадривание кареглазого разворачивал обёртку и клал в рот конфету. Он, чёрт возьми, с такой опаской жевал её и не мог до конца поверить, что действительно чувствует обычный естественный вкус, а не какой-нибудь острый-кислый-сопливый-рыбный! Чуя думал, что там из всего одна-единственная нормальная конфета, и ему повезло в первый раз взять именно её. Но вторая тоже оказалась хорошей. Ладно, допустим, там три-пять-семь нормальных конфет. Но оказалось, что все конфеты были вкусными. Чуя тогда усмехнулся и посмотрел своими невероятными глазами прямо и открыто. В тот момент Дазай не слышал ничего. Он даже не помнит, что ляпнул на вопрос, почему это вдруг без всяких там подлянок подарок. Вроде, что-то по типу «ну так совершеннолетие, надо же хоть раз в жизни сделать приятное маленькому обделённому гному». Гном в ответ фыркнул и сказал, что запасы доброты у дарителя, видимо, исчерпались на вечность вперёд. Но всё равно поблагодарил. Искренне сказал спасибо и ушёл, забрав свой презент, пока шатен пытался не отключиться.

На самом деле запасы скорее пополнились на вечность вперёд.

      Потом, почти целый год, они практически не виделись. И мысли о голубоглазом коллеге на пятьдесят две недели покинули каштановую голову. Они вроде и работали вместе, в одной организации, на самой верхушке, на одного босса, практически на одних должностях (хотя Чуя всё равно был в подчинении у суицидника, ведь тот глава исполкома, как никак), но не пересекались. Собрания глава добросовестно пропускал (ну что он мог там услышать нового, всё и больше и так через него проходит, и только потом идёт к боссу), а другой совместной работы не представлялось. Они не пересекались даже в офисе. Единственное, что их связывало — это отчёты Накахары, которые Дазаю было безумно лень читать. (Там всё равно всё идеально и чётко, зачем тратить на это своё время?) И редкие поручения от Дазая «члену исполнительного комитета Накахаре Чуе», что непременно приходилось делать в письменном виде. Спасибо, что не вручную. Спасибо тому человеку, что придумал компьютер и принтер. Иногда ему казалось, что проще самому пойти, отыскать его среди этих коридоров-этажей-серверных-подвалов и лично сказать: «Чуя, не мог бы твой отряд заняться утилизацией вот этого мусора на этой неделе? Зачем мне клининговая компания? Я имел ввиду очередную тупую группировку, что начала залезать на нашу территорию». От подобных мыслей на губах невольно появлялась едва заметная улыбка. Но искать одного-единственного человека по всему офису было действительно запарно, а Осаму для подобного был достаточно ленив. Оставалось только надеяться, что его бумажка не затеряется на Накахаровском столе среди сотни подобных. Неполноценный (одно слово равно вся жизнь) на целый год забыл о существовании Накахары Чуи.       А потом рыжий вихрь вновь ворвался в его жизнь. Прямо так и ворвался, открыв дверь кабинета с ноги, с возмущённым криком «какого чёрта, Дазай?!». Замолчал на пару секунд, пока они таращились друг на друга удивлёнными глазами. Осаму, потому что стоял на подоконнике своего прекрасного большого окна в кабинете, само окно было открыто, а одна нога стояла подозрительно близко к краю. Едва дверь захлопнулась, как помещение вновь огласило повторное «какого чёрта, Дазай?!». И не понятно, это был ещё первый вопрос, или уже второй. Несостоявшийся (в который раз?) суицидник решил, что это было предисловие, объединённое сразу для двух пунктов причины раздражения.

И с того дня — всё, Дазай утонул и захлебнулся к чёртовой матери (получается, к своей?) под волной чистейшего океана глаз.

      Спустя год перерыва навязчивое наваждение, неутолимое желание заполыхали в нём с новой силой.       Только причина возгорания исчезала из поля зрения, как пламя затухало и прекращало подтачивать сдерживающую клетку костей, но стоило Чуе вновь попасться на карие глаза — возникало дикое желание выкинуться. Из окна. Желательно, в Ледовитый океан. И чтоб на самое дно, и корка льда покрыла поверхность на двадцать метров, дабы не возникало соблазна выбраться.       Впервые за своё существование Дазай Осаму не знал, что ему делать. Нет, он и раньше, в принципе, не понимал, зачем живёт, но по части обязательного бытия (работы, то есть, можно же так назвать убийства?) проблем не было. Вот только сейчас не понимал, как повернуть это существование в другую сторону. Желательно, в рыжую сторону. Желательно, чтоб рядышком и ручки-замочки, и вино на двоих, и что там ещё люди делают?       Дазай решил подойти к этому вопросу со всей имеющейся у него ответственностью и усердием. Настолько, конечно, насколько это возможно человеку, никогда особо не утруждающему себя. Вы не должны его винить, эй, у него вообще-то впервые такое! Поэтому свои действия он начал как только, так сразу.       Пункт первый.       Вы должны как можно больше оказывать внимание объекту вашего интереса.       Сложно, вообще-то, когда ты мыслишь и понимаешь всё по-своему, но Осаму правда старался. Но Чуя, почему-то, впечатлён не был. Даже на слова, что его внешность совсем не соответствует и не подходит его должности. Разве это не считается комплиментом, что он слишком красив для традиционного матёрого мафиози? Или как там их представляют обычные люди.

(Давайте признаем, что не только Дазай Осаму имеет своё обитающее на краю Вселенной мышление).

      Напротив, он разозлился, (совсем немного обиделся?) и опять послал его в «свой отчий дом» ©. На скромный вопрос, от коль же он известен ему, но не самому выходцу из него, ответ был весьма исчерпывающий: «Он известен каждому с пелёнок. Адом называется, или тебя от туда выгнали и больше ни под каким предлогом не приглашают на ужин?». Осаму нервно рассмеялся и сказал, что да, выгнали, но лишь потому, что он предпочёл Ангела всем дьяволицам Чистилища. Пикап был не засчитан и не понят. Дазай обиделся. Глубоко и сильно, на целых три минуты, а потом его снова повело на притягивающий полюс. Может, стоило называть личные имена, чтобы уж попадало точно в цель?       Пункт второй.       Если первый не работает, а вас постоянно бьют (Осаму уяснил, что самое прекрасное и хрупкое как правило причиняет больше всего боли), то простите, мы здесь бессильны, думайте сами.       Думать и правда надо, но как, если упрямством и упорным непониманием намёков прямо пропитано всё, от кончиков рыжих волос до корки мозга в этом создании? Может, если прекратить, оно само уйдёт?

Как бы не так.

      Спустя три месяца Осаму готов был повеситься, сделать что угодно, лишь бы вновь иметь возможность подойти к Чуе и коснуться его. Даже если придётся смахнуть его обожаемую шляпу с головы. Хотя бы просто увидеть, перекинуться парой фраз, выпросить у него сигарету (он не бомж, но по части сердца теперь да) и вновь ублажить свои глаза — звучит мерзко, но это так — видом его веснушек на аккуратном носике и бледных щеках. До встречи с Накахарой мафиози и не подозревал, что они являются его фетишем. Хотя, скорее, его фетишом стал сам Накахара Чуя. Такой противоречивый (эй, вы видели когда-нибудь такого пиздатого парня, что задавались вопросом: «Какого чёрта я ещё натурал?») в своей жизни-характере-внешности-всём. Серьёзно, невозможно принадлежать к мужскому полу и быть настолько… не таким?       Чуя не был подобием девушки с членом между ног. Но и типичным представителем мужчины тоже не был? Дазай действительно задумался над этим. Что вообще такое «типичный мужчина»? Он попытался разглядеть себя в зеркале и видел там кого угодно, но не типичного представителя мужчины. Он не имеет ввиду, что он какой-то не такой, не надо! Просто вряд ли типичный мужчина пытался покончить с собой и видел удовольствие в муках людей? Он мужчина, но не типичный. Суицидник попытался вспомнить эпитеты, сопровождающие «типичного мужчину». Эм, честь, отвага, смелость, отличное владение кулаком? Вообще совпадало, но не в том смысле. И вообще, какой из Чуи мужчина? Мужчина — это вон Хиротсу или их телохранители мой-рост-ровно-два-метра-и-я-был-рождён-с-кастетом.       Парень. Окей, типичный парень? Уже ближе. Точнее будет слишком-пиздатый-неземной-красивый-парень. На сколько лет вообще тянет Чуя? По возрасту обычных людей они вообще студенты. Ха-ха, им по двадцать два, в это время у обычных людей жизнь только начинается, а их как бы не кончилась. Какой типичный человек в двадцать два года будет фактически главой мафии? Это не к Накахаре относится, конечно, но всё-таки.       И всё, к чему пришёл Осаму — это то, что они вообще не типичные люди. И глупо сравнивать себя с ними.       И такими темпами с раздумьями-попытками-впустую-потраченным-временем проходят месяцы. Осаму по-прежнему не представляет, что ему нужно сделать, а Чуя по-прежнему неприступен в своей стене гордости и непроходимой наивности.       Кареглазому эсперу кажется, что он сходит с ума, потому что совладать с собой уже не представляется реальным. Может, действительно так сходят с ума?

И он, блять, действительно сходит с ума.

      В голове только одно это «блятьблятьблятьблять» и есть.       Бедняжка Чуя, видимо, слишком перепил. А его фактический напарник чисто случайно оказался в том же баре, в том же месте, в то же время. Осаму хочется истерично смеяться, потому что не может решить: он сейчас в обморок упадёт от подобия эйфории или от невозможности справиться со своими мыслями?       Чуя пьяный, Чуя безбожно пьяный, а ещё пьяный Чуя очень весёлый и хочет танцевать. Пьяный Чуя едва ли даже узнаёт его, но он виснет на нём, глупо хихикает и тянет в сторону толпы. И Осаму поддаётся. Он послушно следует за рыжим чертёнком (он что-то говорил об ангеле? Ангел свержен с небес и теперь посягает на трон посреди кипящей лавы) и думает, что иметь такие охренительные ноги и зад — это преступление. Рыжий вообще весь состоит из преступления. И оно не наказуемо. Кто вообще посмеет наказать такое?

Осаму клянётся, что он посмеет. Обязательно. Однажды. Как только добьётся этой рыжей стервы. И провинившийся будет кричать и умолять не прекращать.

      От своих же мыслей у шатена плывёт в голове, и сам он весь сейчас состоит из сплошного осязания. И он, блять, очень хорошо о с я з а е т.       Тягуче-сладкая музыка оглушает своей громкостью, а изящное тело начинает своё невольное совращение всех в округе. Оно крутится, слегка качает головой в такт мелодии и просто умопомрачительно сексуально облизывает пересохшие губы. И Дазай напрочь забывает, где они. Он забывает, что все здесь — и Чуя тоже — в каких-нибудь джинсах-кедах-футболке, а он в чёрном костюме и с парой блестящих лезвий под одеждой, соседствующих с холодящим кожу огнестрелом. Забывает, что бар этот, вообще-то, по-хорошему нужно к утру превратить в пепелище. Что их могут увидеть подчинённые. Или что они с Чуей вовсе не друзья (слово «любовники» так и манит, но это ещё точно успеется). Поэтому он притягивает (его) рыжую бедовую головку ближе и целует, наплевав на весь мир. Он сам себе босс, блять.       И Накахара, кажется, не против. Он поразительно быстро приспосабливается стоять на мысочках, и их разница в росте в этот момент кажется суициднику просто самой милой вещью на свете, несмотря даже на быстро заболевшую с непривычки шею. Если у него сейчас произойдет защемление позвонков, то он даже не заметит. Вцепится в своё помешательство и ни под каким предлогом не отпустит, прострелив череп каждому, кто посмеет им сейчас помешать.       Если паломники чувствуют то же, когда пьют воду из святых источников, то Дазай готов уверовать сразу во все веры и богов, потому что вкусив сейчас это счастье, он не сможет забыть никогда.

Дазай Осаму помешан, окончательно и бесповоротно. Помешан и зависим от своего помешательства.

      Но неладный Чуя отстраняется, хмурится, пока Осаму пытается понять где, блять, куда делись эти мягкие губы, что так приятно целовать и кусать. Но голубоглазый чертёнок (шатен невольно представляет его в этом костюмчике, и разуму, похоже, срочно требуется аварийный пилот, потому что настоящий отказывается выполнять свою работу) утыкается бинтованному в грудь и отказывается больше активно шевелится.       А Осаму стоит с этим добром посреди толпы и едва не плачет. Потому что Чуя пьяный и уже ничего не соображает.       Утром Чуя проснётся в своей кровати с дикой головной болью и подивится свой предусмотрительности даже в невменяемом состоянии, потому что на прикроватной тумбочке будет стоять стакан воды и блистер таблеток. А ещё с твёрдом убеждением, что больше так не пьёт, потому что он даже не может вспомнить ничего из вчерашнего дня.       А на следующий день Дазай кинет в его сторону пошлую шутку, и Чуя очень, очень озаботится этим. И каждый последующий раз тоже. И в итоге поймёт то, что очень хотел бы не понимать.

Просто в ту ночь у Дазая Осаму лопнуло терпение к выкрутасам одного рыженького чертёнка.