EX!

Юнги закрывает книгу. Смотрит на часы. Пора бы приготовить что-нибудь поесть к возвращению Тэхена: он кинул смс, во сколько собирается вернуться. Юнги ставит книгу в шкаф, за стеклянную дверцу. Потягивается, разминая спину. После разгрузки вещей Чимина ноют мышцы. Немного совсем. Делать что-то сложное нет сил. В последнее время на смирение уходит особенно много энергии. Юнги не помнит времени, когда чувствовал бы себя спокойно. Почему-то каждый раз плохо так, как раньше не бывало. Впечатления от «униженных и оскорбленных» смешиваются с воспоминаниями последних дней. Ощущения не то чтобы сильно отличались. Безысходность. Юнги бы чувствовал себя легче, если бы потратил вечер на просмотр матерных мультфильмов без содержания. Еще лучше, если бы Намджун не предложил сойтись снова. На кухне бормочет радио. Юнги берет с подоконника кастрюлю и наливает в нее воду. Ставит на плиту и щелкает зажигалкой. Надевает фартук, который купил недели две назад — потому что он показался уморительным в постироничном смысле. Готовка потихоньку успокаивает. Когда острый нож разрубает слои лука и стукается о доску — звук отличный. Запах старого дома смешивается с острым ароматом жареного фарша и специй. Масло шкварчет. В коридоре звенят ключи. Легкий сквозняк подхватывает кухонное полотенце; оно медленно вздрагивает один раз. Хлопает дверь. С гулким рычанием прокатывается по петлям засов. Юнги не хочет отвлекаться от готовки. Когда приходит Тэхен, начинает казаться, что надо решить сотню задач. Дать ответы на десятки вопросов. Не срочно — но неотвратимо. Трудно разобраться в своих целях по жизни, когда есть всего два желания — способ смерти и место похорон. И оба этих желания неосуществимы. Юнги борется с порывом обжечь руку о сковородку, чтобы не думать о смерти. Тэхен заходит на кухню. Юнги буднично интересуется о делах, хотя не может сконцентрироваться на разговоре. У Юнги много вопросов, которые надо обсудить с Тэхеном — сил нет ни на один. Когда Тэхен спрашивает о последних днях, Юнги не знает, как ответить. Шквал мыслей. У Тэхена добрые глаза, добрая улыбка. Он хорошо подходит спокойной атмосфере ужина на старой кухне, где бормотание радио отпугивает злых духов. — Где будем есть? Юнги сбегает с едой в комнату, в которой живет. Сервирует стол, включает телевизор. Никто бы никогда не поверил, что этот вечер Юнги потратил на просмотр телека без звука. Тэхен приходит чуть позже. Садится на свое место. Юнги смотрит на голубой экран телевизора. Тикают часы. Желтый свет лампы отражается в тарелке. Океан мыслей. — Я вчера виделся с Намджуном, — говорит Юнги. Каждое признание снимает маленький камешек с души. Однажды Юнги признается во всем, и его душа станет легче пера.

__

Утро. Тэхен просыпается на скрипящей раскладушке. Он в своей комнате. Из плохо зашторенного окна проникает скупой желтый свет. В зеркале отражается смятая занавеска. Сонливость наполняет тело. Шевелиться — выше сил. Пухлое одеяло придавило руки, голову зажала рыхлая подушка. Мимо текут минуты утренней тишины. Сегодня у Тэхена утро начинается поздно. Сегодня — никаких дел, скучный выходной, полный безделья. Из окна немного дует. В комнате прохладно — от этого спится только лучше. Тэхен поворачивается на бок. Смотрит на дверцу шкафа-стенки. За этим шкафом спрятана дверь, соединяющая комнаты в анфиладу. За спиной еще одна, заклеенная несколькими слоями газет и обоев. Пора вставать. Под металлический скрип пружин раскладушки Тэхен садится. Замирает и прислушивается. За обеими стенами тишина. Мужик-сосед, должно быть, давно на работе. У Юнги, кажется, тоже много дел сегодня. Тэхен в квартире один. __ __ — Да какого черта, Намджун? Серьезно? На кой черт тебе переезжать к Хосоку? — Юнги лежит на кровати Намджуна и жует фильтр сигареты. В комнате беспорядок. На полу куча вещей, которые раньше были свалены на спальное место. Юнги в клетчатой рубашке поверх бесформенной футболки. Он не курит — просто жует сигарету. Он лежит почти расслабленно, раскинув тяжелые руки. Кажется, спокоен, но губы сжаты и взгляд — нервный, а слова ядовитые. — Я выбрал Хосока, потому что хочу выбрать счастье. У тебя разве не так? — Намджун на нервах, когда рядом Юнги. Сердце быстро колотится в горле. — Для меня переезд к Хосоку– это отчаяние. Юнги садится, инстинктивно поджимая ноги. Взгляд бегает, а потом замигает где-то в пространстве. Намджуну кажется, что Юнги погружается в транс. Сигарета покачивается между тонких шершавых губ, пальцы с небрежными ногтями перебирают смятое одеяло. Намджун вспоминает те времена, когда делил с ним одну сигарету на двоих. Сердце сжимается. Где-то на дне души плещутся слезы. Намджун так давно не плакал, что не помнит, как это. Если еще раз попросить Юнги быть вместе — он больше не придет. Забудет дорогу в этот дом, спрячется в бесконечных желтых дворах, растворится в них. На работе будет избегать, словно незнакомец. — Не будешь курить — отдай. — Намджун жестом просит сигарету. Юнги невинно-удивленно поднимает брови. Смотрит прямо в глаза. Дыхание перехватывает. — Отвали, — отмахивается. Снова падает на кровать. Достает сигарету изо рта и рассматривает ее, вытянув руку с ней вверх. У Намджуна от тоски и отчаяния разрывается сердце. Потому что Юнги вот здесь — но между ними все кончилось. Потому что Юнги уже не вернуть. У них впереди — бесконечная пытка ежедневных встреч на работе. Все шансы упущены. Намджун проиграл. Юнги трет нос указательным пальцем. Потом бросает взгляд на Намджуна — и протягивает ему сигарету, бормоча что-то вроде «ладно, держи».

__

__

Хосоку кажется, что все идет как должно идти. Новое начало кажется прекрасным. Дел так много, что едва получается поспать пять часов в день. Открытие нового творческого пространства со старыми друзьями стоит любых усилий, поэтому Хосок снова работает до поздней ночи и идет от метро, где ехал на последнем поезде, до дома пешком. У машины от морозов сдох аккумулятор. Погода меняется. Колено ужасно ноет. Хосок останавливается, несколько раз сгибает-разгибает ногу. Это не помогает, но дарит иллюзию контроля. Длинный пуховик плохо греет. Небо высокое-высокое. Хосок хочет верить, что в одну реку можно войти дважды. Хосок хочет другого конца для дела своей мечты. У одного Хосока не достаточно сил, чтобы поворачивать время. Сегодня он такой слабый, что едва ли сможет дотянуть до дома. Хосок из тех, кто всегда окружен людьми, купается в их внимании. Находит друга в любой компании. Знает все обо всех и разговаривал с каждым на каждой тусовке. Но сегодня — он один на пустой улице. Широкий тротуар, изгородь сквера. Темная стена домов. Втер покачивает тусклый фонарь над дорогой. Тени медленно плывут по серой блестящей наледи. У Хосока три тени — тонкие и полупрозрачные, с размытыми очертаниями. Колено болит ужасно. В такие моменты становится страшно. За пределами тусовок, в свободное от работы время — пустая квартира, пустой быстрый набор телефона, беспомощность. Хосок садится на бетонное основание ограды сквера, вытягивает ноющую ногу вперед. Все идет как должно идти. Наилучшим образом. Хосок справится.

__

__

Намджун садится за красивый лакированный стол Хосока — напротив Хосока. Кладет кожаный портфель себе на колени. Руки кладет на портфель. Галстук давит под кадыком, душит. Последние недели ношения офисной униформы угнетают больше обычного, но Намджун терпит. Пока Намджун не уволился — он человек в пиджаке из мира нормальных людей. Хосок сидит на другом конце стола. На Хосоке коричневый свитер со сложным узором на груди, вязаная шапка с помпоном, надетая больше для образа, чем для тепла. Если Хосок встанет, окажется, что на ногах у него меховые тапки — или что-нибудь на столько же свободное. — Ты так мне помогаешь! Спасибо, честно! Без тебя я бы не смог все это… Спасибо! — в очередной раз благодарит Хосок. Улыбается. — Ерунда, — отвечает Намджун и продолжает, — вот, я сходил к знакомому. Он подготовил все, что нужно. Намджун отщелкивает замок портфеля и достает тонкою цветную папку-скоросшиватель, самый дешевый вариант из любого канцелярского. Хосок берет ее и начинает бегло просматривать содержимое. — М, как там Джин, не знаешь? Вы же общались вроде? — спрашивает он между делом. — В последнее время от него вообще ничего не слышно. Я от тебя и узнал, что он собирается с нами работать. С чего бы ему? Хосок перестает листать документы. Поднимает удивленный взгляд на Намджуна: — Ты не слышал? Он вроде с женой разводится. Намджуну требуется время на осознание. Много времени. Хосок шуршит бумагами, словно ничего не произошло, пока Намджун ощущает, как у него под ногами разверзается бездна. — Это ведь не ради Тэхена? — спрашивает он, хотя очевидно, что Хосок не может знать.

__

Тэхен выходит из полупустой студии. Клиенты ушли минут десять назад, Тэхен разложил реквизит по местам, взял со стола ключи и выключил свет. Снял куртку с гвоздя у двери. Поднял рюкзак с пола. В коридоре звучит бодрый голос Хосока. Тэхен вытаскивает из рукава шапку, накидывает на шею шарф и выходит. Хосок болтает с худым низким парнем, который вроде бы как тоже собирается работать в этом творческом объединении. Хосок возвышается над ним. Бойкий трещащий голос Хосока раскатывается по пустому белому коридору. Тэхен наблюдает издалека и не решается подойти, пока Хосок не закончит рассказывать о чем-то очень важном. — Тогда до завтра! — Хосок жмет руку парню. Тот уходит. Хосок прислоняется к стене плечом и неподвижно стоит, пока парень не скроется на лестнице. Потом оборачивается, словно все это время знал, что за спиной притаился Тэхен. — Как жизнь? У Тэхена на душе становится легче, когда он видит светящееся изнутри лицо Хосока. Даже когда тот устал — его глаза излучают свет. — Сейчас собираюсь для халтуры пофоткать на море. Хочешь со мной? — На море? Ты про финский… — Хосок не договаривает. Говорит, что забежит за курткой, и спешно удаляется в сторону офиса. Тэхен остается в большом коридоре один. Вроде бы все хорошо, но какая-то странная зудящая мысль не дает расслабиться. Он что-то пропустил. Что-то произошло, что-то важное. Надо что-то делать. Что-то. Мысль заедает. Пока она крутится закольцованной бегущей строкой, понять ее содержание — невозможно. Тэхен надевает шапку. Залезает в тяжелую куртку и делает несколько неуверенных шагов в сторону резиденции Хосока. Нужна какая-нибудь мысль, чтобы отвлечься. Хосок возвращается с верхней одеждой и уже в шапке. — Как поедем? На электричке? — Думаю, на электричке будет быстрее всего. Петля размыкается. Это было слово «залив». Укол прошлого в самое сердце.

__

— Да опять какие-то дизайнеры! Едиными свадьбами да дизайнерами и живу. — Рассказывает Тэхен о цели поездки. Электричка со скрежетом останавливается. Двери распахиваются, и Тэхен перепрыгивает через огромную щель между прокуренным тамбуром и платформой. Вокруг все в снегу. Все белое и искрящееся. За Тэхеном выпрыгивает Хосок. Застегивает куртку. Морозно. Поезд издает резкий гудок и трогается, взметая целую снежную бурю. Пока Тэхен с Хосоком идут к лестнице с платформы, стук колес стихает. Из рощ, окружающих станцию, выплывает бархатистая тишина. Она поднимается от земли и смыкается над железной дорогой. В воздухе много кислорода. От него кружится голова. Пахнет соснами и морем. За двухполосной дорогой начинается поселок, пройдя сквозь который, можно выйти к приморскому шоссе. За ним — роща. И за ней — море.

_

Рестораны и гостиницы, разбросанные вдоль шоссе, включили гирлянды и прожекторы. Хосок с Тэхеном выходят из поселка прямо к одной из гостиниц — навроде корабля, обвитого лампами. Никто не едет по шоссе. На парковке у гостиницы тоже пусто. Стена могучих деревьев размыкается возле нее. Уже с дороги видно берег. Море замерзло. Ветра нет. Мерзлый песок покрыт снегом.

_

— Я в последнее время лучше себя чувствую. — Рассказывает Тэхен, когда съемка заканчивается, и ватага дизайнеров, моделей и их помощников убегает на электричку с большими сумками наперевес. Бесконечное пространство пляжа оказывается в распоряжении Тэхена. В такой холодный день, когда все вокруг замерзло, никого нет даже в местном отеле с летней верандой и панорамными окнами. Горит одно маленькое окошко у самой земли. Тэхен смотрит в черноту горизонта. — Спасибо, что позвал к себе. Смена обстановки… Я чувствую себя обновленным и свободным. Хосок смеется. Грубо обнимает за шею. — Куда же я без тебя. — Давай я сделаю пару фото с тобой. «последнее, что будет о джине» Хосок покорно выходит на сцену. Тэхен достает мыльницу, включает вспышку.

__

__

Тэхен приходит на московскую холодным ранним утром. У него с собой рюкзак с последними мелочами для обустройства студии. Даже маленькую баночку для полива деревца взял с собой. Еще всякое для уборки и начала ремонта, хотя ремонт — дело слишком долгое, чтобы браться за него. Тэхен заходит с главного входа, поднимается по лестнице на второй этаж. Открывает дверь, обтоптав на коврике ботинки. На этаже пахнет масляными красками и хвоистым растворителем. Где-то дальше кто-то разговаривает в полголоса. В холле тепло, хотя из окон сквозит. Тэхен снимает шапку и идет на голоса. Из просторного холла — в широкий коридор. Скрипучий паркет проседает под ботинками. Тэхен аккуратно наступает, прислушиваясь к звукам. Из коридора разбегаются двери в офисы. Заканчивается он еще одним холлом, который отдали под студию Чимину. Тэхен идет мимо первых дверей, которые ведут в помещения новых друзей Хосока; после них — сам офис Хосока. За ним — маленькая кладовая, потом студия Юнги с выломанной дверью. Юнги начинает ремонт с ее замены. Потом — вечно запертая крепкая дверь противного оранжевого цвета. Вроде бы за ней должен поселиться Джин. Но это не точно. Из-под двери ощутимо дует. Тэхен проходит мимо без особых размышлений. Самые последние в этом коридоре — помещения Намджуна и Тэхена. Тэхен отпирает дверь в свою студию и ставит рюкзак с вещами на пол у входа. А сам направляется в самый конец — в холл Чимина.

_

Оказывается, суббота. На ящике с красками сидит Намджун. У Намджуна выходной. Он даже не при галстуке. На нем бесформенная черная футболка с порыжевшими потертостями — почти такая же на Чимине, который стоит в паре шагов. На тонкой угловатой руке Чимина синяки от капельниц — такие ни с чем не перепутать. В углу мастерской в ряд расставлены несколько быстрых зарисовок на грунтованном картоне. Краска влажно блестит. Намджун встает, чтобы пожать руку. У него мягкая теплая ладонь. — Какими судьбами в такую рань? — улыбается Намджун. Он сам не выглядит сонным — только до смерти уставшим. На щеке проступает очаровательная ямочка. — Не спалось, и я решил заняться делами. Помочь чем-нибудь? Чимин взъерошивает непослушные волосы. У него все такое же лицо — как у игривого ребенка. Никакие невзгоды не могут изменить это. Даже болезненная зеленца кожи не мешает образу. — Что лучше, начать с линолеума или стен? Тэхен немного в ступоре. Намджун вздыхает. — Для живописи бы лучше стены, да? — робко предполагает Чимин. — Я бы… Да, стены, — кивает Тэхен.

_

Думать о соседях по опенспейсу как о людях — извращение для извращенцев. Так Намджун себя утешает, когда врет им — или начальству из отдельных кабинетов. Намджун часто врет на работе. Когда приходит Тэхен, на Намджуна накатывает мандраж. Он встает, чтобы пожать руку — это уже рефлекс из профессиональной среды. Дело ли в том, что Намджун сегодня без униформы, или нет, каждая клетка Намджуна жаждет поговорить с Тэхеном о Джине. Важно ли Тэхену, что там Джин? Важно ли Юнги, что там Тэхен? Будет у Намджуна больше шансов или меньше, если поговорить об этом? Разводится ли Джин потому что возобновил общение с Тэхеном? Или потому что хочет возобновить общение? Может быть, Юнги давно в курсе? Намджун знает, что должен молчать. Эксперимент без прогнозируемого результата — не эксперимент, а самоубийство. Чимин говорит о ремонте. Намджун поддерживает репликой о стенах — или это говорит все еще Чимин? Тэхен не задерживается надолго. Чимин садится рядом на ящик красок, прижимает колени к груди и обнимает их руками. От него чуть заметно пахнет растворителем и пряным шампунем. Теория игр, которую Намджун прогуливал два семестра подряд, говорит, что лучший шанс выиграть — это бросить монетку. Чимин — тоже вроде монетки. Юнги бы оценил такой подход к этической дилемме, но он не узнает. — Хочешь интересную историю расскажу? Чимин едва заметно кивает.

__

Тэхену кажется абсурдным, что он когда-то любил Джина. Перед глазами монитор, на котором открыта одна из фотографий. Тэхен не думает о фотографии — голова забита всякой чушью. Ни одной конкретной мысли — только обобщенная муть. Тэхен то обращается к воспоминаниям о своем старом офисе на сенной, то к школьным годам, то к странному периоду жизни, когда работал в магазине электроники. Любая мысль о Джине проходит мимо. Без эмоционального вовлечения больная влюбленность Тэхена не стоит ничего. Даже лицо Джина — Тэхен едва ли может воспроизвести в воображении его черты. Оно красивое, кажется. Внимание не концентрируется. Тэхен без всякого смысла кликает мышкой по изображению. Оглядывается. В студии почти идеальный порядок. Облезлые стены — не в счет. Еще немного поработать — и можно будет пойти домой.

__

__

Намджун собирает вещи, которые залежались в офисе. Корпоративная дичь, в которую, как в религию, верят офис-менеджеры и прочие организаторы рабочего процесса, запрещает иметь много барахла на рабочем месте. Чтобы подневольные не очень захламлялись — периодически перетасовывают рабочие места. Намджун за небольшой стаж успел переехать раз десять. Несколько раз внутри своего опен-спейса. Один раз менял этаж, и еще один — здание, но это было в первый месяц работы. Пара блокнотов, немного посуды (кружка и ложка), маленькая аптечка, запасная пачка сигарет и зажигалка. Похвастаться особо нечем. Если все, к чему имеет отношение человек, — это автопортрет, то у Намджуна нет лица. Или автопортрет есть все, кроме корпоративной зоны? Намджун сомневается по этому поводу. Скоро новый год. По всему опен-спейсу висит дешевая мишура и пластмассовые шарики — пятьдесят рублей коробка. Скоро новый год, это вызывает смешанные чувства. В этом офисе все — незнакомцы, встречать с ними новый год — та еще пытка. Но почему-то грустно, что новый год в этом месте пройдет без Намджуна. Гейский коллега выпьет немного и будет глупо и нагло лизать зад одному из тех людей, у которых есть деньги на хороший пиджак. Намджун бы делал так же в случае, если бы остался. Они бы это делали вместе. Было бы здорово? Конечно, после такого праздника Намджун бы снова сошелся с гейским коллегой. У Намджуна мягкое сердце, которое не может быть одно. В новогоднюю ночь или после новогоднего корпоратива — оно бы поплыло. Было бы выпито больше обычного, алкоголь бы ударил в голову. Намджун бы не сказал гейскому коллеге, как тот раздражает и как он глуп. Намджун сказал бы, что тот обладает позитивным взглядом на жизнь, которого не хватает самому Намджуну. Наплел бы глупых извинений — и все пошло бы… Намджун бы оглянуться не успел, как купил бы себе красивый пиджак. А потом повесился бы в нем (Намджуну было бы уже больше сорока, когда он осознал бы весь ужас прожитой жизни). Был самым нарядным из тех, кто наложил на себя руки. Намджун укладывает в рюкзак кружку, из которой пил кофе в офисе с самого вступления в ряды тружеников-интеллектуалов. Завтра в этой кружке он заварит растворимый кофе — но уже в своей комнатушке в маленьком домике среди серых многоэтажек московской. Перемены случаются, но мир вещей остается статичным.

__

Часа три ночи. В квартире пахнет кофе. Стрелка часов щелкает и сдвигается еще на деление. Тэхен откладывает книгу на письменный стол. Раскладушка скрипит. Тэхен откидывает белое одеяло, встает и выходит из комнаты — потому что пахнет слишком вкусно. В коридоре запах кофе смешивается с запахом стирального порошка. На веревке, протянутой вдоль стены, развешано мокрое белье. Свет из кухни падает на шершавую стену, выхватывает случайные заголовки газетных статей. Тэхен хочет подкрасться незамеченным к кухне, но пол под ногами со скрипом проседает. На кухне включен свет. По радио — разговорная программа для тех, кто бодрствует ночью. Юнги сидит под полкой с радио. Он в черной майке и укороченных домашних брюках — в чем обычно спит. Когда приходит Тэхен, Юнги оживляется. Перестает кусать указательный палец и упираться мертвым взглядом в кухонный гарнитур. Юнги никогда не спит ночью. Он отрицает ночь, но Тэхен спрашивает: — Чего не спишь? Юнги пожимает плечами. Жестом приглашает сесть рядом. Ему точно есть, о чем рассказать. Тэхен видит под зеленоватой кожей напряжение улыбки. У Юнги — большая, смешная одному ему история. Он расскажет — Тэхен не поймет, зачем. — Ты ведь не забыл, что завтра официальное открытие?.. Хосок мне напомнил. Пару часов назад. — Начинает историю Юнги, когда ему надоедает молчать. На этом же история и заканчивается. Добивка — дрогнувшие уголки губ. Тэхен зевает. Он и правда забыл — но разговор не об этом. Юнги отпивает кофе из кружки. Не будет спать до утра. — Спасибо, что напомнил, — дежурно отвечает Тэхен.

__

Тэхен пишет перманентным маркером «фотостудия Ким Тэхена» на белой двери. Как металлическая табличка с золотой гравировкой — только маркер по белой облупившейся краске. Буквы немного кривые, скачущие. Трещины добавляют фактуры. — Официально открываешь студию? — Хосок приобнимает за плечи. От него пахнет чем-то цитрусовым. Тэхену хорошо в его объятиях. — Да, решил… Пора вроде. Это большое начало для меня. — Снова независим в бизнесе? — смеется Хосок. — Снова самостоятельный. — Кивает Тэхен. И чувствует себя, как сказал — цельным.

__

__

Хосок заглядывает в студию, чуть приоткрыв дверь. — Пойдем? Время приветственного чаепития, — зовет он, широко улыбаясь. Тэхен говорит, что придет через пару минут. Надо быстро доредактировать пару мелочей и сохранить фото. — Зайди тогда за Чимином, а я в другое крыло схожу. Тэхен кивает. Еще несколько минут щелкает мышкой по неровностям фактуры на фотографии, которые хочет убрать, и сохраняет файл. Встает. Потягивается, с хрустом расправляя спину. Приветственное чаепитие — значит, наконец, творческое пространство начинает работу. Значит, новая жизнь. Оглядывает студию. Через чистые окна льется электрический свет дворовых фонарей. Мебель стоит на законных местах, пространство для быстрых фото на документы готово. Для фотосессий на нейтральном фоне — тоже. Немного реквизита в шкафу. Техника аккуратно разложена по полкам. Даже компьютер привезен. Тэхен горд работой, которую проделал. Выходит из студии и идет к Чимину. Тот повесил штору на входе — это просто цветастая тряпка, подвешенная на нитке, чтобы можно было отгораживаться от внешнего мира. Тэхен отодвигает штору и оказывается в мастерской. В этом помещении быстро управились с ремонтом стен — теперь они в стиле лофт. Кирпич, выкрашенный белой краской с пудровым финишем. На полу все еще линолеум. Кажется, он падет следующим. В центре помещения — большой тяжелый мольберт родом из советского союза. На высокой табуретке сидит Чимин в грязной одежде. На подиуме стоит Намджун. Он в костюме и при галстуке. — Эта картина называется «офисный парень», — смеется Чимин, оборачиваясь. — Перерыв? — с надеждой спрашивает Намджун. — Да, давай закончим позже. Чимин откладывает измазанную красками палитру и кисть. Вытирает об себя руки. Они все в кармине и стронции. На майке яркое пятно желтоватых цинковых белил. Намджун снимает пиджак, вешает его на гвоздь. Идут по коридору. Одна из дверей — за ней может быть, будет комната Джина. Тэхен проходит мимо нее так буднично, словно бы ничего никогда не было. На душе — штиль. Уже слышны голоса собравшихся. В холле — большой стол. В чашках — горячая вода. Чайник кипит снова. Много людей на разномастных стульях. Радушный хозяин — Хосок — предлагает оставшиеся на выбор. Тэхен садится рядом с Юнги. Тот сидит на синей табуретке и глупо улыбается кому-то из парней Хосока. Совсем вроде не замечает, как пришел Намджун. — Без меня решили начать? — Чонгук вбегает в холл прямо с улицы, в куртке и облепленных снегом ботинках. — Давай раздевайся и иди к нам, — смеется Хосок. Тэхен бросает в чашку пакетик и топит его ложкой в кипятке. — Я в магистратуру хочу сюда поближе пойти… сюда, во дворец екатерины. Как его… Представляете что? Мне поставили экзамен на завтра, хотя он должен быть через неделю! — Чонгук возвращается без куртки и с мокрыми руками, которые отряхивает. Вытирает их об черные скинни и садится за стол. Откидывает с лица длинные каштановые локоны. Когда все в сборе, за столом остается еще одно свободное место. Тэхен на уровне подсознания знает, чье оно. Это все равно, и вместе с тем безумно важно. На душе ужасающая пустота вместо истерики, и это кажется весомой причиной для того, чтобы впасть в истерику. Тэхену страшно, что умерли все чувства. Юнги предлагает что-то вкусное, но Тэхен слабо понимает, что такое вкус.

__

__

Чонгук сидит на высоком стуле на ресепшене возле входа на этаж. Локтем опирается на старую добрую фанерную стойку. У Чонгука безумно длинные ноги, одна нога раскованно закинута на другую. Он читает учебник по матану словно какой-то журнал про моду — рассеяно и немного увлеченно. Юнги ушел где-то в семь вечера, а Тэхен занимался своим до девяти. Чонгук откладывает учебник и трет веки. — Пойдем выпьем? — Тэхен не знает, с чего начать разговор с дорогим другом, с которым в последнее время было не очень много поводов для общения. — У меня же экзамен, — Чонгук смотрит на часы и зевает, — послезавтра я весь твой. Приходи ко мне в вуз?

__

Голосов вокруг так много, что разговаривать трудно. На перерыве между пар в пирожковой не протолкнуться. Разговор слишком личный для такого места, но Тэхену лишь бы поговорить. Чонгук откусывает большой кусок капустного пирога, от которого еще поднимается пар. Быстро жует, запивая чаем. — Да не говори! Они же оба те еще… Отвечаю, они друг другу вообще ничего спустить на тормозах не готовы. Разговор такой странный. Тэхен немного в замешательстве от мнения Чонгука. Самое ужасающее в этом мнении, что оно звучит как правда. — Я не понимаю такой любви. — Отвечает Тэхен. Трет кончиком пальца липкую столешницу. — Даже не пытайся, — смеется с набитым ртом Чонгук.

__

__

Юнги поет какую-то заунывную дрянь, наклонившись к микрофону. Всего пара строк. Отодвигает поп-фильтр. Щелкает мышкой. Вокруг тихо. Еле слышно гудит компьютер. Новая дверь почти не пропускает звуки извне. Юнги хотел бы навсегда остаться в этой тишине. Замереть эмбрионом в скорлупе молчания. Юнги счастлив. Из печального завтра он сморит на тихое сегодня. Грядет боль и смута. Сознание уже там — в большом страшном мире. Через тонкую белую скорлупу видно свет. Извне стучатся. Намджун говорит, что снова хочет быть вместе. Юнги знает, что не сможет скрыться от перемен. Он ждет, когда скорлупа треснет. Поет несколько строк, развоплощая тишину предвещанием.

__