EX!

Скип

«однажды садятся даже самые емкие батарейки. однажды замолкает даже самый упорный проигрыватель»

Юнги стоит перед плитой и помешивает лопаткой фарш в сковородке. Пахнет жареным луком, пряностями, чесноком. Что-то бурлит в кастрюле под сдвинутой на бок крышкой. На кухне тепло. Бормочет радио. Тэхен останавливается в проходе и смотрит, как Юнги готовит. Он в любимой клетчатой рубашке, рукава закатаны до локтя. Поверх рубашки — несмешной фартук из подземного перехода на гостинке. Светлые волосы кажутся желтыми из-за теплого тона лампочки. — Как день прошел? — спрашивает Юнги, не оборачиваясь. Тэхен зевает. — Ездил свадьбу фотографировать. Отличная была тусовка. Тэхен садится на стул под полкой с радио. Шум льется на голову. — Сделал кучу красивых фото. Но редактировать их смогу начать только недели через две. — продолжает, разглядывая бардовые клетки на спине Юнги. Юнги откладывает лопатку в сторону, берет ложку и открывает кастрюлю. Помешивает варево. Убавляет огонь на обеих конфорках и поворачивается к Тэхену. — Мы, получается, почти двое суток не виделись? Чем занимался это время? — По мелочи, — кажется, что Юнги не особо настроен рассказывать о жизни. Он немного смотрит на Тэхена. Потом снова поворачивается к плите, выключает газ. Достает тарелки из сушилки и раскладывает по ним ужин. Макароны и фарш — еще более ленивое блюдо, чем макароны по-флотски. В исполнении Юнги, конечно, бесподобно вкусно. Тэхен всего секунду думает о том, какую вкусную еду в свое время готовил Джин. Юнги развязывает тонкий красный шнурок за спиной, снимает фартук через голову. — Где есть будем? На кухне или в комнате? — Давай в комнате. Юнги выходит из кухни с тарелками. Тэхен залипает на несколько секунд. Смотрит в окно на тихую улицу с подземными мусорными контейнерами. Прошлое выплескивается из глубин памяти. По телевизору идет американское шоу про помойки. Громкость динамиков балансирует около неслышимых шести и бормочущих семи. Какие-то мужики невнятной внешности собирают какие-то штуки невнятного назначения. Юнги смотрит на экран без интереса, пока жует. Тэхену не интересно, что по ящику вещают. Он больше в тарелку смотрит, хотя сидит прямо напротив телека — и не нужно сворачивать шею. Стол ощущается слишком большим для двоих. Две тарелки теряются на поверхности тефлоновой скатерти. На праздники, когда кто-нибудь приходит в гости, огромность стола не так заметна. Юнги к Тэхену в полоборота. Брови чуть нахмурены. — Я вчера виделся с Намджуном. — Сообщает Юнги безотносительно, не отводя взгляда от телевизора. Трет указательным пальцем шершавые губы. Тэхен не знает, что предположить. При ближайшем рассмотрении Юнги уже не кажется тем, кто знает все на свете и пережил все, что бывает. Он просто чуть-чуть впереди. Тэхен боится того дня, когда догонит.

__

Тэхен приезжает на Московскую с первым рюкзаком вещей. В нем всякая канцелярия, вещи первой необходимости и компактный фотоаппарат, который можно использовать на местности. На шее болтается еще одна камера — побольше и без чехла. Тэхен хочет поехать на море — гоняться за чайками, бегать по пляжу, ловить в кадры стынущую воду. Вместо творчества — дела. Тэхен не любит дела. Спина сгибается все сильнее. Разогнуться почти некогда. Тэхен не привык опаздывать на работу, поэтому спешит изо всех сил. Идет по московскому. Холодный ветер завывает между громадных сталинок. Тэхен ступает быстро, почти задыхается. Икры болят. Рюкзак давит на плечи. До работы чесать еще прилично. Впереди начинает виднеться площадь с памятником. Возле него будет полпути. А до него — еще пару сотен шагов. Молния на куртке застегнута до конца. Шея обмотана шарфом. Становится жарко. Тэхен бросает взгляд на другую сторону дороги. По обеим сторонам одинаковые дома. Симметричность мало развлекает. Вглядеться нет времени. Тэхен пытается ускорить шаг, хотя идет на пределе. На руке нет часов, чтобы проверить время. Пару дней морозит. Тэхен развязывает шарф и прячет красные руки в карманы. Под подошвами крошатся льдинки. Это слышно, когда поток машин разрывается красным сигналом светофора. На пару мгновений проспект охватывает тишина, и сквозь нее прорывается сухой пластиковый хруст. Машины нервно фырчат на светофоре, а Тэхен проходит мимо них. У них есть время подождать, а у Тэхена — нет. Переход через очередную улицу. Это конец города. Вот в этом самом месте он кончается, выбрасывая в простор симметричные башни. Они — аванпост. Дальше, конечно, тоже дома. Формально, город. Но когда Тэхен идет по площади, ему кажется, что он выходит куда-то вовне. В простор открытого космоса. Тэхен держится левой сторонфы. С площади — на пулковское шоссе. По дороге, которая ведет в неизвестную даль. В этом месте даже гравитация ощущается легче. Тэхен чувствует себя так, словно его слишком холодная для этой погоды обувь может в любую секунду оторваться от выглаженного асфальта — и понести в высь последних этажей. Над длинными улицами, большим парком почти без деревьев, над новостройками — в выкрученное на предел голубого небо. Тэхен немного проходит по шоссе и сворачивает в мрачную серость блочных двенадцатиэтажек.

__

__

Однажды садятся даже самые емкие батарейки. Однажды замолкает даже самый упорный проигрыватель. Тэхен вытряхивает две выжатые батарейки из своего старенького переносного магнитофона. Его в средней школе Тэхену купила бабушка. Тогда пользовались такими вещами. Кассеты были в ходу. А в старшей — появились диски. Тэхен часто втыкал в радио дешевые наушники с неработающим левым ухом, садился за стол и слушал длинные тексты на иностранном. Две новые батарейки с трудом помещаются в магнитофон. Он такой старый, что пружины заржавели. Вставляет кассету. На ней записаны треки Юнги. «Небольшой микстейп». Тэхен не знает, что услышит. Они с Юнги не очень много говорят о работе. Тот редко смотрит фотобуки, а Тэхен — почти не знает, о чем музыка. Тэхен закрывает отсек и нажимает на заедающую кнопку. Динамики хрустят, исторгают белое шелковистое шипение. Что-то щелкает внутри механизма. Тэхен встает из-за стола, выглядывает в окно. На улице солнце. Оно попадает во двор маленькими порциями, едва выхватывая верхушки стен. В самом низу сыро и холодно. На асфальте лежит тень. Обычно внизу кто-нибудь разговаривает, а двор подхватывает слова и превращает их в раскатистый гул, проникающий в окна. Сейчас — тишина. Магнитофон щелкает в последний раз и окончательно затихает. Сквозь наступившее молчание пробивается тиканье часов. Мужик за стеной кашляет. Тэхен возвращается к столу и выключает магнитофон. Вынимает кассету, укладывает ее в кейс. На крышке размашистым нервным подчерком написано: «свежее двенадцать одиннадцать». Буквы растекаются по пластмассе нечеткими линиями. Слова написаны так, словно не предназначены для чтения. Кассету Тэхен кладет в неглубокий ящик стола, магнитофон ставит на полку в шкаф с техникой. В шкафу пахнет пылью и электричеством. Наконец Тэхен садится в кресло. Руки кладет на деревянные подлокотники, облокачивается на плоскую спинку. Ноги выпрямляет в пространство комнаты. И замирает. Из мира вокруг тишина пробирается внутрь тела. Ощущения прекращаются. Онемение ползет от кончиков пальцев — все выше и выше. До тех пор, пока не поглощает Тэхена — целиком. Перед Тэхеном комната. За его спиной окно, из которого льется скупой холодный свет. В комнате тепло, за окном — заморозки. Тэхен ощущает себя пустым и спокойным. В голове нет ни одной мысли.

__

Намджун надевает пальто. Аккуратно застегивает четыре пуговицы, круглые и блестящие. Завязывает шарф. Смотрится в зеркало и приглаживает короткую посеревшую челку. Надевает неприметную черную шапку. На руки — тонкие замшевые перчатки. Берет кожаный портфель. Смотрит на себя еще несколько секунд — невнимательно, и выходит из офиса. Спускается по бесконечной лестнице, за ступенями которой нет никакой истории. Здание, где работает Намджун, совсем новое. Стены покрашены в теплый желтый, от которого болят глаза. Пахнет ремонтом, который идет на втором этаже. Лифт тоже в ремонте. По дороге вниз не встречается никто из коллег. Никого, с кем можно попрощаться. С тех пор, как они расстались с коллегой, стало ужасно трудно найти кого-нибудь, с кем можно хотя бы немного поговорить. Уходя из офиса, Намджун чувствует себя одиноким и несчастным. Распахивает дверь на улицу. Ежится от холода. Смеркается. Фонари уже поливают улицы теплой желтизной, но солнце еще не село. Небо кристально-холодное. Ветер несет редкие снежинки по голой земле. Запах холода, который обычно захватывает город в начале осени, кусает за нос. Возле «места для курения» ждет Юнги. Он стоит, прислонившись к стене, и смотрит себе под ноги. У него в руках пакет из ближайшего продуктового. Намджун узнает Юнги за пятьдесят шагов, хотя очертания его тела стирает огромная клетчатая куртка. Объемный шарф закрывает половину лица. — Ты по мою душу? Юнги смотрит на Намджуна поверх шарфа. У него тяжелый усталый взгляд. На нижнем веке едва видимые морщинки и более заметная синева недосыпа. Покрасневшими от холода руками он протягивает пакет, в котором лязгает пиво. — Пригласишь меня в гости? Всю дорогу Юнги молчит, прячась в шарф. Идет на шаг позади. Тротуары набережной узкие. Намджун не может поднять взгляд, чтобы не споткнуться и не наступить в кучу. Он слышит, как Юнги почти бесшумно чертыхается. Сильный ветер проникает сквозь пальто. От ветра не помогают ни шапка, ни шарф, ни перчатки. От него вообще никак не спастись. Пакет с пивом трепыхается. Впереди мост. После него можно будет уйти от воды, спрятаться на узких улочках. Между домами будет теплее. Можно будет расстегнуть пальто или снять шарф. Сумерки быстро превращаются в ночь. Намджун начинает восхождение на горбатый скользкий мост. Стертый протектор кожаных ботинок не тормозит скольжение. Небо над городом становится бархатистым, глубоко-синим. Дома беспорядок. Намджун не убирался больше недели. От входной двери видно, как ужасно грязно в квартире. Тепло дома пощипывает замерзшие щеки. Намджун стряхивает ботинки с ног и ставит их на полку. Быстрее распускает шарф, снимает пальто и вешает его на крючок. На ходу вылезает из пиджака и ослабляет галстук. Заходит в комнату и собирает разбросанные по всем поверхностям вещи. Не сортируя, бросает в корзину для стирки. Идет на кухню. Там в раковине мокнет трехдневная посуда. На столе остатки завтрака и немытые тарелки, кружка; книга в мягкой обложке, заложенная чайной ложкой. Жалюзи на окне открыты. На стуле висит вчерашняя футболка. — Найди тапочки сам, — просит Намджун, сметая грязную посуду в раковину. С футболкой опять идет в ванную, по дороге развязывает галстук. По ошибке кидает галстук вместе с футболкой в корзину и забивает на это. Юнги уже разделся. Он ждет в прихожей, шурша ручками полиэтиленового пакета. Под курткой у него оказывается серый бадлон без горла. Намджун просит подождать еще минутку — на кухне. Сам идет в комнату, чтобы переодеться в домашнее. Накатывает странный мандраж. Расстегивая пуговицы рубашки, Намджун весь дрожит. Впервые за неделю вешает костюм на вешалку. Когда он приходит на кухню, на столе уже стоят четыре бутылки вкусного пива. Юнги залип перед окном. Цвет волос вымылся из огненно-оранжевого в желтовато-персиковый. Намджун привык видеть Юнги в безразмерных рубашках. Одежда по фигуре сбивает с толку. Намджун наливает из крана воду в чайник, сдвинув посуду к краю раковины. Поджигает конфорку. Лязгает чайником о плиту. Юнги садится за стол. Намджун так замерз, что даже не хочет пива. — По какому поводу? — Намджун рассматривает блестящую поверхность бутылки. — Вчера удачный заказ закончил, — объясняет Юнги, — деньги появились. Решил, что тебе понравится. — Мне нравится. Юнги замолкает. Смотрит, задумавшись, на холодную бутылку пива. Руки сложил на груди. Они все еще красные от мороза. На щеках тоже румянец. Немного проглядывает вечерняя щетина. Когда они встретились в первый раз, Юнги еще не брился. Это было в прошлой жизни. Под глазами заметны тонкие линии морщинок, между бровями — нестирающаяся хмурая черта. Сквозь потертость Намджун видит в Юнги все того же парня-гимназиста, у которого большие планы на жизнь, у которого впереди — будущее, успешная карьера музыканта или архитектора. В те времена Юнги носил в душе мысль о собственной значимости, он был из интеллектуальной элиты. Намджун тоже был таким — только математического рода. Это их роднило.

__

Жухлые травинки, выглядывающие из глинистой потрескавшейся земли, кололи ладони. Солнце едва пригревало из-за затянувшей небо серой пленки. Вокруг был безразличный и запустелый район. Они курили на набережной пряжки, устроившись на каком-то клочке газона, где поменьше фекалий. Одна сигарета на двоих. Курили по очереди — это почти как поцелуй. Намджун мечтал, чтобы это был поцелуй, а не пожеванный фильтр сигареты. Тонкие губы Юнги — пульс за сто двадцать. Юнги смотрел в мутную воду не отвлекаясь. В те времена он был попроще и повеселей, но личность была та же — с большой тягой к пустоте и разрушению. Поэтому разговор сводился к молчанию. Взгляд тонул в зыбких волнах пряжки. Намджун смотрел на Юнги, словно тот был водой. Между Намджуном и Юнги много всего происходило. Оба не знали, что с этим делать, поэтому курили одну сигарету на двоих, хотя у каждого в кармане была набитая пачка.

_

У Юнги красивый маникюр. Он бросил гитару — помнит Намджун. Как эти два факта связаны, он не знает. Знает только про маникюр и гитару. Юнги загадочный, если смотреть со стороны. Внутри себя Юнги почти нет. Вся его личность на поверхности, как тонкая пленка бензина. Герб, вышитый на поло всегда смотрел на Намджуна с некой укоризной. Намджун не мог оказаться хуже Юнги. У Намджуна — были большие планы. Не меньше, чем задумал Юнги. У Намджуна по вторникам уроки заканчивались раньше, поэтому Намджун ходил к неприлично понтовой гимназии и ждал приятеля у выхода. Закуривал, чтобы выглядеть лучше. Знал, что смотрелся как лох, но не мог не делать так. В тот день моросил дождь. На Намджуне был только пиджак, который промокает через десять минут. Рюкзак давил на плечи. Асфальтовая площадка становилась зеркально-мокрой. Юнги вышел в компании одноклассников. Он был самым низким среди них. Неприметный, если не считать пронзительного злого взгляда. Когда он заметил Намджуна, то сразу попрощался со всеми и побежал к нему. Безразмерный пиджак был распахнут, ветер трепал челку. За два шага до друга он остановился и начал смеяться. Он был такой милый и смешной, что Намджун тоже рассмеялся. Вместе они пошли по дворам к дому Юнги. Дождь начал лить сильнее. Юнги убрал мокрые волосы со лба. Намджун хотел предложить сигарету, чтобы сублимировать желание целоваться. — Закурим? — Может быть, просто поцелуемся? Надо покончить с этим.

_

Намджун смотрит на повзрослевшего Юнги и надеется, что он пришел предложить снова быть вместе. — Так ты собрался к Хосоку перебраться?.. — спрашивает Юнги. «…получается, мы будем пересекаться все время. Давай делать вид, что мы незнакомцы?» — мысленно продолжает за ним Намджун. Он знает, что услышит, но хотел бы услышать «давай попробуем снова?» Чайник на плите начинает шуметь. — Собираюсь. Но на мне еще пара долгов висит… надо поработать еще немного, чтобы хотя бы часть погасить. А ты уже, должно быть, вещи запаковал? — Почти. Есть еще пара дел до переезда… Ты такой нервный. — Замечает Юнги. Он берет бутылку пива и вертит ее в руке, не отводя взгляда от Намджуна. Персиковые волосы подчеркивают черноту глаз. — Будем снова вместе? Я люблю тебя. Юнги морщится: — У тебя снова обострение? Сердце Намджуна перестает биться. — Обострение. — Соглашается. И закончить бы на этом, но у Намджуна правда обострение. Он продолжает мысль: — Если мы все равно будем пересекаться почти каждый день, не лучше ли нам просто снова быть вместе? Юнги делает большой глоток пива. — Я люблю тебя — это не новость. Но снова сходиться?.. У тебя же просто обострение. Намджуну кажется, что Юнги прав. Обострения случаются. Сейчас обострение у Намджуна, но Юнги сам пришел на его кухню. Намджун начинает думать, что Юнги — плод воображения. Намджун ведь до смерти одинок. В его квартиру почти никто не ходит. Даже Джин перестал однажды. Намджун не хочет нуждаться в том, у кого в жизни есть вещи поважнее. Намджун бы вычеркнул Джина, если бы было кем заткнуть пустоту. Друзья исчезают с годами. Одних не может терпеть сам Намджун, другие терпеть не могут Намджуна. Если бы не было Юнги, не с кем было бы сравнить остальных. Безбожная глупость среднего человека была бы не раздражающим несовершенством, а просто данностью. Намджун бы смирился, если бы не было Юнги. Между Намджуном и счастливой жизнью — только тень Юнги. Неудачи в любви одна за одной убивают всякую надежду. Если бы это было возможно, Намджун бы сам с собой расстался. — Пару лет назад ты сказал мне, что я виноват во всех твоих бедах. Я тогда сказал, что буду винить тебя. А сейчас я правда начинаю верить, что все из-за тебя. — Говорит Намджун. И заключает: — Это ты меня надоумил. — Я, — соглашается Юнги. Просматривает этикетку пива. — Сигарету? Сигарета — последняя надежда на поцелуй. На то, чтобы найти какой-нибудь выход. Заткнуть пустоту. — Я не курю.

__

Тэхен сидит за столом на кухне. Перед ним тарелка с яичницей. Юнги сидит с кружкой кофе, от которого поднимается пар. Утро. С улицы через окно тянет холодом. Земля все еще голая. Ветрено. Женщина из квартиры напротив готовит завтрак для своих двух детей; занавеска отдернута в сторону, и Тэхен видит ее измученное лицо, когда она впопыхах раскладывает еду. На улице машина грузит мусор в кузов большой рукой-манипулятором, по очереди выуживая из-под земли мусорные мешки, в которых смешаны все виды отходов. Кричат чайки. Давно их не было. Они зовут к морю. В голове полунезнакомый голос поправляет: «заливу». Тэхен не хочет есть. Его душу не трогает таинство погрузки мусора. Даже крики чаек не тревожат его.

__

__

— Ко мне Юнги приходил, — говорит Намджун. — Прямо к тебе? — переспрашивает Хосок.

__

Намджун накидывает куртку на рубашку и идет к лифту мимо офисных столов. Пахнет кофе и принтерными чернилами. Желтый свет выхватывает белые воротники и манжеты десятка рубашек. Намджун в черной куртке сегодня. В желтом свете конторы она кажется усредненно-серой. Ощущение серости — песок в глазах. Неприятное на коже. Намджун нажимает на кнопку лифта. Лифт молчит. Лифт не приезжает. Он сломан. Намджун не помнит об этом. Он стоит перед закрытыми дверьми как шут. В спину пялятся хозяева ярких манжет, выступающих из рукавов пиджаков на два пальца — ровно. Намджун поворачивается к неприметной двери в нише справа. Дергает ручку. Дверь вся изгибается прежде чем вырваться из плена дверной коробки. Со скрипом открывается. На улице холодно. Небольшой минус. Коллеги в шерстяных пиджаках курят, болтая между собой. Намджун тоже хотел бы носить шерстяной пиджак вместо своего, пошитого из негреющего уродливого дерьма. Кутается в куртку и закуривает. Поболтать не с кем. Изоляция. Расставание — красный флажок над головой. «Игнорируй того парня». Намджуна игнорируют, потому что даже общительный гейский коллега не говорит с ним больше. С Намджуном не разговаривают, потому что Намджун плохой разговорщик. В последние дни на нем словно проклятье. Зажигалка щелкает и выбрасывает длинный язык пламени. Намджун прикуривает. Регулирует подачу газа, смещая рычажок большим пальцем. Намджун пытается убедить себя, что любит свою работу. Сидеть часами за таблицами, значение которых понятно одному богу, проверять данные, которые ничего не значат — кайф. Вечером — пить пиво из ближайшего продуктового. Намджун мог бы жить так до старости. Со временем накопить на шерстяной пиджак. Научиться жить с веревкой на шее. У Намджуна могло бы не остаться амбиций как у личности — и он бы был амбициозным работником. Намджун хотел бы быть одним из этих мужчин в шерстяных пиджаках. Разгар рабочего дня. На улицах безлюдно. Яркое небо крошится на голую землю редкими снежинками. От далекой воды тянет ветром. Маленькая снежинка падает на смолянисто-черный рукав. Приходит гейский коллега. У него в руках тонкая пачка сигарет. Он в расстегнутом пальто. Широкий галстук с причудливым узором на груди. Он останавливается совсем рядом, как будто хочет поговорить. Но не смотрит на Намджуна — он смотрит на мужчин в шерстяных пиджаках. Намджун припоминает, что его самого с этим парнем никогда и ничего особо не связывало.

__

В голове пусто. Затвор щелкает. Вспышка. Белый фон, наскоро натянутый на раму. В студии еще почти ничего нет. Нет стола, нет компьютера. Тэхен притащил только самое необходимое оборудование для простых заказов. Обрабатывать снимки пока можно и дома. Кроме вспышки, штативов и собранной из хлама с помойки рамы в помещении особо ничего нет. В углу в большом горшке стоит тонкое деревце с шапкой вытянутых листьев. Восковой блеск зелени не дает определить, живое ли оно. Оно осталось от старых хозяев. Тэхен протягивает фотоаппарат заказчику и показывает на маленьком экранчике снимки. — Посмотрите, — говорит. Слова кажутся странными. Белый свет из окна расползается по комнате. Тэхен чувствует себя чужим. Комната большая и светлая. Стены облезло-белые. В углах от потолка по стенам бегут желтые пузырящиеся подтеки. Пол — скрипучий линолеум. Заказчик выражает свое мнение. Тэхен едва ли понимает. Тишина изнутри выплескивается наружу и оглушает. Когда клиент уходит, Тэхен выглядывает в окно. Видно только бесконечную серую многоэтажку.

__

К территории бывшего дома молодежи подъехала газель. Открвается дверь кабины; из кабины выпрыгивает Чимин. На нем — большая зимняя куртка. Высокий воротник закрывает пол-лица. Заканчивается куртка чуть выше колен. Тонкие ноги в узких джинсах. Тяжелая обувь. На голове — меховая щапка. Чимин оглядывается. Достает из карманов матерчатые строительные перчатки и надевает их. Они безбожно велики его рукам. Юнги выходит на улицу без куртки. Температура едва ли минусовая. Колючий вязаный свитер достаточно теплый. Двор заполнен зыбкой утренней тьмой. Фары газели оставляют на заснеженном асфальте жидкие желтые росчерки. Пахнет бензином и холодом. — О, ты уже приехал? — Ночевал… — Юнги смеется. Чимин распахивает двери кузова. В газели стоит пара тяжелых советских мольбертов с ящиками внизу. Несколько мольбертов поновее — из легкой фанеры. Пара коробок с красками. Много коробок с реквизитом. Много папок с работами. Обмотанная пленкой стопка картин на холстах. Много всего. Запах масла и растворителя ударяет в нос. В глубине души Юнги сильно скучал по нему. Чимин неловко забирается в кузов, пачкая колено в пыли и грязи, скопившихся на полу. — С чего начнем? — спрашивает Юнги.

__

Голос затих. Севшие батарейки вечной драмы совсем не греют. Тэхен натягивает шарф на подбородок. Улица длинная. Тэхен почти не бывал в этой части города. Московская, электросила, московские ворота, звездная, купчага, удельная — Тэхен решительно ничего не знает о многих местах. Хочется нового. На трамвае Тэхен доехал до финбана, а оттуда пошел пешком. Без цели. Сегодня в кармане лежит простенькая мыльница. Чтобы фотографировать со вспышкой. Чтобы наполнять жизнь красивым и мерзким гранжем — или героиновым шиком. Мыльница — это стиль. Не всем дано его понять, а Тэхен — ценитель в последнее время. На душе ничего нет. Провокационная картинка заменяет настоящее ощущение. Тэхен идет вперед по улице. Вокруг — незнакомые двух-пятиэтажки. Улица широкая. В середине — выделенная полоса для трамваев. Слева парк. За парком — железная дорога. Справа — дома. Тэхен идет по узкому тротуару вдоль проезжей части. Короткий зимний день, не достигнув зенита, клонится к закату, едва облизав низкие крыши домов. Ветер гонит по асфальту струйки рассыпчатого снега. В обуви на минус пять мерзнут ноги. Тэхен спешит найти хорошее место для фото. Кажется, что железная дорога подходит по состоянию. Тэхен сворачивает в парк. Под ногами оказывается снежная подушка, в которой вязнут ботинки. Парк состоит из газона, на котором редко разбросаны тонкие деревья и низкие кустарники. Несколько лавочек с выломанными досками. Под снегом хрустят жестянки пива. Быстро смеркается. Парк кончается высокой насыпью железной дороги. По насыпи проносится электричка. Шумно стучат колеса. Желтый свет вспыхивает на миг и исчезает. За последним вагоном взметается снежная пыль. Тэхену нужна железная дорога — но к ней не подобраться. Неброский казенный забор, выкрашенный в серый цвет, ограждает ее. Небо становится темно-синим. По нему растекается облако пара из высокой трубы в отдалении. Облако стремится ввысь. Сумерки расстилаются по блестящему, похожему на мыльную пену, снегу. Тэхен проминает подошвами дырки в ровной поверхности; немного снега попадает в ботинок и забивается в штанину. Холодно. Одновременно с сумерками накатывает особенная вечерняя тишина. Сквозь нее продирается истошно звенящий и кряхтящий трамвай. Он один на всю улицу. Серый забор тянется и тянется. Приходится выбраться на тропу и пойти прямо. Начинается сад — тот же парк, только за черным забором; и деревья повыше и почаще. На углу большого проспекта и маленькой улочки в одну полосу начинается территория какой-то организации. Тэхену кажется, что это должна быть больница. У корпусов стерильный медицинский характер. Территорию окружает черный металлический забор-решетка. На смолянистой поверхности заметны неровности: застывшие капли краски, шелушения прошлого слоя. Тэхен сворачивает на улочку и идет вдоль черного забора. Впереди — мост.

__

Юнги входит в студию Чимина с большой тяжелой коробкой красок. Запах пыли ощущается сразу. Еще — сырости. Оглядывает помещение: Юнги сам едва начал обустраиваться и не видел большинство комнат. Студия Чимина расположена в самом конце коридора. Она является холлом, из которого есть выход на вторую лестницу. Двустворчатая дверь закрыта на навесной замок и заколочена доской. Большие грязные окна. Желтый электрический свет, пробиваясь через грязевую пленку с разводами, оседает на облупившихся стенах неясного цвета. Пол покрыт пожелтелым линолеумом, который скрипит под резиновыми подошвами и проседает. Вдоль стены стоят две низкие скамейки, в углу — покосившийся стул. На стене около двери — полка, покрашенная в казенный зеленый цвет. Юнги относит коробку с красками к противоположенной стене и ставит на скамейку.

__

Тэхен ставит фотоаппарат в снег. Таймер отсчитывает секунды. За спиной невысокая арка железнодорожного моста. Когда проходит поезд, с нее сыпется мелкая ледяная пыль. Пока поезда нет, Тэхен делает пробное фото: на фоне облицованной камнем стены туннеля под мостом. Тэхен стоит под аркой, укутавшись в шарф и положив руки в карманы. Шапку снял, чтобы выглядеть красиво. Мелкая снежная пыль оседает на волосах. Щелкает вспышка. Тэхен идет смотреть, что получилось. Кадр безбожно засвечен. Над головой с оглушительным шумом проносится поезд. Ледяная взвесь покалывает лицо.

__

Чимин хватается за большой мольберт. Вцепляется в него пальчиками. Тащит к краю кузова. Юнги уже слегка устал. Чимину для работы нужно безумное количество вещей. Юнги нужно не меньше, и он боится представить, как будет с этим разбираться. В две пары рук работа идет быстро. Светлеет. Скоро начнется астрономическое утро. Воздух становится звонче. Просторный пустой двор наполняется голубым сиянием. Из рта клубами вырывается пар. Юнги ежится от холода, который пробирается сквозь свитер, и поднимает взгляд в небо. Оно высокое-высокое. Вместо скребущегося по крышам красно-серого месива — высокий хрустальный купол. Юнги запрыгивает в кузов, чтобы помочь обессиленному Чимину.

__

Хватит. Тэхен хочет фото на железной дороге. Не в гулком тоннеле под мостом — на насыпи. Между двух путей есть небольшой просвет. Через него видно синее-синее небо. Чуть выше головы Тэхена облицованная стена кончается. В центре тоннеля в ней есть ниша чуть выше уровня колен. Ее с поверхностью соединяет длинный пологий скат. В этой нише полно битого стекла и бычков сигарет, присыпанных жестким снегом. Тэхен — целеустремленный. Он поднимается в нишу. Под подошвами хрустит стекло. Хватается замерзшими руками за грязную стену и лезет наверх по узкому наклонному лазу. Приходится окунуть колени в снег, чтобы удержаться на скользком бетоне. Придерживаясь рукой за грязно-серую опору, Тэхен вылезает наверх. Встает и отряхивает брюки. По ладоням и пальцам стекает талый снег. Поверхность. Ветер. С насыпи мир кажется сплошным белым простором. Огни города горят словно вдалеке. Серая темнота железной дороги граничит с синей глубиной неба. Холодный ветер обжигает мокрые руки. Тэхен неуверенно делает шаг вперед. Можно ли где-нибудь дальше спуститься, Тэхен не знает. Прячет руки в карманы и начинает путь.

__

Чимин едва доходит до мастерской с последней коробкой красок. Бросает ее на пол и садится рядом. Тяжело дышит. Юнги ставит свою возле мольбертов. Слышно, как заводится газель. Двигатель рычит. Колеса шуршат. Быстро становится тихо. Юнги замечает в углу стул с подкосившимися ножками и не знает, может ли на него сесть. Стойкий запах пыли и сырой штукатурки щекочет нос. В этой комнате совсем не пахнет масляными красками. — Тут есть где чаю выпить? Я ужасно устал. Юнги отвечает, что в прошлый раз с Хосоком они притащили все необходимое для чаепития. — Тогда покажи, что у вас здесь как… Чимин поднимается на ноги. Под его ботинками, проседая, скрипит пол. Юнги наливает из канистры воду в чайник. Захлопывает крышку и нажимает на кнопку. Чимин снимает куртку и вешает ее на спинку лаконичного деревянного стула. Под курткой у него оказывается большой свитер без горла. Юнги наконец может разглядеть лицо друга. Измождение, усталость, болезненность — в каждой черте. Острый подбородок, ярко выделенные скулы — кажется, каждую кость черепа можно разглядеть. Чай пьют в самой большой комнате. Она первая после лестницы. Посередине — большой овальный стол офисного типа. В углу — школьная парта. Ее Хосок придвинул к стене с розеткой, чтобы кипятить на ней чай. Кроме чайника на парте — вся еда, которая есть на этаже. Хлеб, выпечка. Полупустая коробка с чаем. Сахар в пакете. Уже достаточно светло, чтобы выключить электрический свет. — Как поживаешь? Как откровение — Юнги с Чимином почти что незнакомцы. Может быть, за все годы знакомства они не обменялись ничем глубже поверхностного обсуждения насущных дел. Но это не проблема. Юнги знает все, что нужно. — Все так же… С Тэхеном живу сейчас. — Юнги пожимает плечами. Больше рассказать нечего. Хороший друг — друг без проблем. — Здорово, — Чимин кивает. Немного молчит, кусая губы. Влажный блеск кажется ярче в дневном свете. Чайник начинает шуметь. — Я давно вас всех не видел… Расскажешь мне, что произошло на самом деле? Юнги чувствует себя застигнутым врасплох. У него нет ни одной истории за душой. Нет понимания, почему все сломалось. Когда-то все было хорошо, потом — перестало. Такая история не заинтересует даже самого неискушенного слушателя. Да и Юнги — тот еще рассказчик. На самом деле — каждый день был новым шагом на пути к распаду. Распад произошел в один из дней. И — все. И все. Совсем все. Чайник закипает. Густой пар сквозняком разносит по комнате. — Я сейчас иллюстрирую детскую книгу, — прерывает тишину Чимин. — Я над небольшим микстейпом работаю, — вторит Юнги. — Спасибо, что помог с вещами. — Не за что.