RED

Оно, конечно, не могло продолжаться вечно, с его-то работой. Он засыпал в час и приходил на работу в полвосьмого, и это не считая ночей, когда подрывался от телефонных звонков или вовсе спал в кабинете, не желая тратить драгоценное время на дорогу домой. И все равно, он был счастлив жить жизнью, которую любил и, что существенней, которую знал, ровно до тех моментов, пока вздох не застревал в груди и ледяная дрожь не пробивала тело — моментов, когда смотришь на что-то, чего не должно быть на свете, чего на гребаном человеческом свете не должно было бы быть. Он стоял на коленях в луже крови и обнимал хрупкое тело маленькой девочки, из которой, он знал, уходила жизнь. А завтра должно было быть Рождество, и рядом валялся пакет с ее подарками, а фасады магазинов, сжавшие их в тиски, насмешливо соревновались в красоте витрин. Она смотрела на него из-под ресниц как-то жалостливо, пока он умолял ее не закрывать глаза, пока он, в какофонии звуков, кричал, чтобы позвали врача, но никого не было рядом. Она как будто пыталась успокоить его, эта маленькая девочка с разодранным горлом, а когда сил не осталось — закрыла глаза, и у него не осталось сил тоже. Он передал ее на чужие руки, и вся красота ничего не значила, а все цвета были тусклыми, кроме красного на его руках, красного на его пальто, красного на подошвах подоспевших медиков. Вокруг кричали люди, но не различал ничего из гама сирен и голосов; вокруг в суматохе носились люди, и кто-то влетел него, а кто-то еще задержал за рукав и беспокойно спросил «Сэр?.. Вы в порядке?..»: — Сэр? Вы в порядке? Он отшатнулся с бешеным взглядом и побрел прочь; вокруг лежали какие-то вещи, какие-то разбросанные тюки… Он с воплем отпрянул, поняв, что это тела. В голове стоял шум; как будто взрыв, которого он не застал, оглушил его вместе с остальными. Он дошел до переулка и, опираясь на стену, скрылся из виду. Все, чего он хотел — скрыться, забиться. Он прижался к стене и тяжело опустился на асфальт. Взглянул туда, где сквозь белую пелену тумана слабо пробивались мигающие сирены. Непроходящий гул был плотной стеной, не давая различить отдельные звуки. Он достал телефон по инерции, не зная зачем, ведь звонить было некому: с новой девушкой они были вместе всего ничего, да и что она могла сказать? Некому было беспокоиться о нем, не о ком — ему. Он тяжело соображал и в какой-то момент даже поверил, что был ранен при взрыве. Грег ощупал себя: нет, конечно же нет, его не было там, когда это случилось, он рванул туда после. Он едва помнил, как вытащил пару человек и эту бедняжку с гривой курчавых волос, прихваченной красным бантом. Взрывом ее выбросило в витрину, и один из осколков попал ей в горло. Он посмотрел на свою левую руку — в ней все еще была зажата атласная лента, бурая от пропитавшей ее крови. Он сжал ее и заплакал, как ребенок, вытирая глаза тыльной стороной ладони — потому что знал, что нельзя этого делать, потому что не имел права, потому что то была его работа, но эта малютка ни в чем не была виновата и он никогда еще не видел, как умирали дети. Он знал смерть и знал, что он ничего не мог сделать, и что врачи ничего не могли сделать; но он словно вернулся на тридцать лет назад, в приют, и где так настырно, по-детски уперто, желал того, чего не мог получить. Никто не придет, говорили они, пока он тоскливо смотрел на заледеневшее окно, а остальные носились в обнимку с куцыми муниципальными подарками, помогая накрывать на Рождественский стол. «Никто не в силах помочь ей», — упрямо вторило подсознание, но теперь, тридцать лет спустя, он был на тридцать лет упрямее и уже ни за что не собирался верить чужим словам. Она была жива, была! До тех пор пока он сам не увидел обратного. Он зажмурил глаза. Стук по брусчатке раздавался от наконечника зонтика-трости: Он встал, нависнув над ним, этот Красный, но на этот раз не с гаденькой ухмылкой — просто смотрел на него, ничего не говоря. — Мне не нужна твоя жалость, — зачем-то огрызнулся Грег, поспешно приводя себя в порядок. — Мне нужна сделка. Пока еще есть время. Красный, опираясь на трость, привычным жестом вынул свой брегет, взглянул и захлопнул, когда заметил, что Грег скосил на него глаза; но тот все равно успел разглядеть, что на циферблате всего одна стрелка. — Смею заверить, у меня полно времени, а то, что время относительно, и вовсе делает заявление о его недостаточности спорным… — Хватит, — вскинув голову, бесцветно прервал Грег, и мужчина осекся. — Давай уже. Сколько ты хочешь, чтобы она осталась жива? — Она уже мертва, — отрезал Красный тоном, от которого волосы на загривке вставали дыбом. Все его черты ожесточились, и под тяжелым давящим взглядом Грегу стало не по себе. — Скажи это. И я отправлюсь по своим делам, а ты останешься при своем. Ты играешь в плохую игру, мальчик! — Я не буду повторять этот нонсенс. — Она мертва! — сверкнув глазами, выразительно выдохнул Красный. — Кто сказал? Ну, а я не верю в это! — почти прокричал Грег. Неожиданно Красный склонился ближе, и выражение его лица стало почти ласковым, елейным: — Никто не в силах помочь тебе, — проворковал он. — Никто! Не придет. — Хватит! Меня проверять! Грег выбросил руку, выбивая зонтик-опору. Красный оступился, но сразу выпрямился и зонта не отпустил, только одернул костюм. Он вскинул брови, недоуменно, будто никто и никогда не наносил ему подобного оскорбления, а потом, выдыхая, спросил: — Как ты это сделал? — Ведь зонт не был материальным. — Ты говоришь мне, что ты дух, ага? И еще всякий собачий бред, в который я должен верить. Ты, они — все вы! Так вот, я хочу свое желание и ты дашь мне его! Верни ее! Верни ей жизнь! — Он вскочил и снова набросился на Красного, и на этот раз тот был вполне себе по-человечески плотным. Мужчина отступил назад с гримасой отвращения на лице. — Полагаю, будет честно отнять у тебя десять лет взамен на ее долгую и счастливую жизнь… наверное. Ее жизнь зависит только от нее. Как и всех остальных людей. Я знаю, инспектор, вы желали бы помогать людям, и это скорее похвально, чем достойно порицания. Но мне все же придется прочесть вам мораль и объяснить кое-что. Они так и стояли друг напротив друга: Грег — уперев руки в бока, Красный — опираясь на зонт, и сверлили друг друга взглядами. Грег все еще тяжело дышал и вовсе не желал слушать нотаций, но если то было частью сделки — он был готов подчиниться чему угодно. — Благими намерениями, инспектор, вымощена дорога в ад. — Мужчина взглянул на Грега даже как-то сочувственно, отчего тому стало не по себе. — И не потому, что я проверяю вас, и не потому, что кто-то решил так думать. Чужая жизнь — чужие мысли, чужие желания. И, если они не похожи на ваши, вы ничего не сможете сделать. Пожалуйста, запомните это. А сейчас я выполню ваше желание, оно для меня закон, — сказал он грустно и взглянул на Грега исподлобья, в упор. Грег понимал, что жить ему оставалось уже на пятнадцать лет меньше. Но тогда это не имело никакого значения. Несмотря на нотации, он не умел и не хотел жить по-другому. А Красный — закинул зонт на плечо и, сунув руку в карман брюк, щегольской походкой направился прочь — туда, где сквозь пелену тумана мигали серены неотложек. Пошел дождь, но Красный так и не раскрыл зонта. Грег взглянул на свои ладони — кровь исчезла, а лента с ее головы из бурого цвета вернулась в алый. Он захотел окликнуть джинна, но понял, что не знает имени, и просто догнал его: — Стой, подожди, — остановил он. Мужчина вопросительно вскинул брови. — Могу я узнать твое имя? — У меня нет имени. — Он осекся на непонимание Грега и пояснил. — Чтобы люди не могли звать меня или, чего доброго, молиться. Очень, видишь ли, отвлекает… Что это? — спросил он с удивлением, когда инспектор протянул ему ленту. — Хочу, чтобы она была у тебя, и не говори мне, что это невозможно. — Почему же, вполне возможно. Но какой в этом смысл? — Смысл в том, чтобы ты знал, что человеческая жизнь стоит твоих нотаций. — Кому, как не мне, это знать, — протянул Безымянный, смотря на него сверху вниз. — Я хочу, чтобы и вы знали, инспектор, что следующее подобное желание вычеркнет пятнадцать лет вашей драгоценной жизни, — добавил он с необычной мягкостью, в которой не было ни смеха, ни издевки. — А сейчас — прощайте. И Грегу в голову пришла катастрофическая мысль. — Ты — смерть? — спросил он потрясенно. — Нет, инспектор, я не смерть. И не жизнь. И не фатум. Я не одно из этих слов, потому что я даже не слово. И мужчина ушел: завернув за угол, растворился в наступающих сумерках. — …ты чувство, — внезапно для себя прошептал Грег. Он знал, что где-то в стерильных стенах больницы очнулась девочка, которая проживет не жалкие десять лет, а целую жизнь, полную счастья и бед, но больше, конечно, счастья. Ему стало так хорошо и спокойно, и щекочущее чувство в груди сладкой негой разлилось по телу, давая тепло заледеневшим конечностям. Он был странный, он был сам не свой, он был тем еще наркоманом, но снова — самым счастливым. Он вгляделся в серую теперь уже пелену, где погибли люди, и услышал истошный плач, и это отрезвило его. Все, что он мог — делать свою работу, и если кто-то сказал, что никто не придет и никто не поможет, он собирался быть тем, кто сделает все иначе. *** Идиллия кончилась однажды утром, когда, включив телевизор, по которому транслировали новости, Грег узнал, что девочки больше нет. Экскурсионный автобус упал с моста, и среди фотографий погибших он увидел ее, такой же, как в день их последней встречи в больнице, когда он пришел навестить ее. Ее мать благодарила его, заливаясь слезами, теперь же он старался не думать, что та, которой все равно суждено было умереть, забрала кого-то с собой. Не думать было сложно, и с горьким чувством он отправился на работу. Шли недели и месяцы, и девочка покинула его мысли вместе с радостью, которую он так старался хранить: но работы становилось все больше, времени на себя меньше, и радость уступила место обыкновенной сосредоточенности. Он проживал дни, целью которых было сделать что-то хорошее для других и почему-то, после того случая с девочкой, этого стало неожиданно достаточно для него. На работе жизнь текла привычно и понятно: Салли ругалась с Андерсоном, Андерсон делал вид, что разводился, Диммок пытался подкидывать висяки и присваивать дела, раскрыть которые было проще, чем закончить судоку. Над одним из таких висяков Грег и работал теперь, когда Диммок подхватил невиданную болезнь, в канун Рождества вынудившую уехать лечиться аж в Швейцарию. — Шлет приветы, горячие, как какао с зефирками, — передала Салли, угрюмо ставя перед ним кружку с кофе. — Маленький говнюк. В ответ Грег молча протянул папку с материалами нового дела. Всю неделю в отделе царило странное затишье. Преступники, в отличие от Диммока, не имели привычки брать больничные, и странные затишья в конце ноября никогда не вели к добру. Салли отошла к своему столу, а Грег, зажмурив глаза, засчитал: Три…Два… На счет один она заорала: — Маньяк?! Босс, какого блин черта? — возвестив клюющих носами сержантов о начале нового дела. Грег вздохнул и взглянул на купленный с утра венок омелы, который так и не успел присобачить над дверью. Выдвинув ящик, он смахнул его в стол. *** Речь шла об убийствах двух молодых девушек в Брикстоне, которые за неимением вариантов объединили в одно дело. Обе впустили убийцу в квартиру и были задушены. Салли плевалась весь день, пока команда входила в курс дела. Уходя домой, она пожелала всем выспаться, так как если она права и убийства происходят с периодичностью в неделю, завтра утром маньяк преподнесет им новую жертву. Новенький констебль, который пока не выходил из офиса дальше кофейного автомата, вытаращил свои и без того совиные глаза. Даже Андерсон, наглухо зарывшийся в отчеты, поднял голову и послал Донован неприязненный взгляд. Она открыла дверь, над которой звякнул колокольчик, и уже почти ушла. — Не преподнесет, — ответил Грег громко и убедительно, чтобы все слышали. Все ж, в его обязанности как старшего входило следить за моральным духом коллектива. А не вот это вот всё. — Все слышали? Она вскинула брови и, придержав дверь ногой, скрестила руки. — A вот и преподнесет. — Донован, у тебя ПМС что ли? — раздраженно протянул Филип. Та вскинула два пальца, отвечая ему неприличным жестом. — Салли, мы даже не знаем, маньяк ли это. Мы не знаем, — начал перечислять Грег, — с какой целью был выбран способ убийства и какая связь между жертвами. — Вот-вот, — вставил кто-то с заметным облегчением. — Они даже не были изнасилованы, к твоему сведению. Мы даже не знаем, дрочил ли он на них, — прогнусавил Андерсон, скрестив руки на груди совсем как она. Грег терпеть не мог их перепалок, но тут не мог не признать его правоты. — Вот завтра и узнаем, — ответила Салли, застегивая парку. — Не факт, что он убьет снова. И не факт, что завтра. — заупрямился Грег. — Бросьте, босс, это же гребаный адвент-календарь. Месяц до Рождества и подарки сыплются, как из рога изобилия. А вы свой не открывали уже неделю. Она ушла, и в кабинете повисло неловкое молчание. Грег досадливо потрепал затылок и распорядился валить по домам, а сам принялся за звонки — предстояло усилить патруль Брикстона. *** Грег нырнул в ванну с головой, и вода, выходя за края, лилась на пол. Он не хотел всплывать. Десять секунд, двадцать — он хотел, чтобы весь воздух вышел из него, чтобы внутри осталась лишь звенящая пустота, а в ней — только его желание поймать этого сукина сына, а потом придушить собственными руками и, возможно, сделать с ним все то, что тот делал со своими последними жертвами. Безымянный стоял в проеме ванной и ждал. На нем был синий костюм-тройка со следами бог весть как попавших туда капель воды. Его итальянские ботинки утопали в мокром ворсе ковра. Его и без того не располагающее лицо исказила гримаса отвращения. Он молча обозревал голое тело в ванне. С шумом, Грег вынырнул из воды, хватая воздух. Мокрые волосы налипли на лоб, и попавшие в глаза струи сперва не давали увидеть, что он не один. Но он чувствовал это и так. Он мотнул головой, стряхивая капли. Когда он протер глаза, то инстинктивно дернулся, увидев перемену в Красном. — Зачем я здесь? — с плохо скрываемым бешенством процедил тот. — Бога ради, скажи мне, зачем я здесь? — Я… — начал было Грег и осекся. Ему стало неловко. За свое поведение, а не за наготу. Он поднялся, расплескав воду, и дотянулся до полотенца. — Мое желание, — произнес он не смотря. — Ты и сам знаешь. — Как ты смеешь звать меня снова? Или прошлый раз ничему тебя не научил? — дрожащим от гнева голосом отчитал мужчина. — Чего ты хочешь от меня? — взвился Грег, раздраженно отбрасывая полотенце. — Чтобы я покаялся в своем идиотизме? Или умолял, потому что ты моя единственная надежда? Он выступил из ванны и почти шагнул к Красному, но тот подался назад и, сменив негодование на милость, устало произнес: — Впрочем, мне все равно. Ты ничего не получишь, — и исчез, не оставив Грегу даже секунды, чтобы гадать, мог ли тот исчезнуть, не исполнив желания клиента. Злой как черт, он прокричал в воздух: — Вернись сейчас же, ты понял? Я не отпускал тебя! — просто тот не понимал, ничего не понимал, что он просил не для себя, что это желание было единственной надеждой для какой-то невинной души, что не доживет до Рождества. И умрет смертью, которой не пожелаешь никому. Мужчина снова возник в дверях. — У тебя, — ткнул он пальцем, — нет никакой власти надо мной! Грег не заметил, когда Красный перешел на ты. Он схватил его за рукав мокрой рукой, но тот вывернулся и отступил на шаг. — Ошибаешься, — ответил Грег, снова заводясь и наступая. — Ты сказал однажды, что я Бог! Как я скажу, так и будет! Он собирался получить желаемое любой ценой. И тогда, сам не зная, что делает, толкнул Красного в грудь и моментально пожалел об этом. Тот отшатнулся и вдруг стал прозрачным, бесплотным. Он перестал отступать и оглядел себя с высоты всего своего роста, лицо его приобрело печальное выражение. Грег обомлел. На Красного было страшно смотреть — казалось, тот, как и сам он, был в крайнем отчаянии. Беспокойство, сначала смутное, затем уже явное проступило на лице Грега. — Я все испортил, да? — едва слышно проговорил он. В глубине души он уже понимал, что значит эта перемена в Безымянном. — Вы первый, кто перестал верить в меня и мою силу, — произнес тот спокойно. — Быть может, желание и ваше, но исполняю его я, а как и почему я это делаю находится вне вашего ведения. Вы, инспектор, нарушили все те немногие правила, что я позволил себе установить. Вы перестали верить в мое всемогущество и вместо этого уверовали в свое. Вы перестали быть скромным просящим и вместо того превратились в требовательного и отчаянного глупца. Вы в конце концов переменились из мечтателя в торговца. И вот вам мой ответ на все это: я не служу вам. Я думал, в вас хватит мудрости, чтобы пятнадцать отнятых лет навсегда отвратили привычку желать вещей вопреки течению жизни. Что ж, инспектор, видимо я ошибался. Грег тяжело и редко дышал. — Прости, — произнес он кратко, — ты моя последняя надежда. Не отворачивайся от меня. Люди умирают, я один ничего не могу сделать. — Люди умирают по своим причинам. Вы же, инспектор, живете и существуете по своим. Разве прошлое желание не доказало это? Зная, что с теми, кому суждено умереть, вы ничего не сможете поделать, вы все еще хотите, чтобы я принес вам голову этого убийцы на блюде? — Для чего тогда я работаю? — Чтобы все шло своим чередом. Волшебная поимка преступников и воскрешение умерших не входят в этот список. — А что тогда входит?! — прикрикнул Грег в нетерпении. — Возможности… — начал Красный, складывая руки на груди и готовясь прочитать лекцию о злоупотреблении не служебным, но духовым положением. Люди часто просили его обмануть смерть, чаще, чем он мог это терпеть, и теперь у него развилась мигрень от воплощений одних и тех же сценариев с закономерным концом. Но крайне — крайне редко ему приходилось держать ответ за свои действия перед клиентами. Он делал исключения для детей, что было редкостью вопиющей, но этот человек ребенком был разве что в душе. И все же его поразительно чистосердечное невежество не могло оставить Красного равнодушным. — Значит, дай мне возможность! — И вот опять. Вы уже исчерпали пятнадцать лет своей жизни на бесполезные вещи. Я не говорю, что у желания есть предел, но на всякое действие найдется противодействие — уж это следует уяснить, пытаясь прогнуть под себя законы Вселенной. Первые два желания оставили вас ни с чем. Я не позволю вам тратить еще сколько-нибудь времени, лишь потому что на вас снизошло озарение или вами был усвоен какой-то урок, результаты которого нужно проверить… — Позволь мне самому распоряжаться отведенным мне временем. Дай мне возможность. Пожалуйста. Грег подошел ближе и попытался дотронуться до Безымянного, но рука прошла сквозь него. Они вместе на нее посмотрели, один с сожалением, другой — с раздражением, а потом Красный взглянул на часы. Грег заметил, что, когда тот доставал их, из кармана показался краешек алой ленты. Меж тем, к мужчине стала возвращаться материальность. Грег смог протянуть руку и дотронуться до того места, где виднелся красный атлас ленты. — Пятнадцать лет вашей жизни, инспектор, я уже отнял. — повторил Красный, игнорируя и ленту, и Грега. Он смотрел куда-то в сторону, словно смотреть прямо на собеседника было больно. — А на большее у вас в распоряжении времени, увы, нет. С отвращением, Грег понял, что часы отмеряли, сколько ему осталось. Ему показалось, что мир потемнел. Он опешил, потому что мысль, что у него могло не быть больше времени, даже не приходила ему в голову, но, прежде чем он успел обдумать произошедшее или поверить сказанному, Безымянный отодвинулся и исчез. Соскользнувшая ладонь еще на миг безжизненно задержалась в воздухе. *** Это не заставило Грега передумать.