Живи

      Открыв глаза, Бакуго не сразу понял, где находится.       Он всё ещё чувствовал боль, хотя, это были скорее отголоски той, прошлой, боли. Это было странно: не чувствовать как от спазмов и судорог тело выворачивает наизнанку, как каждая мышца и кость бьётся в агонии.       Не чувствовать всепроникающий холод.       Не чувствовать приближающуюся смерть.       Поверхность, на которой он лежал, была сухой и непривычно мягкой. А вот лампы на потолке были такими же – как там – разве что без свисающих клочьев серой паутины. Бакуго долго, не мигая, смотрел на них, пока перед глазами не поплыли яркие пятна.       Потом накатило. Нахлынуло волной. Смело.       Обрывки воспоминаний ударили по нему изнутри, выбив из груди судорожный сдавленный не то крик, не то всхлип. Он затрясся от переполнившего его страха и отчаяния, тщетно цепляясь за реальность, словно пытаясь выкарабкаться из неотвратимо поглощающего его болота.       Перестань! Всё закончилось, ты в безопасности!       Он дёрнулся, чтобы повернуться и проверить, и сразу же обнаружил стягивающие плечи и ноги ремни, надёжно фиксирующие его на койке.       В глазах потемнело.       Это никогда не закончится…       Он зажмурился и взвыл раненым зверем, чувствуя поднимающуюся из глубин его сознания ненависть и что-то, что жгло изнутри, требуя немедленного выхода.       Чья-то ладонь легла ему на лоб.       Даби?       Бакуго распахнул глаза, в панике глядя на стоящего возле него человека.       Айзава смотрел на него нахмурившись и не убирал руку.       Боль, гнев, сожаление – возможно, он пытался спрятать эти чувства, но Бакуго заметил, выцепив их из тёмной глубины глаз учителя и вытащив на поверхность, как будто желая бросить их ему же в лицо, словно ненужную подачку.       Он дёрнул головой, сбрасывая его руку и отвернулся.       Не трогайте меня, не спрашивайте, ничего не говорите…       Айзава тяжело вздохнул, и Бакуго услышал жалобный скрип тумбочки, на которую опёрся учитель. Некоторое время они молчали. Бакуго безразлично смотрел на стоящую рядом капельницу, потом окинул взглядом свою палату.       Спальник Айзавы на кресле в углу, стол, стул. Цветы – на полу, на столе, на подоконнике. Некоторые букеты уже завяли.       Он вопросительно покосился на Айзаву.       – Три недели, – спокойно ответил учитель на его немой вопрос. – Ты успокоился? Не будешь буйствовать?       – Нет, – сквозь зубы прошипел Бакуго, снова отворачиваясь. – Почему я привязан?       – Ты уже пару раз приходил в себя. И оба раза выдирал капельницу и пытался применить причуду. И я говорю не про твою причуду, Бакуго, понимаешь?       – Я этого не помню, – пробормотал он.       – Хорошо, что я был здесь, и смог вовремя тебя остановить.       – Кстати, что вы здесь делаете?       – Официально – охраняю тебя, – ответил Айзава.       – А неофициально – от меня? – зло усмехнувшись продолжил Бакуго.       – А неофициально – тебя, от тебя самого!       Айзава устало потёр лоб и, пододвинув к койке стул, сел на него.       – Скоро придёт врач. Кстати, он не в курсе про твою новую причуду, советую и дальше сохранять это в тайне.       – Без вас знаю!       – С полицией тоже придётся поговорить, – игнорируя его выпад, продолжил Айзава. – А вот с журналистами говорить не советую, мы делаем всё, что возможно, чтобы не пропустить их на территорию больницы.       Бакуго почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Говорить с журналистами? Какое там! Он даже не знал, сможет ли отвечать на вопросы полиции!       Наверное, Айзава заметил что-то по его лицу, потому что осторожно произнёс:       – Придёт только инспектор Цукаучи, и я буду рядом. Если захочешь, твои родители тоже…       – Ч-что? – Бакуго вскинул голову глядя на учителя почти с ужасом. Голова закружилась, в глазах на мгновение потемнело и следующее, что он осознал, это собственное бессвязное бормотание и то, что Айзава держит его за плечи и с тревогой вглядывается в его лицо.       – Послушай, Бакуго, ты ещё слишком слаб, я попрошу Цукаучи повременить с вопросами…       – Нет! – комок в горле мешал говорить и дышать, он плохо чувствовал собственные губы, в ушах стучала кровь, заглушая его голос. – Нет! Я… отвечу на все вопросы, а няньки… мне не нужны!       Айзава некоторое время молча смотрел ему в глаза, потом откинулся на спинку стула и тихо произнёс:       – Я поговорю с Цукаучи, это не обсуждается. Пусть задаёт свои вопросы, когда ты действительно будешь готов.       Бакуго молчал отвернувшись.       – Думаю ты должен знать… За эти три недели ты мог умереть в любой момент, шансы на то, что ты вообще выживешь, были ничтожно малы и Исцеляющая Девочка не могла тебе помочь.       – И? – Бакуго устало посмотрел на учителя.       – С твоими запущенными повреждениями… тебя ждут ещё как минимум две операции и долгая реабилитация, чтобы ты снова мог ходить. А ещё тебе пришлось удалить селезёнку.       Айзава смотрел на него настороженно. Бакуго приподнял забинтованные культи, насколько позволили ремни и вызывающе осклабился.       – Вы серьёзно думаете, что меня это огорчит?       – Я думаю, что ты ещё не представляешь, насколько долгий путь тебя ждёт, – мягко произнёс Айзава. – Твои родители приедут с минуты на минуту, постарайся вести себя спокойно, меня не будет рядом.       Бакуго ничего не ответил.       – Завтра придёт психолог…       – Засуньте его туда, откуда вынули! Я не собираюсь обсуждать с ним всё это! Я ни с кем не собираюсь это обсуждать!       Его хриплый голос разнёсся по пустым коридорам ночной больницы, и в дверь палаты почти сразу же заглянул встревоженный врач.       – Дайте нам ещё несколько минут, он в порядке, – попросил Айзава и врач, кивнув, скрылся за дверью.       Бакуго тяжело дышал, зло и затравленно глядя на него.       – Кто ещё в курсе того… что… что произошло там? – произнёс он с трудом выдавливая слова.       – Врачи здесь, твои родители, инспектор Цукаучи, возможно, Босатка, он прибыл первым из героев после меня, Исцеляющая Девочка, директор…       – Блядь! Чёртова уйма народу!       Видимо в его взгляде было столько отчаяния, что Айзава поспешно добавил:       – Никто из класса не знает, не узнают об этом и журналисты – в этой больнице работают только проверенные люди.       – И на том спасибо, – ответил Бакуго, чувствуя внезапно навалившуюся усталость.       – Ребята из класса хотели бы тебя увидеть, но я не буду настаивать, если ты не захочешь, – произнёс Айзава.       – Сейчас я уже никого не хочу видеть, – прошептал Бакуго, прикрыв глаза. – Не могли бы вы уйти… Я не буду… беситься… пожалуйста…       Айзава помолчал, глядя на него, и понимающе кивнул.       – Конечно, я буду рядом.       Когда учитель вышел, Бакуго сдавленно застонал от боли. Эта боль не трогала его тело, но рвала его душу на части.       Слёзы покатились из его глаз, пятная подушку.       – Как мальчик?       – Пришёл в сознание. Пытается казаться сильным, но я не знаю, как долго он так продержится до следующего срыва.       – Ты хорошо его знаешь, Сотриголова, как думаешь, он справится?       – Я хотел бы в это верить, Гран Торино.

***

      Следующие дни запомнились ему нескончаемой пыткой врачебных осмотров и позорных процедур.       Айзава не всегда находился рядом, видимо, удостоверившись, что его психическое состояние более-менее стабилизировалось, и он уже не навредит себе или окружающим. Однако без учителя – бывшего учителя – Бакуго чувствовал досадную неуверенность, словно Айзава был нитью, связывающей его прошлое с этой новой реальностью. Реальностью, где он потерял всё. Иногда ему казалось, что Айзава мог что-то исправить, вернуть его потерянную жизнь – какая-то часть его сознания глупо, по-детски верила в это.       Но Айзава приходил и уходил, а ничего не менялось.       Инспектор Цукаучи появился через два дня. Он задавал свои многочисленные вопросы осторожно, и в основном они касались Дока – кажется, о нём полиции до сих пор ничего не было известно. Бакуго отвечал односложно, глядя перед собой остекленевшим взглядом и просто надеясь, что инспектор не заметит, как его трясёт. Когда Цукаучи попытался восстановить последовательность событий в логове Лиги Злодеев, он и вовсе перестал отвечать, сказав, что почти ничего не помнит.       Он солгал. Он помнил всё слишком хорошо.       Он боялся засыпать, потому что каждый раз просыпался в холодном поту и в слезах от навязчивых кошмаров, чувствуя тошноту и не понимая где находится. Однажды после очередного кошмара постель под ним оказалась мокрой – после этого он перестал спать, лишь изредка проваливаясь во что-то больше похожее на обморок, чем на сон.       Его всё ещё преследовал запах подвала, а стук капель дождя по подоконнику вызывал головную боль, с которой не справлялись таблетки.       Он почти ничего не ел – просто не чувствовал вкуса, а консистенция еды вызывала отвращение.       Когда психолог всё-таки пришёл к нему в палату, Бакуго проигнорировал все его попытки начать разговор, не смотря на просьбы родителей поговорить с ним.       Родители…       Отец как будто оставался прежним – раздражающе-мягким, неловким. Приходя, он смущённо гладил его по голове, не решаясь сказать что-либо, словно боясь его ранить своими словами. Бакуго было тошно находиться с ним в одной комнате. Глядя на отца, он видел совсем другого человека, мысли о котором он старательно изгонял из своей головы, боясь, что попросту не выдержит, и из-за этого злясь и на отца, и на самого себя.       Мать слишком изменилась. Она не кричала, не злилась, и это пугало. Она стала суетливой и часто плакала, когда думала, что он спит, опекала его и старалась помочь с любой мелочью, с которой, по её мнению, он не мог справиться сам. Рядом с ней он чувствовал себя более жалким, чем с кем бы то ни было ещё. Он ненавидел это чувство всей своей истерзанной душой и разговаривал с родителями нарочито грубо, стараясь вывести мать из себя, чтобы она хоть на пару мгновений стала прежней. Но она продолжала ободряюще улыбаться ему, и с каждым их посещением он всё яснее понимал, что не хочет возвращаться домой.       Когда он упомянул об этом Айзаве, тот нахмурился и Бакуго подумал, что учитель начнёт его отговаривать, но тот только произнёс спокойно:       – Я подумаю, что можно сделать и поговорю с ними.       В этот момент Бакуго впервые подумал, что Айзава сделает всё возможное, чтобы выполнить его желания.       Но желаний не было.       Всё вокруг него тонуло в сером тумане, который с каждым днём становился гуще и плотнее.       Он не мог есть, он не мог спать.       Он больше не мог жить…

***

      Прошёл месяц.       Каждый раз, приходя в больницу к своему бывшему ученику, Айзава видел одну и ту же картину – Бакуго лежащего на своей кровати и смотрящего в окно. С кровати ему был виден кусок неба и часть стены соседнего корпуса больницы. Если подойти к окну, можно было бы увидеть парк, но Бакуго всё ещё нельзя было вставать. Он лежал и смотрел в окно отсутствующим взглядом, не всегда поворачивая голову, чтобы посмотреть на вошедшего. Он ничем не интересовался и редко отвечал на вопросы Айзавы.       Небо в окне почти всегда было затянуто облаками, стена была серой.       Когда Бакуго выдали протезы, он поначалу оживился, но изматывающие однообразные упражнения, без особо заметного результата, быстро утомляли его, он становился раздражительным и снова замыкался в себе.       За месяц, проведённый в больнице, Бакуго превратился в тень. От него прежнего, казалось, не осталось ничего, и однажды Айзава не выдержал, сорвавшись и накричав на бывшего ученика:       – Посмотри, на что ты стал похож! Опомнись, что ты делаешь с собой?!       Бакуго повернул к нему своё бледное, измождённое лицо. Его губы расползлись в кривой усмешке, а в глубоко запавших глазах Айзава увидел только безумие и бесконечное страдание.       – Со мной уже сделали всё, что могли. Меня уже нет, – спокойно ответил он и отвернулся к окну.       Айзава понимал, что поступил неправильно, стыд за собственную несдержанность грыз его изнутри, но он не знал, что ещё сказать и просто ушёл.       – Я теряю его. И не знаю, что делать и как помочь человеку, который не хочет принимать помощь.       – Что ж, может нам уже стоит поискать замену?       – Нет. Я не могу так с ним поступить.       Срыв произошёл через неделю после начала реабилитационных упражнений.       После того, как Бакуго разрешили вставать с кровати и пытаться ходить, держась за поручни, он сосредоточенно пытался дойти хотя бы до окна. Но слабые ноги дрожали, колени подгибались, и он падал на пол. Врач говорил, что всё в порядке и восстановление проходит своим чередом, что не нужно сдаваться, но, видимо, для Бакуго его речи не казались убедительными.       Айзава не успел.       Снова.       Идя по больничному коридору, он услышал протяжный громкий, казалось нечеловеческий крик, полный глубокого отчаяния.       Он ворвался в палату, едва не выбив дверь. Бакуго лежал скорчившись на полу, и кричал. Рядом были разбросаны обломки протеза, его правая рука и лицо были в крови. Вбежавшие следом врач и медсестра попытались поднять его и уложить на кровать, но он яростно вырывался, крича, что ненавидит их, что убьёт любого, кто к нему прикоснётся. Он словно взбесился, не понимая где находится, и кто вокруг него. Айзава увидел, как по телу Бакуго пробежали ярко-зелёные всполохи, и приготовился стереть неконтролируемую причуду, но в этот момент Бакуго внезапно замер.       – Не подходите к нему! – успел предостеречь Айзава врача.       Бакуго смотрел куда-то перед собой застывшим взглядом, не дыша, и на одно ужасное мгновение Айзаве показалось, что его сердце просто не выдержало, и сейчас он замертво упадёт на пол. Но тут дыхание неровным всхлипом вырвалось из его приоткрытого рта, Бакуго протянул правую руку, словно пытаясь дотянуться до чего-то, губы беззвучно шевельнулись и вдруг из его глаз полились слёзы.       Всполохи исчезли.       Бакуго обессилено опустился на пол.       Когда его уложили обратно на кровать, и обработали раны на руке и лбу, Айзава долго сидел рядом и молчал. Бакуго по-прежнему смотрел в окно, пока за ним совсем не стемнело, а потом повернулся к нему. Айзаве показалось, что в его взгляде что-то изменилось.       – Не знаю, что ты там увидел, можешь не рассказывать, если не хочешь, – осторожно произнёс он. – Но это поменяло что-то?       Бакуго молчал, словно прислушиваясь к себе, а потом произнёс устало:       – Я ненавижу всё это. Эту больницу, процедуры, упражнения, эти лампы на потолке… даже воздух здесь. Я ненавижу себя. Я ненавижу это тело, грязное… бесполезное… Но если я умру, исчезнет всё, что от него осталось. Я не могу так с ним поступить.       Айзава откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками.       – Может… я поел бы? – услышал он неуверенный голос Бакуго.

***

      Время… тянулось.       Он больше не мог сравнить его невыносимо-медленное течение с клеем в ловушке для мышей. Потому что мышь выбралась из ловушки. Грязная, облезлая мышь без двух лапок. Он мог бы сравнить время с тянущейся безвкусной жевательной резинкой, но нет – это время пережевало его, выплюнув в урну с мусором, где ему теперь самое место.       Но даже здесь, на самом дне, уничтоженный, растоптанный, он смог увидеть свет. Короткую вспышку, поманившую его за собой из тьмы отчаяния.       «Мы никогда не расстанемся» – так ты сказал тогда?       Так не могло продолжаться.       Стоя у кровати, тяжело опершись протезом на тумбочку, Бакуго сосредоточенно размышлял. После того видения – в реальность которого он не поверил бы, если бы Деку когда-то давно не рассказал ему о сути причуды «Один За Всех» – он действительно пытался выкарабкаться. Изо всех сил пытался, вгрызаясь в жизнь как в чёрствый хлеб – не вкусно, больно, но надо. Теперь, когда Бакуго точно знал, что больше не один, он не имел права сдаться.       Он сгрёб стоящий на тумбочке стаканчик с таблетками, но пальцы протеза сжались слишком сильно, и пластик хрустнул.       С этими таблетками ему удавалось уснуть без сновидений, но из-за них же и днём его постоянно клонило в сон. Раньше это бесило бы его, но теперь все его чувства притупились настолько, что он не мог даже злиться, всё больше ощущая себя просто овощем.       Надо дойти до сортира и вытряхнуть таблетки в унитаз, где этому дерьму самое место!       Идти ему пришлось ни за что не держась – единственный теперь протез сжимал треснувший стаканчик, который всё ещё продолжал хрустеть в его мёртвых пальцах – поэтому, преодолев путь до туалета, он почувствовал себя героем-первопроходцем и даже невесело усмехнулся этим мыслям. Только глядя, как вода уносит белые кругляшки таблеток в канализацию, он задумался об их замене.       Таблетки идут нахер, и мозгоправы тоже. Он справится сам, своими силами, и он не закончит как Сущий Мик, что бы тот ни говорил ему на скамейке, тогда, в другой жизни.       Мик...       Сосредоточенно держась за стену, он дошёл до двери палаты и выглянул в коридор.       У противоположной стены стояла лавка, на которой, опершись на клюку, сидел и подрёмывал седой бородатый старичок в клетчатой рубашке и широких штанах.       – Эй, дед, есть закурить? – нахмурившись, спросил Бакуго, но старик никак не отреагировал.       – Эй! Дед!       Старик всхрапнул и поднял голову, растерянно глядя на него. Голова его немного тряслась, взгляд не отличался осмысленностью.       – Чегось? – прошамкал старик.       – Я спрашиваю, есть ли у вас закурить? – повторил Бакуго.       – Чегось? – голова старика затряслась сильнее.       – Сигареты! Есть сигареты?! – почти прокричал Бакуго, теряя терпение.       Старик молчал некоторое время, пожёвывая губами и тряся головой, и Бакуго хотел уже закрыть дверь в палату, как вдруг он перестал трястись и ответил неожиданно чётким голосом:       – Я не курю, а даже если бы и курил, не поделился бы с таким наглым сопляком как ты! Хочешь курить – автомат на улице.       – Что?! Старый хрыч! – пробормотал Бакуго и вернулся в палату хлопнув дверью.       Он лёг и долго ворочался, злясь на незнакомого старика, собственную слабость и Мика, который не нашёл тогда ничего лучше, чем угостить сигаретой обречённого им же самим на смерть.       Да, Айзава рассказал ему о Сущем Мике, осторожно так рассказал, словно боясь вспышки ярости, или чего-то такого, но почему-то Бакуго не чувствовал ненависти к Мику. Возможно, виной тому были таблетки, а может он просто помнил обречённость во взгляде учителя, когда они курили вдвоём на ночной аллее ЮЭЙ.       Но если бы Мик уже не умер, он нашёл бы его и убил, как и любого ублюдка из Лиги Злодеев. Убил бы без ненависти и без жалости.       Когда он, не выдержав, поднялся и снова выглянул в коридор, старик всё ещё сидел на лавочке, подслеповато таращась на его дверь.       Раздосадованного цокнув языком, Бакуго вышел из палаты и, держась левой рукой за стену, пошёл к лифту.       – Эх, молодёжь, – услышал он дребезжащий ворчливый голос старика за своей спиной. – Вот я в твоём возрасте из школы в окно с третьего этажа сбегал, а вам лишь бы на лифтах ездить!       Бакуго обернулся, чувствуя досаду и злость.       – Мы не в школе, дед! Это грёбаная больница! – бросил он и продолжил путь к лифту.       – Больница? Ты что, заболел? – удивлённо пробормотал старик. – А я? Ну, если ты такой слабый…       Бакуго споткнулся на ровном полу и посмотрел на старика почти с ненавистью. Тот сидел, как ни в чём не бывало, покачивая не достающими до пола ногами в тапочках и безмятежно глядя на дверь его палаты. Бакуго повернулся и, стиснув зубы, направился к лестнице.       Когда, почти через час, он, тяжело дыша, возвращался обратно, заветная пачка сигарет оттопыривала карман его пижамы. Бакуго думал только о том, как добраться до кровати и повалиться на неё. Немногочисленные пациенты и медперсонал, встреченные им по дороге, с тревогой провожали его взглядом. Видимо, выглядел он не очень хорошо. Нижнюю часть тела сводило от боли и голова начала кружиться уже на лестнице, но он только огрызался на любые предложения помощи.       Старик сидел на том же месте, покачиваясь из стороны в сторону.       – Эй, парень, есть закурить? – прошамкал он когда Бакуго, пошатываясь добрался до двери и почти повис на дверной ручке, схватившись за неё, как утопающий за соломинку.       – Ч-что? – Бакуго не поверил своим ушам. – Иди сам себе купи, старый пень! Автомат на улице!       Уже заходя в свою палату, Бакуго услышал надтреснутый голос старика:       – А ты вообще кто-о?       – Я… это я! – пробормотал он.       – Мне сегодня сказали, что он сам вышел из больницы за сигаретами, почему вы не вызвали врача, или не позвонили мне?       – А зачем? Если хочет курить – пусть курит, если это заставит его больше двигаться – тем лучше.       – У вас странные методы, Гран Торино.       – Хах! Я не врач и не мозгоправ! Мои методы – это лишь то, что я считаю правильным на данный момент, Айзава. А ты ещё слишком молод, чтобы учить меня!       – Простите.       – Ладно… а он тот ещё засранец, да? Совсем не похож на прошлого…       – Похож. Гораздо больше, чем ему хотелось бы.       – Я видел его глаза, Айзава, этот парень будет жить. Теперь точно.

***

      Бакуго откладывал эту встречу долго.       Он видел, что Айзава сомневается, готов ли он к этому, и сам не чувствовал себя готовым, но избегать её и дальше не мог. Он должен был через это пройти и даже отказываясь от встреч с одноклассниками, психологом, собственными родителями, он должен был хоть раз увидеться с ней.       Зная, что это не сделает легче ни ей, ни ему.       Их встреча была короткой.       Бакуго сразу заметил, что Мидория Инко сильно похудела, разом состарившись, и решил, что она практически ничего не ест. Она выглядела спокойной и разговаривала с ним приветливо, а он даже не знал, что ей сказать, настолько до тошноты официальным казался их разговор. Он ожидал болезненных расспросов, слёз, жалости, может даже обвинений, но она спрашивала с мягкой улыбкой о его здоровье и самочувствии, и он односложно отвечал, стараясь не смотреть на неё.       Наконец она замолчала, и в палате повисла гнетущая тишина.       Давай же, уходи, хватит… я устал… – думал он глядя в потолок.       – Прости, что спрашиваю об этом, но… Изуку… – её голос дрогнул. Бакуго взглянул на неё. Инко часто моргала, жалобно подняв брови, и смотрела на свои пальцы, нервно комкающие платок. – Он… сильно страдал?       Бакуго проглотил подступивший к горлу комок. Он знал, что их матери общаются и что когда их похитили его мать часто приходила к Инко. Сколько знает Мидория Инко?       – С ним… они вели себя осторожнее… – произнёс он, с трудом подбирая слова. – Он был им нужен.       Инко тихо всхлипнула.       – Он спас мне жизнь и умер с улыбкой, как настоящий герой, – добавил Бакуго, осознавая избитость фразы, но не зная как передать словами то, что сделал Деку, и что это значило для него.       Он замолчал, сверля взглядом стену и слушая как тихо плачет мать Деку.       Когда она успокоилась и собралась уходить, он спросил:       – Можно мне будет забрать одну вещь Дек… Изуку?       Она удивлённо посмотрела на него и кивнула.       – Конечно, всё, что пожелаешь, дорогой!       Айзава пришёл вечером того же дня. Он выглядел задумчивым и хмурым больше обычного. Бакуго тоже нахмурился, выжидающе глядя на учителя, но тот просто сел на стул рядом с ним и уставился на него тяжёлым взглядом.       – Эри, – произнёс он и замолчал, словно дожидаясь эффекта.       – Что «Эри»? – не понял Бакуго.       Айзава вздохнул, откинулся на спинку стула и протянул ему сложенный вчетверо листок.       – Это тебе, письмо от неё.       Бакуго неуклюже взял листок. Механические пальцы плохо слушались и он провозился довольно долго, разворачивая его. Айзава спокойно наблюдал за ним, не предлагая помощь.       Господин Каччан, надеюсь, вы уже здоровы и у вас ничего не болит. Дядя Айзава рассказал мне, что у вас больше нет рук и причуды, это очень печально. Я плакала, когда узнала об этом. И о том, что господин Деку умер. Но господин Деку никогда не сдавался, а значит и я должна не сдаваться! Я буду очень стараться поскорее научиться управлять своей причудой. Тогда я смогу вернуть вам руки!

Пожалуйста, подождите немножко!

Эри.

      Бакуго застыл, глядя на листок и не видя ни слова.       Наконец пальцы протеза импульсивно дёрнулись, и бумага смялась с жалобным шелестом.       – Что это? – произнёс он дрогнувшим голосом.       – Эри однажды овладеет своей причудой и сможет вернуть тебе руки, – ответил Айзава. – Или даже отмотает тебя до момента похищения, как сам захочешь.       Бакуго задержал дыхание и крепко сжал зубы. Мысли о будущем нахлынули на него словно волна, затопили сознание так, что в ушах зашумело и тело обрело вдруг невероятную лёгкость.       Мысли о будущем, где у него есть руки, и нет воспоминаний о том, что случилось в подвале Лиги Злодеев, яркие образы счастливой жизни.       Которой у него не будет никогда.       Волна схлынула, оставив после себя лишь горечь опустошения.       – Нет.       – Что «нет»? – сердито поинтересовался Айзава.       – Мне это не нужно, – глухим голосом произнёс Бакуго.       Айзава молча смотрел на него, и в его взгляде Бакуго чувствовал и гнев, и боль.       – Это будет предательством. Если для меня того… того времени не будет существовать, значит я предам Деку, потому что его это не вернёт!       – Глупости! – рявкнул Айзава с яростью. – Он был бы счастлив, если бы ты смог вернуть свою жизнь!       – А что же «Один За Всех»? Он передал мне эту силу не для того, чтобы я выбросил её на помойку!       – Верни себе хотя бы руки!       – А где гарантии, что это вообще будет возможно?!       Айзава молчал, глядя на него.       – Мне не нужно это… – прошептал Бакуго отворачиваясь. – Деку… Деку говорил, что «Один За Всех» не стоит того, чтобы за неё умирать… но я не собираюсь умирать за неё, я собираюсь жить для неё!       – И что же тебе нужно?       – Протезы. Крепкие и ловкие, без наворотов, но лучше чем эти грабли. И мастер, который сможет прийти в любое время суток, чтобы починить их и не станет задавать вопросов, как я их сломал.       Бакуго смотрел в потолок, но чувствовал на себе пристальный взгляд учителя. Потом что-то шлёпнулось на койку рядом с ним, и он повернул голову.       Большой свёрток. Обёрточная бумага, перевязанная зелёной ленточкой.       – И что там? У меня нет двух рук, чтобы всё это разворачивать! – сварливо произнёс он.       – Мидория Инко попросила это тебе передать. Она извиняется, что не смогла прийти сама. И зачем тебе это?       Бакуго пожал плечами.       – На память. Чтобы помнить, – произнёс он устало и вдруг добавил с яростью, – чтобы все помнили!       – Значит, такой путь ты избрал? – Айзава тяжело вздохнул и поднялся со стула. – Не могу сказать, что я этого не ожидал. И не мне тебя отговаривать.       Уже подходя к двери он обернулся и встретился взглядом со своим бывшим учеником.       – Будут тебе протезы.       Бакуго подождал, пока за Айзавой закроется дверь и пододвинул свёрток к себе, обняв рукой, прижав, словно надеясь ощутить тепло. Глаза защипало, и он крепко закрыл их, не выпустив слёзы.       Вот увидишь, Деку, они ещё вспомнят о тебе, они не будут спать по ночам от страха, и перед смертью они будут молить о пощаде, но пощады не будет. Ни для кого из них.       Боль нестерпимо жгла в глубине груди, бессвязные мысли метались в голове, губы беззвучно шевелились.       Только ответь мне, всё ли я делаю так? Деку, ответь мне…       – Ты молишься?       Бакуго открыл глаза и посмотрел на вошедшего. Тодороки Шото стоял, привалившись к дверному косяку, скрестив на груди руки и глядя на него с нескрываемым любопытством.       – Пожалуй, это не твоё дело, двумордый, как считаешь?       Тот пожал плечами, но, похоже, не собирался уходить.       – И что ты тут забыл? – раздражённо поинтересовался Бакуго.       – Айзава должен был отвезти меня к отцу, но заехал сюда, поговорить с тобой и с врачом. А я решил, что могу зайти и проведать друга.       – Мы не друзья! – бросил Бакуго резко.       – Как скажешь, – почти равнодушно ответил Тодороки.       Бакуго только теперь заметил, что на Тодороки форма, значит, занятия уже начались? Он совсем потерял счёт времени.       – Раз уж ты здесь, можешь положить это в тумбочку? – Бакуго хмуро кивнул на свёрток.       – Что это? – поинтересовался Тодороки.       – Посмотри, если хочешь, – сквозь зубы процедил Бакуго и отвернулся.       Он слышал, как Тодороки аккуратно разворачивает бумагу, а потом повисло долгое молчание. Наконец Бакуго не выдержал и обернулся. Тодороки выглядел растерянным, он не сводил взгляда с содержимого свёртка.       Аккуратно сложенное зелёное трико с чёрными полосами.       – Откуда это у тебя? – Тодороки испытующе взглянул на Бакуго.       – Я попросил у его матери, и она прислала с Айзавой. Она хранит все его костюмы, даже рваные.       – И зачем тебе? – голос Тодороки стал напряжённым.       Бакуго промолчал, не глядя на него. Тодороки аккуратно, как было, завернул старый порванный геройский костюм Деку в бумагу и завязал ленточкой.       – Думаешь, месть, это то, что ему нужно?       Бакуго так резко повернул голову, что в шее что-то хрустнуло, и посмотрел Тодороки в глаза.       – Месть – это то, что нужно мне.       Тодороки осторожно положил свёрток в тумбочку рядом с его кроватью и, выпрямившись, посмотрел на него сверху вниз.       – Знаешь, когда вас не было, я участвовал в захвате одной банды, там были члены Лиги, мы надеялись схватить их, но не удалось. Мы освободили восемь подростков. Я видел, как их выводили из подвала…       Бакуго почувствовал, что задыхается.       – Сука, избавь меня от этих конченых рассказов, двумордый! – прошептал он в отчаянии.       Тодороки смотрел на него внимательно.       – У некоторых из них был такой же взгляд как у тебя, – спокойно сказал он. – Двое из них потом пытались убить себя в больнице. Ты же не собираешься умереть?       – Нет… – Бакуго осёкся.       «– Ты же не собираешься сдохнуть?»       Один глаз у Тодороки серый, другой льдисто-голубой. Спокойное, равнодушное выражение лица. Огненная причуда…       – Эй, у тебя есть брат? – спросил он.       Тодороки удивлённо моргнул.       – Ну да, брат Нацуо и сестра Фуюми. Почему ты спрашиваешь о моей семье?       – Да срать я хотел на твою семью, – раздражённо огрызнулся Бакуго.       – Я удивлён, что злодеи отрезали тебе руки, а не язык, – сухо бросил Тодороки.       Бакуго усмехнулся, прикрыв глаза.       – Жестоко, двумордый, – прошептал он. – У меня к тебе предложение. Раз уж ты такой грёбаный отморозок, не мог бы ты сжечь кожу у меня на груди? Эта бешеная сучка вырезала там своё имя, а сам я, как видишь, уже не могу.       Тодороки опустил взгляд на его грудь скрытую пижамой и смотрел так некоторое время, словно обдумывая его слова.       – Забей татуировкой, – предложил он, наконец.       – Оно всё равно останется там, – с ненавистью прошептал Бакуго. – Жалко тебе что ли?..       – Давай поговорим об этом, когда тебя выпишут, – нахмурившись произнёс Тодороки. – Заодно расскажешь мне, почему тебя заинтересовал мой брат.       – Да нет никакого секрета, просто тот палёный урод был похож на тебя, такой же отмороженный засранец! – прорычал Бакуго отворачиваясь.       Он слышал, как Тодороки идёт к двери, но шаги остановились и Бакуго подождав, повернул голову. Тодороки стоял, держась за дверную ручку, и смотрел на него каким-то странным взглядом.       – Этот человек… похожий на меня… он что-нибудь сделал Мидории? – наконец спросил он, словно через силу.       – Он вёл себя как конченый мудак и ёбаный извращенец, – прошипел Бакуго. – Если хочешь знать, в списке тех, кого я убью собственными… в списке тех, кого я убью, он занимает первое место, теперь, когда рукомордого нет!       Он не без удовольствия отметил, как у Тодороки побледнело лицо и сжались губы, но всё-таки добавил, выдавил из себя, отвернувшись:       – Они не сделали с Деку того, что сделали со мной.       Когда же это закончится…       – Я не знаю, как ты собираешься им мстить, но видимо у тебя уже есть план, – услышал он тихий голос Тодороки. – Ты знаешь, что я стану героем и точно буду одним из первой тройки. Просто не попадайся мне на пути когда выйдешь на свою охоту. Мне не хотелось бы убить тебя, или увидеть в тюрьме.       Он услышал, как дверь скрипнула и хлопнула, и почувствовал нечто похожее на благодарность.

***

      На следующий день Айзава пришёл не один. Бакуго с подозрением посмотрел на дряхлого старика в жёлто-белом геройском костюме, тяжело опирающегося на клюку, и казавшегося ему смутно знакомым. Старик был сед, бородат и ростом едва доходил Айзаве до пояса.       Да это же тот самый ненормальный дед, что сидел напротив моей палаты! – вспомнил Бакуго. – Наябедничал Айзаве что ли? И что это за костюм? Он герой? На пенсии?       Старик задумчиво смотрел куда-то мимо Бакуго и не выказывал к нему никакого интереса.       – Я поговорил с твоими родителями, Бакуго, – произнёс Айзава. – Объяснил им ситуацию и они не сразу, но согласились, что тебе нельзя возвращаться домой. Тебе нежелательно сейчас общаться с журналистами, думаю, ты и сам этого не хочешь, а они точно попытаются достать тебя, едва ты выпишешься. Кроме того, остатки Лиги Злодеев могут попытаться тебе отомстить. Поэтому, я считаю, что лучшим выходом для тебя будет временно поселиться у Гран Торино.       Гран Торино?       Бакуго смотрел на Айзаву, не понимая, потом перевёл взгляд на старика и помрачнел. Конечно, он не хотел возвращаться к родителям, но не думал, что Айзава решит подселить его к маразматичному старикашке.       – Что-то не припомню, чтобы просил себе няньку! – зло бросил он. – Или нянькой буду я?       Похоже, Айзава разозлился на его слова, и Бакуго уже оскалился в ожидании гневного замечания, но Гран Торино опередил его учителя, сказав в тон ему, скрипучим старческим голосом:       – Что-то не припомню, чтобы нанимался утирать сопли мальчишке, который только и может, что лежать здесь и жалеть себя! Даже тот другой мальчишка, Деку, не был настолько бесполезным!       Бакуго словно обухом по голове приложили.       – Да… Да что ты знаешь о Деку? – задохнувшись от возмущения сбивчиво прошептал он.       – Мидория проходил практику у Гран Торино на первом курсе, – спокойно ответил Айзава. – А ещё Гран Торино был учителем Всесильного и знал Нану, предшественницу Всесильного. Так что прикуси язык, пожалуйста, и разговаривай повежливее!       Бакуго замолчал, сверля старика взглядом, потом решительно произнёс:       – Учителя мне тоже не нужны! Я и сам справлюсь! Я не собираюсь целыми днями выслушивать нравоучения от старпёра, который думает, что знает что-то обо мне!       Гран Торино хмыкнул. Его взгляд стал пристальным и жёстким.       – А характер у тебя – то ещё дерьмо, да, парень? Я тоже не горю желанием впускать тебя в свой дом, так что мне всё равно, согласишься ли ты, или вернёшься к мамочке, или будешь спать под мостом. Сейчас твоя судьба – последнее, что мне интересно в этой жизни, но если ты решишь что овладеть «Один За Всех» для тебя важнее, чем распускать сопли, я буду ждать. Только учти, что у меня не общежитие ЮЭЙ, спать будешь на диване в гостиной, а жрать – то, что сам найдёшь и не жди, что я буду тебя жалеть или делать какие-то скидки на то, что у тебя нет рук.       С этими словами Гран Торино развернулся и направился к двери, стуча клюкой по полу. Айзава посмотрел на Бакуго с неодобрением и вышел следом.       Бакуго отвернулся к окну. Он чувствовал злость и что-то похожее на обиду.       Что он о себе возомнил, этот старик? Что он вообще о нём знает?! Он не жалеет себя! Не жалеет!       Бакуго сжал зубы и зажмурился, давя в себе ярость.       Айзава, нахмурившись, прислушивался к происходящему в палате.       – Перебесился? – деловито поинтересовался Гран Торино.       Айзава кивнул и, вздохнув, с укором посмотрел на него.       – Нужно было так его злить?       Гран Торино задумчиво хмыкнул.       – То чего ему точно не нужно сейчас – это жалость. Поспорю на таяки – он согласится.       – Я и так куплю вам таяки, – усмехнувшись, сказал Айзава. – Но учтите, что меня не будет там, если он опять сорвётся. Это большой риск.       – Я знаю, – задумчиво произнёс Гран Торино. – Они приходят один за другим, их глаза горят, их цели высоки, а помыслы чисты. Они уходят один за другим, отдавая свою жизнь до последней капли крови, не сдавшиеся, не сломленные… А я продолжаю бесполезно топтать эту землю. С ним будет сложно и опасно, его глаза не горят ничем, кроме ненависти, его цели и помыслы запятнаны кровью и грязью. Если он станет последним моим учеником, я буду только благодарен.

***

      Они встретились среди бела дня, невзирая на опасность.       Сошлись в том месте, которое было для них домом в последние полгода. Сорвали полицейские ленты, опечатывающие вход. Растерянно и хмуро осмотрели бар, поправляя сдвинутые стулья. Каждый из них виновато отводил взгляд при виде разбитых бутылок на полу. В подвал не спускались, там ничего не осталось. Тела убрали, электричество отключили во всём здании.       – Как же это?! Шигараки… умер… как?! – причитал Твайс, в отчаянии хватаясь за голову, и, тут же распрямившись, спокойно отвечал: – Так и знал, что этим кончится!       Даби сидел на стуле, вытянул ноги и откинулся на спинку, словно смотрел развязку увлекательного спектакля. Тога стояла у стойки и носком ботинка чертила что-то в пыли.       – Мой Изуку умер, – тихо сказала она. – И это не я его убила. А всё из-за того, другого, это он виноват! Из-за него и Томура умер! Что теперь делать?       – Есть предложение, – отозвался Курогири. – Шигараки Томура умер, но мы все ещё живы, Лига жива…       – Нет! – Твайс плакал сидя на грязном полу. – Да! Лиги больше нет! Вот же мы все! Заткнись!       Тога присела рядом участливо гладя его по голове, и он зарыдал, уткнувшись ей в плечо.       – Вы должны знать, что Все-за-Одного на свободе, – спокойно продолжил Курогири. – И он ждёт каждого, кто будет готов пойти за ним.       – И какова цель? – голос Спиннера звучал сипло, он стоял у стены, словно не зная куда себя деть. – Мы… я пришёл сюда, чтобы идти по стопам Пятна! Но мальчик, который здесь погиб… Пятно считал его достойным! А Шигараки скрыл от меня, что держит его здесь, почему?!       Его голос звонким эхом пронёсся по коридорам. Даби лениво усмехнулся с нескрываемой издёвкой.       – Шигараки не был обязан отчитываться перед тобой, жалкий косплеер Пятна. А по стопам своего кумира можешь идти в Тартар…       – Я жалкий косплеер, и что? – Спиннер возмущённо вскинул подбородок. – Ты тоже пришёл сюда, следуя его идеям, так чего же теперь говоришь так, как будто они для тебя ничего не значат?!       – Молодой человек, мы все пришли сюда, следуя его идеям… – произнёс Мистер Компресс и, взглянув на Тогу, добавил: – так или иначе. Но каждый возможно нашёл что-то своё…       – Ну, ты-то скорее потерял, – протянул Даби глумливо.       Курогири молча наблюдал за ними. С какими бы целями они не пришли в Лигу Злодеев – она стала для них единственной семьёй. Для всех кроме одного. Даби – тот, кто был виновен в смерти Шигараки Томуры. Курогири был уверен в этом.       – Скажи, Даби, – произнёс он спокойно. – Ты пришёл, не сказав своего настоящего имени, скрыв своё прошлое. Ты с самого начала не был одним из нас, чего ты добивался, оставаясь здесь?       Даби прикрыл глаза и медленно качнулся на стуле.       – Я просто ждал, чем всё это закончится, – так же спокойно ответил он. – Теперь я дождался. Лиги больше нет, Курогири, и вы сами её разрушили. А я теперь могу уходить. Предложение твоего хозяина мне не интересно.       Даби поднялся со стула и направился к выходу.       – Эй! Даби, ведь это твой клон остался здесь и, когда он погиб, я почувствовал, что это из-за него умер Шигараки! – воскликнул Твайс, поднимая голову. – Хотя, клон тут, конечно, ни при чём.       Даби развёл руками.       – Так ведь это был клон созданный тобой, Твайс, откуда мне знать, почему он так поступил?       – Ты был мне как брат… – прошептал Твайс, уткнувшись в плечо Тоги. – Никогда тебе не доверял…       – Он что, так и уйдёт? – спросил Мистер Компресс Курогири, но ещё до того, как тот успел ответить, Даби снова обернулся. Его глаза сверкнули холодным пламенем.       – А вы попробуете меня остановить?       Он развернулся и вышел за двери спокойно и не спеша, сунув руки в карманы. Никто не попытался остановить его.       – Я тоже ухожу, – помолчав, произнёс Спиннер. – Твой Все-для-Одного не тот человек, за которым я хочу следовать. Спасибо вам всем за то, что приняли меня, прощайте.       Он ушёл, не оглядываясь, со смятением во взгляде, с растерянностью на лице. Словно не знал, куда ему теперь идти.       – Я тоже, пожалуй, воздержусь, – задумчиво произнёс Мистер Компресс. – Слишком многое произошло, нужно всё обдумать… может быть потом, но не сейчас.       Он приподнял шляпу, изящно откланявшись, словно уходил со сцены.       – Мы, может, поедем куда-нибудь? – спросила Тога у всхлипывающего Твайса, словно не замечая, что бар почти опустел. – Мне так грустно, мой Изуку мёртв, Томура мёртв, хочу уехать далеко-далеко…       – Я буду жить для тебя, Тога! – сбивчиво прошептал Твайс. – Я умру для тебя! Хочешь, уедем? Нет, нам нужно остаться!       Они уходили молча, держась за руки, словно заблудившиеся дети.       Курогири смотрел, как все они расходятся, как светлый прямоугольник двери поглощает их одного за другим. Он не ожидал, что уйдут все, но понимал их отказ.

***

      Из класса Бакуго согласился встретиться только с Киришимой и Ураракой.       По одному.       Когда Урарака вошла в его палату, он вцепился в неё взглядом стремясь ощутить то, что чувствовал раньше, но вместо любви, желания, вместо всего того, что пугало и опьяняло его, он почувствовал только глубокую печаль и нежность. Словно к чему-то давно забытому и снова найденному случайно, но с чем неминуемо придётся расстаться навсегда.       – Как ты? – она мялась на пороге, стискивая край школьного пиджака, потом всё же подошла ближе.       – Я в норме, – спокойно ответил он. – А ты?       Он заметил как дрогнули её губы и побледнели пальцы, вцепившиеся в серую ткань.       – Всё в порядке, – неуверенно сказала она, слабо улыбнувшись.       Да ничего у тебя не в порядке, глупая.       Наверное, он зря согласился с ней встретиться.       – Деку… – начала было Урарака, но он прервал её, возможно слишком резко:       – Не надо!       Я устал. Я больше не могу думать о нём. Пожалуйста…       Но о чём ей с ним говорить, если не о Деку? Он сглупил, не надо было с ней видеться!       Повисло неловкое молчание, которое Урарака прервала не менее неловким вопросом:       – Что ты будешь делать теперь?       Он усмехнулся, даже с облегчением.       – Ещё не знаю, круглолицая, но в академию точно не вернусь. А ты?       – Цую предложила мне после выпуска поехать с ней в Йокогаму и работать вместе, – Урарака напряжённо улыбнулась и бросила на него испытующий взгляд, словно ожидая чего-то.       Что ты хочешь услышать?       – Езжай, это хорошая идея, – сказал он, пожав плечами.       Она опустила глаза.       – Почему… почему ты не просишь остаться?       Её голос дрожал и был еле слышен.       Вот оно что…       – Я не хочу, чтобы ты оставалась, – спокойно ответил он. – Уезжай. Так будет лучше для всех.       – Но ведь ты останешься один! – она вскинула взгляд, и ему почудилось, что в её глазах блеснули слёзы.       Бакуго изобразил на лице улыбку, или что-то наиболее приближённое к ней.       – Я не останусь один, круглолицая, – произнёс он. – Уезжай, как только выпустишься, и сюда… больше не приходи.       Урарака помнила его чувства к ней. Урарака хотела помочь. Но ему не нужна была помощь, и он теперь совершенно ясно понимал, что Урараке больше нет места в его жизни.       Как и воспоминаниям о прошлом.       Как и мечтам о будущем.       Как только дверь за Ураракой Очако закрылась, он отпустил её и почувствовал странную лёгкость. Она разом оказалась для него где-то позади, в другой жизни, как академия и родительский дом. Путь, который ему предстоял, только намечался в его голове. Сейчас он слепо пытался сделать первые, неуверенные шаги в обступившей его темноте и ничто не должно было тянуть его назад, мешая сделать новый шаг.       Киришима видимо о чём-то спрашивал Урараку за дверью, потому что вошёл не сразу. Его лицо было взволнованным, и в глазах притаился страх. Бакуго с вызовом вздёрнул подбородок глядя на него. Киришима удивлённо моргнул и сел рядом с его койкой.       – Мидорию похоронили на общем кладбище, – нахмурившись, сказал он.       Это было слишком неожиданное начало разговора. Бакуго почувствовал, как в его сердце вонзился нож, а потом провернулся пару раз. В глазах на мгновение потемнело, но он смог взять себя в руки.       – На общем… – он старательно выговаривал слова, пытаясь не подать вида чего ему это стоило.       Но, кажется, Киришима сам понял, что облажался.       – Чёрт… прости! О, господи, я не хотел, я не думал!.. Прости! – запричитал он вскакивая.       – Сядь, дерьмоголовый, чего ты скачешь? – сквозь зубы выдавил Бакуго. – Значит, на общем…       – Да, – Киришима медленно опустился на стул, не сводя с него испуганного взгляда. – Айзава настаивал, чтобы его похоронили на геройском кладбище, но ему отказали, Мидория так и не стал героем…       – Эти крысы не представляют, каким героем он был! – прорычал Бакуго глядя в стену.       – Если хочешь, потом, когда тебя выпишут, мы можем сходить на его могилу…       – Нет.       Он с удовольствием отметил, как брови Киришимы взлетели вверх.       – Его там нет, дерьмоголовый…       Киришима опустил голову и задумался.       – Мы по-прежнему друзья? – наконец тихо спросил он.       Вот оно что. Узнал о прощании с Ураракой и испугался.       – Не знаю, – честно ответил Бакуго. – Тебе оно надо, быть моим другом? Ты вернёшься в академию и станешь героем, а я останусь инвалидом на обочине жизни. Ты не обязан присматривать за мной и сам знаешь, что мне это не нужно!       Киришима смотрел на него чуть ли не умоляюще. Бакуго полюбовался на его щенячий взгляд и усмехнулся.       – Ты идиот, Киришима, конечно, мы останемся друзьями, если ты так хочешь! Просто… ближайшие пару лет, или больше, не ищи меня, ладно?       – Ты уезжаешь?       – Да.       – Куда?       – Говорю же, не спрашивай и не ищи меня, я сам тебя найду, когда захочу встретиться! – раздражённо отозвался он.       Киришима замолчал, глядя на него странным взглядом.       – С тобой всё будет в порядке? – спросил он, наконец.       – Будет, – буркнул Бакуго в ответ. – И со мной, и с тобой, и с Ураракой. Вали уже домой, я устал смотреть на твою рожу!       Киришима печально улыбнулся.       – Ты всё такой же…

***

      День выдался неожиданно погожим для поздней осени. Воздух был наполнен запахом опавших листьев, мокрых, после недавних дождей. Птицы щебетали над головой, радуясь последнему теплу.       Человек в светлом плаще подставил лицо солнечным лучам, полной грудью вдыхая запахи осени. Улыбка слегка тронула его тонкие губы, когда слабый ветерок зашевелил листья на Аллее Героев, растрепав его светлые, почти белые волосы.       – Ну что ж, время всё расставило по своим местам, – произнёс он. – Кто мог знать, что наша следующая встреча будет такой… – Он запнулся, тихий смешок сорвался с его губ, – Ах, да, конечно, я знал! Но ты бы не поверил, даже если бы я сказал тебе об этом, не так ли? О том, что Тартар для меня лишь тихое местечко в котором я могу отсидеться. А моё изувеченное тело – лишь куколка, из которой готовится вылупиться прекрасная бабочка! Я всегда был на шаг впереди, даже когда ты не знал этого, а ты… ты, увы, был не первым и не лучшим, ты был просто одним из… И, надеюсь ты внимательно смотрел на то, как умирал твой несчастный приемник? Надеюсь, все вы там смотрели?! О-о-о, не отводите взгляда, чтобы не пропустить момент рождения нового мира, не пропустить ни одного мгновения из моего будущего, которое тебе не удалось разрушить!       Он рассмеялся весёлым беззаботным смехом и положил букет тёмно-алых, словно кровь, роз у подножия статуи. Всесильный смотрел поверх него куда-то вдаль, и широкая улыбка, на его высеченном в камне лице, не омрачилась ни грустью, ни гневом.       – А тебе к лицу быть статуей, – голос стоящего у подножия мужчины стал тих и задумчив. – Ты ею и был всю свою жизнь. Символом, каменным истуканом на которого молились слабые мира сего. Прощай, пустой, мёртвый камень!       Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Солнце пригревало и слепило глаза. Тень раскидистого дерева у выхода из аллеи шевельнулась у самого ствола, и человек остановился, с улыбкой глядя на сгусток фиолетово-чёрного тумана принявшего зыбкий человеческий силуэт. Горящие, словно жёлтое пламя, глаза, казалось, внимательно и даже почтительно смотрели на него.       – Кто согласился, Курогири?       – Никто. К сожалению, они все отказались следовать за вами.       Человек усмехнулся и понимающе кивнул.       – Я ожидал этого. Сейчас мне нечего предложить им, Курогири. Мы устарели, мои прошлые способы достижения целей не сработают в нынешнем обществе. Я подумываю пойти в политику, как считаешь, так я смогу достичь большего?       Жёлтые глаза согласно сузились.       – Отличный план.       – Я тоже так считаю! В лицо меня помнят единицы, если ещё кто-то помнит. Я создам партию и назову её «Феникс». Мне нравится это название, оно олицетворяет возрождение! Всегда злило, что это название использует какая-то жалкая кучка китайских головорезов!       – Поэтому вы приказали Шигараки Томуре уничтожить их?       – Да. И он прекрасно справился с задачей, хоть и не своими руками.       Мужчина задумался.       – Жаль, что мальчик так и не раскрыл свой потенциал! Ты хорошо присматривал за ним, Курогири. Кто мог знать, что мы так глупо его потеряем.       – Что делать с Даби?       – Ничего. Наблюдай за ним издалека. И за тем, другим мальчишкой, тоже. «Один За Всех» теперь у него, и он ещё сыграет свою роль в моей пьесе.       Тонкие губы мужчины расползлись в широкой улыбке, больше напоминающей хищный оскал.       Чёрный туман раздался в стороны, потеряв сходство с человеком, и Все-за-Одного шагнул в него, как в открытую дверь.       Через мгновение Аллея Героев была пуста.

***

      Дождь шёл почти без перерыва уже четыре дня.       Выйдя из дверей больницы, Бакуго поставил сумку с вещами на разноцветные плитки крыльца, неловко накинул капюшон куртки и сунул в рот сигарету. Огонёк зажигалки на мгновение выхватил из темноты его бледное лицо, осунувшееся и мрачное.       Глубоко затянувшись, Бакуго выпустил струйку дыма вверх, и она растворилась где-то под навесом. Он посмотрел на свою левую руку – белые механические пальцы слишком сильно сжимали сигарету. Бакуго закрыл глаза, сосредоточился и пошевелил несуществующими пальцами правой руки, пытаясь использовать «Один За Всех». В тот же миг шум дождя отдалился, став невнятным напоминанием о реальности.       Он усмехнулся с горечью.       Так и будешь теперь являться, грёбаный ты мстительный призрак? Я чуть не рехнулся, когда ты появился в первый раз! – он очень хотел сказать это вслух, но не мог открыть рот в этом зыбком призрачном мире.       – Я же обещал, что мы всегда будем вместе, – помолчав, прошептал Изуку. – С каждым разом связь будет усиливаться, однажды ты увидишь всех и сможешь говорить с ними, и кто знает…       Он запнулся и, помолчав, добавил:       – Просто береги себя.       Бакуго моргнул, словно проснувшись. Шум дождя вернулся, перекрывая все прочие звуки. Он покосился на догоревшую до самого фильтра сигарету в своей руке – на пальцах протеза остались тёмные следы.       Подъехавший автомобиль коротко просигналил ему. Отбросив окурок, Бакуго взвалил на плечо сумку и, не прячась от дождя, прихрамывая, пошёл к машине.       Сидящий за рулём Айзава мотнул головой на заднее сиденье. Бакуго, не возражая, открыл дверь и сел туда.       На заднем сиденье он оказался не один.       – Ну-ка, что тут у нас? – встретил его заинтересованный женский голос. Он не успел ничего сказать, как цепкие пальцы схватили его за протез и начали выворачивать руку в разные стороны. Девчонка в форме ЮЭЙ, шарфе и замызганных резиновых сапогах, с неопрятными розовыми дредами на голове. Её лица он не разглядел, потому что она склонилась над его рукой, сгибая и разгибая пальцы протеза, как будто он был шарнирной куклой.       – Что за…       – Это Хацуме Мей, ты должен её помнить, она с факультета поддержки, – представил её Айзава.       – Не помню! – зло бросил Бакуго и дёрнул рукой, вырываясь из её хватки.       – Нет, никуда не годится, что это за хлам? – расстроенно пробормотала Мей и схватила его за другую руку, при этом чуть не улёгшись на его колени. Её пальцы изучающе пробежались по его предплечью, попытались обхватить культю.       – Может хватит меня лапать?! – рявкнул он.       Она взглянула на него скептически улыбаясь. Её глаза были жёлтого цвета, и зрачок напоминал снайперский прицел.       – И как, по-твоему, я сделаю тебе парочку малышей, если не пощупаю тут и там? – поинтересовалась она немного раздражённо.       – Что? – Бакуго осёкся, от неожиданности растеряв всю злость. – Каких нафиг малышей?       – Она про протезы, – кашлянув, ответил Айзава, потому что Мей, проигнорировав вопрос Бакуго, снова занялась осмотром его рук. – Поверь, лучше неё ты никого не найдёшь, она именно тот человек, который тебе нужен.       Бакуго с подозрением посмотрел на маячившую перед его лицом макушку и молча отвернулся к окну.       Он не знал, что его ждёт, и не ждал от будущего ничего. Будущее было скрыто за туманом и прямо сейчас автомобиль Айзавы увозил его сквозь этот туман в новую жизнь, наполненную новыми людьми и новыми правилами.       Эту новую жизнь нужно будет как-то жить.       Но он верил, что справится.