На свету

Он находит Диану в тени оливковой рощи неподалеку от места раскопок. Под убаюкивающий шелест серебристой листвы она сидит, полуприкрыв веки и прислонившись к стволу старого дерева, рядом с оживленно болтающими на греческом археологами. Кровь от крови этой древней земли, плоть от ее плоти. Как ни старается Брюс ступать бесшумно по земле, усеянной давленными плодами, обветренных губ ее касается улыбка. - Похоже, мой отпуск чересчур затянулся, мистер Уэйн. Или это в вас неожиданно проснулся интерес к раскопкам древних святилищ? - В конце концов, это я их спонсирую. - поправляет он темные очки на переносице и учтиво подает ей руку, помогая подняться. Хотя по правде едва ли Диана Принс в этом когда-либо нуждалась. Ладонь у нее сильная, жесткая и горячая. Загоревшая дочерна под безжалостным греческим солнцем и умиротворенная, она легко ступает среди перекопанной в поисках земли и многословно рассказывает о находках и о том, что еще предстоит здесь отыскать. Невозможно быть одинаково совершенной в вечернем платье или в шортах и рубашке в клетку, небрежно расстегнутой на верхние пуговички - но ей это удается. И вправду почти богиня, думает он, улыбаясь где-то глубоко-глубоко внутри. Сам он всего навсего человек - и не из лучших. Чужой здесь, в своем на заказ шитом костюме и галстуке, узлом натирающем шею у ворота рубашки. Глуховатый голос Дианы так естественно вплетается в шелест листвы и пение ветра с побережья, что понемногу Брюс перестает разбирать слова и просто слушает словно завораживающую мелодию без слов. - Возможно, вам кажется это бессмысленным, мистер Уэйн. - тихо смеется она, заметив его рассеянность, и отбрасывает длинную косу через загорелое плечо. - Здесь не найти могущественных или смертоносных артефактов. Здесь так давно уже нет и самой жизни - лишь пыль и память минувших лет. Иногда Брюс думает, что нечто подобное можно сказать и о нем самом. Пыль и память как безжалостная черная дыра где-то внутри, где уже слишком давно нет живого солнца и света. Зато в ней все еще есть и жизнь, и вера, и свет - вопреки всему что случалось с обманчиво юной дочерью Темискиры за всю ее долгую жизнь. Свет и сила манит его и, кажется, делает слишком уязвимым. Небрежным жестом он касается ладонью ее загорелой, горячей щеки и самому становится жарко в груди, под застегнутой на все пуговицы рубашкой и льняным пиджаком. - Пыль, кажется. Взгляд у Дианы прямой и острый, как лезвие ее клинка. Она, воительница, и сама такая - без уверток, без фальши, что с собой, что с другими - ему не в пример. Медленно, словно оставляя шанс передумать, она снимает с него темные очки. Молча Брюс смотрит на нее против ослепляющего солнца и беспомощно щурится, вдали от теней и вечного сумрака Готэма, раскрытый и беззащитный, как та самая летучая мышь, вдруг выползшая на свет. И не спрятаться уже ни за технологичным костюмом ни за тщательно созданным образом героя без упрека и страха. Что если темнота и есть сам Брюс Уэйн, а Брюс Уэйн и есть темнота? Что останется от него, если темноты этой и боли вдруг станет хоть на чуточку меньше? В непривычной нерешительности он цепенеет перед самым последним шагом навстречу. - Пыль. - мягко кивает Диана и сама берет его за руку, как будто делала это уже десятки раз. Кроме силы и света в ней еще сохранилось и что-то слишком похожее на милосердие.