Эбернети

Июнь 1770 года Уильям: Людское море расступалось перед нашим экипажем: никто не хотел, чтобы его задавили. Признаюсь, ежегодная ярмарка нравится мне как раз по этой самой причине. Улочки и площади Хиафорда кишат торговцами и покупателями, как местными, так и приехавшими издалека, и все они должны убираться с моего пути. Это такое наслаждение для старика, которому другие удовольствия уже недоступны. Я решительно управлял экипажем, пролагая дорогу через толпу, которая толкала нас с обоих боков. По милости этого ежегодного мероприятия Хиафорд преображается из тихого провинциального городишки в суматошный, шумный (и зловонный) балаган. На это стоит посмотреть. И хотя нашей официальной целью была закупка зерна, мы не могли упустить такого интересного события в нашем сонном графстве! Я жду его каждый год. Я знаю, что Брайан тоже ждет его, хотя признаться в этом несолидно для джентльмена. Он и Артур сравнительно тихо сидели сзади меня, представляю, как это было мучительно для них обоих. Они так похожи по характеру. Однажды я предположил, что они и думают об одном и том же. Брайан рассмеялся и сказал, что это предположение было бы очень оскорбительным для Артура. Брайан: Мне показалось, что Уильям целое утро занимался только тем, что искал подходящее место, куда можно было бы поставить коляску. Когда он, наконец, сделал это, мы с Артуром выскочили из экипажа так, словно за нами гнались черти. Он такой же энергичный как и я, ему нужно было размяться после трехчасовой поездки с фермы. Поэтому он немедленно начал крутиться у лошадиных ног, покусывать их за щиколотки, просто так приводя их в ярость. Думаю, ему трудно будет забыть свое пастушеское прошлое. Затем он шуганул пару куриц, которые, на свое несчастье, подошли слишком близко к нам. Когда звуки его лая затихли вдали, Уильям и я влились в толпу, чтобы посмотреть что к чему. Рынок бурлит: крики, толпа, потные поставщики и их жертвы. Вот “самые лучшие яблоки, какие только можно купить в Хиафордшире!”, а вот “кролики, только что убитые, еще теплые!” - клянутся торговцы сомневающимся покупателям. Мы проходили мимо птичниц и ювелиров, мясников и рыбаков, время от времени посматривая на их товар, хотя у меня не было никакого намерения покупать сегодня что-нибудь, кроме овса. Погода была приятной, и я чувствовал себя на удивление бодро. Затем мы прошли рядом с продавцами домашнего скота, там куры и утки бродили прямо посреди толпы. А вот какой-то ребенок гонится за своенравным поросенком: некоторые зрители смехом одобряют стремление свина к свободе. Настроение у меня светлое и легкое, и мне кажется, будто что-то накапливается в воздухе. Мои чувства наэлектризованы, словно воздух перед грозой, создается впечатление, что должно произойти что-то важное. Уильям: - Сэр, - я попытался перекричать шум толпы. - Разве мы уже не прошли лотки мельника? - Мы зайдем туда на обратном пути, - ответил Брайан. - Я бы хотел еще немного осмотреться. Он продолжал идти вперед, я шел следом. Я знал, что мы направляемся туда, где идет купля-продажа рабов. Брайан никогда не говорил о своем интересе к рабам. Для землевладельца, у которого такое небольшое поместье, невыгодно иметь рабов. Тем не менее, каждый год он смотрит на них, а я боюсь даже предполагать, почему. Я знаю, о чем он думает, - об очень сильном рабочем, который один будет делать вдвое больше, чем такой старый слуга как я. Я знаю, что Брайан никогда не выгонит меня, хотя это больше дань уважения его отцу, чем осознание пользы, которую я приношу. Его отец, мистер Кинни-старший, был для меня близким другом и самым лучшим хозяином на свете. Я жил в семье Кинни с тех пор, как родился Брайан, и уже считал ее своей. Я уверен, что после смерти мистера Кинни Брайан никогда не планировал заменить ни меня, ни Жозефину, нашу домохозяйку. Но до сих пор каждый молоденький чернокожий слуга напоминает мне о моем возрасте и уходящих возможностях. Брайан: Мы подошли к месту торговли рабами, и, как и каждый год, я постарался не проявлять своего интереса перед Уильямом. Догадывается ли он, почему я всегда прихожу сюда?.. Я вздрагиваю при мысли, что правда может выплыть наружу, ведь я сам боюсь признаться себе в настоящей причине. Как я могу объяснить трепет, который охватывает меня, когда я вижу великолепных африканцев, гигантов, гордых и благородных, остающихся такими даже в заключении? Они стоят с голыми руками и грудью, прекрасная темная кожа блестит на солнце, и я замираю в благоговении. Но во мне есть нечто большее, чем восхищение или простое любопытство. Этого я не могу объяснить, не могу в этом признаться. Физическое возбуждение возникает у меня при виде этих красивых мужчин. Я не могу понять этого чувства, оно из разряда тех, о которых не говорят вслух. Мне повезло: когда я был совсем юным, я понял, что не одинок в своих пристрастиях. Мои родители послали меня учиться в Лондон, и там я моментально подружился с одним мальчиком. Мы проводили вместе все свое свободное время. Однажды ночью он поцеловал меня, и я с радостью принял этот поцелуй. В следующие месяцы мы изучали друг друга, как ученые изучают новое явление. Я научился множеству способов, с помощью которых мужчина может получать наслаждение с другим мужчиной. И я никогда не чувствовал себя грешником, никогда не стыдился этого. Тем не менее, мы пришли с моим другом к молчаливому соглашению, что наши ночные встречи должны оставаться в тайне. В конце учебного года наши пути разошлись, но мы поклялись писать друг другу. Некоторое время мы так и делали (конечно, не упоминая в письмах о наших любовных свиданиях). Потом общение прекратилось, и я через несколько лет прочитал объявление о его свадьбе. Я пошел на церемонию, пожелал ему счастья, а он пожал мне руку, как мог бы пожать любому старому приятелю. В тот день я видел его последний раз. Какое-то время я считал себя таким же, как он. Что наши тайные встречи были только развлечением юных шалунов, что я так же, как и он, однажды встречу прекрасную женщину, влюблюсь и женюсь. Но сейчас, десять лет спустя, судьба не стала ко мне благосклонной. Должен признаться, что идея женитьбы не кажется для меня более привлекательной. Несмотря на протесты моих друзей (особенно старины Уильяма), я уверен, что проведу остаток своих дней в одиночестве. Громкие крики отвлекли меня от размышлений. По поведению толпы я понял, что где-то дерутся. Естественно, толпа бурлила, потому что каждый пытался разглядеть, что происходит. Я услышал смех в толпе, и меня одолело любопытство. Я устремился в направлении громких звуков, смутно понимая, что потерял Уильяма. Подойдя ближе, я расслышал некоторые комментарии: - Он как бульдог! - Ты когда-нибудь видел ягненка с такими зубами? - И такой острый язычок! Клянусь, Джордж, он тебя подколол! Я подошел совсем близко к месту действия, чтобы поверх голов увидеть огромного и очень злого мужчину (вероятно, Джорджа), который раздувался от возмущения, его лицо было красным как свекла. За ним стоял другой мужчина, гораздо худее, который молил Джорджа о прощении. - Что произошло? - спросил я мальчика, стоявшего передо мной. - Один из Николсоновских рабов оскорбил Джорджа Перри! - радостно ответил тот. - Парень считай что мертв - Джордж Перри не оставит такого оскорбления без возмездия! Думаю, что пацана вздернут еще до заката! Подойдя еще ближе, я увидел полностью человека, о котором шел разговор. Один из Николсоновских слуг подошел и поднял парня с земли. Шокированный, я смотрел, как тот вставал. Он оказался не африканцем, а светлокожим совсем юным блондином. Широкий металлический ошейник, тем не менее, полностью изобличал его статус раба. Его лицо было залито кровью и испачкано землей - без сомнения, его швырнули на землю. Мальчик плотно зажмурил глаза, чтобы кровь не попадала в них. Слуга держал его за окровавленные липкие волосы. Николсон и Перри поговорили, и широкая улыбка расплылась на лице последнего - видимо, он был удовлетворен соглашением. Секундой позже рядом с рабом поставили ящик. Мальчишку швырнули на колени, спиной к улыбающейся толпе. Его нагнули и привязали к ящику. Словно из ниоткуда Николсон достал хлыст, который передал злорадно ухмыляющемуся Джорджу Перри. Мое сердце бешено забилось, а воздух будто стал слишком густым для дыхания. Голос в моей голове орал: “Останови! Останови это!”, но мой язык все еще был парализован. В это время Перри сорвал рубашку с раба, и потрясенная толпа вздохнула в унисон. Спина мальчика представляла собой сложную паутину ран и шрамов - старых и новых. Их было так много, что, казалось, на мальчике нельзя было найти и пары дюймов неповрежденной кожи. Перри был явно разочарован тем, что не сможет оставить свою личную метку за то унижение, от которого он так пострадал сегодня. К счастью, во время этой заминки мой временный паралич пропал, и я закричал “Стойте!”, прежде чем Николсон спустил бриджи с раба, без сомнения, пытаясь найти хоть какой-нибудь кусок неповрежденной плоти, которую Перри мог бы изуродовать. Привлекая их внимание, я полез в карманы за своим кошельком. Я обратился к Николсону: - За сколько вы можете продать мне этого раба? Николсон недоверчиво посмотрел на меня. Но мое лицо должно было отражать только самые честные намерения. К тому же, ему очень хотелось сбыть с рук мальчишку, приносившего одни неприятности. - Десять фунтов, если вы заберете его сегодня, - поспешно сказал он. Но Перри этого не хотелось. - Любезный сэр, - снисходительно сказал он мне. - Мне все равно, какую сделку вы заключите, но только после того, как я сделаю свое дело. Факт остается фактом: этот раб выразил мне неуважение в самой грубой форме, и я не успокоюсь, пока он дорого не заплатит за свою дерзость. - Тогда сколько потребуется, чтобы потушить вашу жажду мести? - спросил я, доставая деньги из кошелька. - Двенадцать шиллингов, и вы забудете о том, что здесь случилось? Пятнадцать? - Сэр, вы сошли с ума, - слабо сказал Перри. - Вы не представляете... - Соверен, и вы уходите отсюда богатым человеком, - я достал золотую монету, ее блик упал на лицо Перри, и оно словно расцвело. Я представил, как он облизывает губы в предвкушении.