Терновый венец

Он был, о море, твой певец. Твой образ был на нем означен, Он духом создан был твоим: Как ты, могущ, глубок и мрачен, Как ты, ничем неукротим. А.С. Пушкин, «К морю», 1824г.

♣ ♣ ♣

– Джордж Гордон Байрон! – пронзительно разнеслось по длинному коридору из высоких бледно-желтых стен. Топот бегущих ног стих, и там, где он только что отвечал громким эхом, застучали не менее звонкие, чем и этот крик, каблуки. – Сколько раз я предупреждала, что если вы попадаете в очередную неприятность, то вас… – Мисс Манн! – выдохнул тот, на кого названная особа не поскупилась обрушить все свое негодование. – В этом раз никто нас не видел! Если я вас, конечно, правильно понял. Мисс Манн, уже достаточно приблизившись к молодому студенту, испустила тяжелый вздох. На ее лице, тронутом годами и непрекращающимися скандалами вокруг особо озорных студентов, расцвела снисходительная, но все равно пугающая своей неискренностью улыбка. – Вы понимаете, что моя строгая обязанность – это следить за такими особами, как вы. Сколько мне предстоит отчитывать вас и ваших друзей! Незачем пятнать имя Тринити-колледжа своими ночными похождениями бог знает где. Вы же понимаете, это ради вашего же блага. Теперь настала очередь самого виновника тяжело вздохнуть. – Прошу вас, давайте не будем продолжать этот разговор. Я вас понял, услышал, – зная, каким образом заискивание действует на мисс Манн, молодой Джордж ослепительно улыбнулся. – Я уверяю вас, наши «ночные похождения», как вы выразились, это всего-навсего слухи и мы с ребятами были совсем в другом месте, приличном. Я же обещал вам, помните? Никаких неприличных мест, пока я учусь здесь! Разумеется, мисс Манн помнила, и у нее на сердце немного потеплело при одном взгляде на эту милейшую улыбку на столь красивом лице. – Слухи не рождаются из пустого места, а вы должны знать, где вы находитесь и кто вы есть. На этом женщина подарила ему тяжелый, все понимающий взгляд, чуть склонила голову и удалилась, в очередной – из бесконечной череды похожих случаев – раз задумываясь над тем, насколько у нее неблагодарная работа. Ловить студентов по подозрению в «неподобающем» и «неблагонравном» поведении – самое бесполезное занятие. Молодые студенты – еще не повидавшие мир, не дети, но еще и не взрослые. Может, стоит дать им немного свободы? Пусть вытворяют самые немыслимые вещи, крушат общественные устои своими молодыми, полными энергией желаниями! Но другая половина души мисс Манн, раболепная и набожная, отвечала сразу же: нет, нет и нет! Общество высшей аристократии еще в самом зачатке должно понимать, какое положение занимает, и вести себя соответственно. Оставить всю эту мерзость на дне общества – там, где она и зародилась. А этим молодым аристократам нельзя давать спуску. Никакого снисхождения, «читайте Шекспира и Мильтона и не забывайте благодарить бога, который позволил вам вкусить это знание во спасение вашей души». Успокоив свою совесть внутренним сократовским диалогом, мисс Манн зашла в кабинет. Она совсем не хотела вносить в дело Байрона очередную его оплошность. Надеюсь, подумала про себя она, что он не врет о вчерашнем вечере. Такой талантливый молодой человек… Не хотелось, чтобы слухи о нем оказались правдой и уж тем более дошли до Лондона. Тем временем молодой Джордж продолжал стремительно бежать на встречу, которую, из-за внепланового вмешательства мисс Манн, пришлось несколько задержать. Прихрамывая на одну ногу, когда уже не было сил бежать, брюнет прошел оставшееся расстояние с видом вселенски замученного и ужасно оскорбленного человека. – Опять эта монашка? – встретил его голос любезного друга. – Ну и видок у тебя, Джуди, тебе бы умыться… – Не называй меня так, остолоп! – широко улыбнулся в ответ Джордж и поприветствовал товарища крепкими объятиями. Они не виделись с прошлого вечера, но глубокая благодарность и крепкая дружба сплетали этих двух, точно невидимыми глазу нитями, и всякий раз они были беспредельно счастливы увидеться вновь, пусть даже прошло совсем немного времени. – Джон, боюсь, нам придется попридержать коней… – О нет, даже не смей этого говорить! – парень демонстративно зажал уши ладонями и поморщился, будто съел что-то гнилое и мерзкое. – Умоляю! Когда еще тебе удастся в свои семнадцать попробовать жизнь! Мисс Манн – это тоже, можно так сказать, часть жизни, только самая невкусная, горькая, вот как лакрица. Ненавижу лакрицу, мерзость. Это и есть мисс Манн, если сравнивать. – Умник, – с широкой улыбкой Байрон выдохнул. Так же хорошо, как самого себя, он знал этого всеми любимого парня. Возможно, именно благодаря Джону ему наконец удалось выбраться из своей скорлупы, в которую он намеренно залез обратно – еще в детстве, едва он открыл глаза и увидел этот гнилой мир. Насмешки, которыми его кормили в Харроу вместо завтрака, все еще саднили где-то в груди, кровоточили открытыми ранами. Поначалу, когда Джордж лежал в своей уютной и мягкой постели в колледже, он размышлял о том, что, возможно, ему на роду написано претерпевать все эти несчастья, и он мечтал залечить эти раны; но детская наивность, что вот однажды все станет хорошо, ведь мир полон хороших людей – она умерла вместе с невинностью в стенах закрытой школы Харроу. И вот этот парень, чье имя Джон Кэм Хобхауз, если не возродил это желание залепить раны внутри чем-то липким и сладким – словом, всеми прелестями высшего света – то хотя бы доказал, что все-таки да, есть в мире хорошие люди, которых можно назвать друзьями. Джордж доверял ему самое сокровенное и, как ни странно, первые свои наброски показал именно ему. – Это очень… возвышает! Ты был на Парнасе? Такая похвала касалась самого сердца Байрона. Его строки рождали у читателя что-то поистине возвеличивающее, возможно, даже доказывающее существование той самой Музы. И Джордж, слыша похвалу от самого близкого друга, даже не мог сдержать слез – следствие его самых сложных лет, которые не дай бог познать хоть одному ребёнку. Они стояли в тени под крупным деревом, за стволом которого могло уместиться ещё несколько мальчиков, и их никто бы не заметил. В окнах, которые выходили на эту сторону двора, игриво резвились лучи раннего солнца, недавно поднявшегося со своей жесткой постели на горизонте. Было тихо, свежо и спокойно. То самое время, когда весна только начала вступать в свои законные права, поприветствовала всех мирным светом – ещё не слепящим глаз. И как хорошо вот так стоять с лучшим другом и говорить о том, как же она надоела, эта мисс Манн! – Да ладно, к черту ее, я хотел убедиться, что ты не струсишь, – Джордж отличался особой хитростью. Когда друг шутливо ударил его в плечо, он разразился громким смехом и, чтобы подкрепить свои слова интересными подробностями, схватил Джона за локоть и потащил в другое место для обсуждения. – Людвиг вчера услышал от одной прелестной девицы, что открылось новое местечко. На пересечении улиц, где мы обычно с ним расходимся. Так вот, эта девица рассказала о новой порции нашего… снадобья, ну, ты понимаешь. Не так давно привезли с материка. А еще на сегодня обещали ящик вина. – Брось ты уже эти эвфемизмы, мы же не в салонах. Но должен сказать, Джесси, ты просто молодец! – Джон тоже рассмеялся и театрально взмахнул рукой в сторону Тринити. – Прости нас, альма-матер, что согрешили! – Я хочу попробовать эту штуку. Говорят, сам Кольридж так ею баловался, что его потом долго не могли в чувства привести... – Ну, разумеется, доверимся мастеру! – торжествующе воскликнул возбужденный этой новостью парень. Друзья недолго беседовали, пока их весёлый разговор не прервала новая весть – занятие кончилось. Все кабинеты колледжа выпустили толпы молодых людей. Гул, болтовня, смех и радостные лица – на них посмотришь и не скажешь, что в этой дружелюбной среде только и делают, что постоянно передают сплетни. Это было одним из самых любимых занятий студентов, которые, по своим особым причинам, не могли себе позволить кутить так, как делали это некоторые. Бывало, прибьётся к толпе гуляк один прилежный воспитанник из благородной семьи, увидит, что происходит внутри их тайного общества, когда на город опускается ночное звездное одеяло, а потом он и становится их частью. Или же, наоборот, плачет несколько дней у себя в комнате, а сосед потом слухи распускает, что мальчик, на самом деле, тот ещё слабак и просится домой. Такие, как Байрон, не хотели домой. Спроси у него, что это такое, он даже не найдёт, что ответить. Мой дом отобрали, скажет он. Или – это место, где можно кутить до утра, и никто ничего не скажет? На самом деле, Байрон катался в этих кутежах, как сыр в масле: пусть и калеку, пусть и с незавидным прошлым, но его быстро приняли – за харизму, за остроту ума, может, даже за красоту. Друзья распрощались: пожали друг другу руки, как взрослые мужчины, и разошлись в разные стороны. В ту секунду каждый из них знал и место, и время, где сегодня вечером пройдёт просто незабываемое шоу, на которое нельзя не сходить, даже если это вопреки правилам такого солидного учебного заведения. Байрон часто находил в уставе слабые места, и потому уже давно забыл о словах мисс Манн. Совесть ни капельки не щекотала где-то под ложечкой. И, радостный, он отправился на занятие. Было бы странным не упомянуть и о других качествах Джорджа. Ведь он не только проводил вечера в компании друзей и прелестных особ, заливая все свои прошлые несчастья реками импортного порой алкоголя. Мальчиком он выработал в себе целеустремленность. И это несмотря на то, что дела сердечные притормаживали столь полезную для молодого студента черту. Чтобы хоть как-то доказать себе, что можно победить душевную боль, как-то перебороть ее, он взрастил в себе стремление делать что-то лучше, чем остальные. Может, эту мысль он почерпнул из какой-то книги, в которой говорилось, что в природе человека – перекрывать свои неудачи успехами в других делах. Не везёт в любви? Пожалуйста, пей! Не везёт в стихотворстве? Ищи работу! И много-много примеров ещё можно привести. Байрон же понял для себя: если вообще не везёт по жизни, делай хоть что-нибудь. Возможно, поэтому он и стал лучшим среди фехтовальщиков и наездников. Он начал заниматься этим ещё когда жил с матерью, а она совсем не понимала, зачем ее сынок так перетруждается. Но бить от этого не переставала. Сейчас у Байрона было фехтование. Глядя на его выпады, идеальную осанку, сосредоточенный взгляд и чуть нахмуренные в напряжении брови, на которые спадала лишь одна аккуратная завитушка смольных волос, другие ребята не могли скрыть своего восхищения. Кто-то с блеском в глазах демонстративно отводил взгляд в сторону, чем ещё больше показывал свое неравнодушие. Кто-то, напротив, выкрикивал имя Джорджа и подбадривал его – зачем? Байрон и так прекрасно владел шпагой, словно она – часть его руки. Его ловкие движения, которыми он разрезал воздух, возбуждали в публике самые разные чувства. Но, стоит признаться, доброжелателей было куда больше, чем завистников. И тому были свои причины. Байрон был известен не только как отъявленный гуляка с трагической историей жизни, но и защитник всех униженных и оскорбленных. Также он прилежно посещал занятия. По вечерам уходил тихо, скрытно, исчерпав всякое терпение заведующих порядком в Тринити-колледже. Это касалось не только мисс Манн, которая то и дело ловила за руку очередного «нарушителя», засветившего лицом в самом неблагонравном месте. – Бордель? Это же неприлично! – Покажите мне приличный бордель, я буду ходить туда. Разумеется, без наказаний не обходилось. Кого мисс Манн заставляла вымывать туалеты до изумрудного блеска, кого отправляла помогать на конюшню. И все такие тонко чувствующие аристократы! Ходить по блудницам им весело и занятно, а убирать за лошадьми – гордость не позволяет! Хоть Байрон и занимался блестяще, и шпага у него летала по воздуху смертоносным и лёгким пером, но его вечерний кутёж очень сильно озадачивал стражей порядка. Все об этом знали, все это видели, но все равно облачали это знание в облако слухов. Как-то у них это получалось. Взмах, руку назад, шаг вперёд, выпад, враг повержен – шпага на земле. Все хлопают, улыбаются. Джордж сдувает упавшую на лоб прядь, но та возвращается на место. Момент славы, как приятно! Впереди ещё несколько занятий, потом его ждет настольная книга, а затем – вперед, навстречу очередному вечеру, скрывающему в своих черных покрывалах самое яркое, таинственное и желанное. Детально описать комнату, которую Джордж делит со своим товарищем по имени Теобальд, не получится, потому как молодой студент в эти годы был склонен не приумножать свои вещи, а, напротив, как можно скорее их растрачивать. Тема состояния была болезненной для него. Часть комнаты украшали пыльные полки с повалившимися друг на друга книгами, несколько нарядов и туалетные принадлежности. И это все драгоценности молодого аристократа, ему достаточно. Но было еще кое-что. В промежутке времени, когда солнце тихонько опускается и тонкой красной полосой машет на прощание всему живому и когда все расходятся по своим делам, чтобы посвятить им свое свободное время, Джордж Гордон Байрон садится писать. Сколько исписанных листов сложено в ящичке, известном лишь одному Джону, да и его хозяину! Почерк аккуратен, тонкие завитушки расплываются на бумаге и образуют стройные буквы. Где-то перечеркнуто несколько строк сразу, где-то на полях вынесено всего два слова. Байрон достал один из повидавших виды листочков и вывел аккуратными буквами «Анслейские холмы». Он еще не знал, для чего послужат эти слова, с какой интонацией он их произнесет. Однако он знал, чье лицо появляется перед глазами мимолетным видением. – Мэри, – сорвалось с губ молодого поэта. Перо дрогнуло в его руке, брови напряженно сползли вниз. – Почему в душе холод… зима... Никто сейчас не мог бы ответить на этот вопрос. Когда Байрона посещает муза, его нельзя оторвать от стола – все пишет, пишет, царапает пером бумагу ночь напролет. А потом, взглянув ясным взором на написанное, ужасается: нет, это не годится! И в стол. Если бы не Джон, украдкой приметивший небрежно брошенный на пол лист, возможно, парень бы нескоро осознал свой ранний талант. Впоследствии, конечно, все равно бы понял, но Джону тоже стоит сказать спасибо. К нему на встречу Джордж нарядился со вкусом, но довольно скромно. Какой смысл наряжаться, думал он, если все равно через пару часов эта одежда полетит на пол. Обнажать свою душу перед человеком не так просто, как тело, не так ли, мистер Байрон? Этот голос, совесть, или мисс Манн – черт знает, называйте, как хотите. К нему он не прислушался и в этот раз, когда стоял перед зеркалом и поправлял свою идеально выглаженную рубашку. Высокий, статный, с надменным взором – вот он стоял в зеркале в полный рост. Прическа его была прекрасной от природы, волосы темные, а глаза – точно прозрачные воды, журчащие у берегов Парнаса. На тонкие длинные пальцы молодой аристократ натянул перчатки, вытянул руку вперед и внимательно ее осмотрел. На секунду он представил в ней кинжал: им нанести удар намного быстрее за счет меньшего сопротивления воздуха, подумал Джордж. И тут же улыбнулся своей мысли, своему отражению и своим грядущим приключениям вместе с Хобхаузом. Ночь распахнула перед ним свои теплые объятия и впустила в свою завораживающую обитель.

♣ ♣ ♣

Джон поймал его у выхода. – Никак на бал собрался, – по-доброму пошутил он, хотя сам, стоит отметить, выглядел подобным образом. Накрахмаленный воротничок так и кричал, что сегодня молодой человек будет встречать новые лица не только распахнутыми объятиями, но и набитыми карманами, по которым он похлопал ладонями. – А я при деньгах. За снадобьем! – Оставь лучше на девочек. А я тебя угощу, если пожелаешь, – обворожительная улыбка тронула тонкие губы Джорджа. Они с другом медленно шагали по улице, стуча легкими каблучками по мощенной мостовой. Тринити-колледж потихоньку тонул в ночном холодном тумане позади, воздух остывал. – Бр-р, пойдем скорее, дрожь берет. – Это ты от волнения. Да ладно тебе, сколько девочек у нас было, а ты все переживаешь, – хорошему настрою Джона стоило позавидовать. Эта его черта очень нравилась Джорджу, для которого находиться в одном настроении в течение непродолжительного времени было весьма сложно. – Согласен. Может, это из-за Мэри… – тихо шепнул себе под нос Джордж, и его друг не позволил себе оставить это так. – Нет-нет, а ну! – он остановил друга и опустил ладони на его плечи. Приятная тяжесть рук, веселый голос друга – и мимолетная хандра тут же испарилась вместе с оставленным за спиной колледжем. – Не думай о ней сейчас. Мы с тобой вдвоем идем веселиться, да? Так давай же повеселимся назло всем – и тем, кто делает нам больно, и тем, кто пытается загнать в рамки и сделать из нас жеманных салонных ящериц! Джордж был согласен с ним. Во всем. Друг на то и друг – он чувствует, где надо верно сказать, какие ниточки подергать, чтобы сердце снова начинало биться в ритме сумасшедшего времени. Затем они начали легкую беседу: о пресловутом номере журнала, в котором печатают странные карикатуры на современных молодых людей; затем о том, как шатко стоит на ногах государственный аппарат, будто он не чувствует, что вот-вот завалится. А если он не чувствует ног, значит, он ужасно пьян? Как в прошлый понедельник, когда удачное знакомство с одним приезжим немцем привело к тому, что друзья, уже хорошенько набив животы, выпили по лишней кружке имбирного пива, а потом едва отыскали дорогу домой. Так они шагали, звонко смеялись и вспоминали самые интересные моменты прошлых недель. И в этих рассказах не было даже намека на упомянутую вскользь Мэри. Перед ними распахнулись двери в новый мир, скрытый за вуалью невинности – этот яркий, пышный, слепящий глаза, сочный и приторный мир. Словно большой, окрашенный в неестественные цвета зефир, опрысканный множеством не сочетающихся друг с другом ароматов. Здесь пахло кожей и потом, спиртом и одеколоном, цитрусами и воздухом в горах. В дверях стояла прелестная девица в простой одежде, а ее румяное личико украшала слащавая улыбка, до того неестественная, что Байрону невольно вспомнился утренний эпизод. – Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, мы вас ждали. Друзья переглянулись, вопросительно взглянув друг на друга. Возможно ли, что в каждом подобном месте знали их в лицо? Или для всякого джентльмена эта девица говорит заранее заготовленную фразу приветствия? Друзья не озвучивали то, о чем размышляли, пока вышеупомянутая девушка провожала их в одну из комнат, из которой доносился гомон и заливистый смех. – Вот и они! – красные и блестящие от выпитого глаза тут же выстрелили в сторону новоприбывших. – А я уж думал, вы не найдете дорогу сюда! Ай да молодцы! – Людвиг… – губы Джорджа растянулись в улыбке, после того как он облегченно выдохнул, только приметив в толпе знакомую макушку. Людвиг поднялся с дивана, обошел окружающих его девиц, по пути тихонько извиняясь, коли случайно наступил кому на юбку, и одним широким движением рук обнял двух товарищей разом. – Здравствуй! Не думал, что в это твое нахваленное местечко так легко попасть случайному прохожему. – Я-я этого не говорил… – взмахнул рукой Людвиг, пьяно покачнувшись и широко расставив ноги. – Да это, я же предупредил, что придет еще два моих друга, а Кристина вас в окно заметила и побежала открывать. Недолго помолчали Джордж и Джон, а затем заливисто засмеялись. Они уже не чувствовали неловкости, когда прошли вглубь комнаты, которая расцвела пышными юбками и ягодными ароматами. От Людвига было слышно, что он выпил, по крайней мере, целую бутылку хорошего вина – это выдавали и походка, и умиротворенная улыбка Будды, и немного дикий блеск в глазах. Он посадил товарищей рядом с собой, скомандовал одной из барышень налить им по бокалу. – Французское! – деловито произнес он, демонстрируя манящую алую жидкость в бокале. – А вообще, вам не стоит волноваться, я тут все организовал. Просто наслаждайтесь. Время снова пустилось в стремительный бег, когда губы коснулись кромок бокалов. Девушки не стеснялись окружать молодых красавцев, спрашивать, не угостит ли кто из них вином молодую особу, желающую внимания? Но эти уловки были давно прекрасно знакомы каждому, кто раз или два был в подобном обществе: девушки не внимания желали, а денег, и потому они, напротив, всячески проявляли свое внимание по отношению понравившегося гостя с набитым карманом. Девушки кружили, тихонько пели; настроение здесь с самого начала было праздничное и торжественное, разноцветные наряды сверкали. К ним приходили еще гости – все, кого позвал Людвиг накануне. И так собралось довольно много людей, все с прекрасным настроением! Байрону, которого немного покачивало, но еще находящемуся в здравом рассудке, все это показалось по-кукольному неестественным. Он до безумия влюблялся в подобную атмосферу всеобщего веселья снова и снова, но определенное количество вина, когда ты еще не полностью проникся полным весельем и немного загрустил, все равно выбирало своей целью именно израненное сердце молодого поэта. Он понимал, что еще пару бокалов стоит выпить, как его унесет течением в море разврата и похоти, но сейчас он не мог этого сделать, потому что на коленях сидела белокурая красавица, обнимала его за шею и водила маленьким носиком по его гладкой, чуть розоватой от вина щеке. – Так значит вы всамделишный поэт? – кокетка улыбалась и заглядывала Джорджу в глаза, находя в них искорку тоски и желая как-то развеселить гостя ради собственной выгоды. – А ты, я смотрю, не любительница книг? – с напускной улыбкой спросил парень в укор ее просторечию. – Ну, это ничего, женщинам необязательно. – Кто это говорил? Какой-нибудь немецкий философ? Иммануил Кант?– послышался голос Джона, веселый и искристый. – Это я сказал, – серьезно ответил Байрон, и девица на коленях светло засмеялась. Она провела белоснежной ручкой по его щеке, отчего он слегка поморщился. – Друг, ты сегодня не в духе? – заметил весьма наблюдательный Джон, для которого это было в самом деле что-то необычное. – Стихотворение… – нервно выдохнул молодой поэт и потянул руку к лицу, чтобы большим и указательным пальцами помассировать переносицу. Он говорил нервно, приглушенным голосом, будто разговаривая с собой. – Пришли сегодня на ум строчки, и я не могу их выкинуть из головы. И этот образ перед глазами… Господи боже, в пекло все это! Девица аж вспорхнула и цветастой бабочкой отлетела в сторону. Ее щеки, пунцовые от румян, были горячими, а в глазах блестела непонятная искорка. Либо она впрямь была девицей недалекого ума, либо это восклицание уставшего студента ее оскорбило. – До чего ранимые нынче пошли девушки, – разразился хохотом Джон и жестом попросил ее вернуться обратно. – Не переживай, милая, завтра наш поэт отправится в церковь и все свои грехи замолит. Ах да, спасибо, что напомнил, – он обратился к Байрону, на колени которого вернулась девушка непонятного склада ума, – нам ранним утром на хор. – Ненавижу хор, – пробурчал Джордж и тяжело выдохнул. Он отнял руку от лица и нервным движением откинулся на спинку кресла, широко распахнув глаза. Этим жестом он обычно готовил публику к своей тираде, и Джон, прекрасно знавший своего товарища, в ту же самую секунду испустил приглушенный и тревожный стон – понял, что сейчас обитель распущенных красавиц озарит молниями его гениального ума. – Я вообще не понимаю, какой смысл нам туда ходить. Своим образом жизни я вряд ли смогу заработать у бога хоть толику того благословления, которое он дарует этим стройный певунам. Ну конечно, стоит еще одной несчастной душе – заметь, именно несчастной, ведь бог только для таких и открывает свои врата – погрязнуть в разврате, как он тут же закрывает их перед самым носом и говорит: «Ты согрешил, тебе дорога в ад!». По его мнению, я, который страдал не меньше, чем эти голосистые златовласки, должен вечно гореть в адском пламени просто потому, что я воспользовался им же предложенной мне свободой выбора? Да что есть этот выбор, когда тебе прямо в лоб говорят о тех последствиях, которые мало кому будут приятны? – Так это и называется выбором?.. – скромно шепнула ранее оскорбленная упоминанием господа всуе и теперь пожалела о том, что вообще не сдержалась и так бурно отреагировала на слова Джорджа, последующие после. – Свободы вообще не существует в нашем мире, – Джордж встряхнул головой, и кудри посыпались на его бледный аккуратный лоб. – Свобода там, где есть бессмертие и бесконечность знания, где душа не требует получить все и где не лишает себя всего, чтобы потом ее за это вознаградили. Свобода – это когда ничто не трогает, ничто не принуждает. А здесь самое настоящее принуждение. Вот смотри. Перед тобой на столе кувшин с вином. В нем яд. А тебя очень мучает жажда, но ты знаешь, что от одного глотка умрешь. И что ты сделаешь, простой человек с простыми человеческими потребностями? Долго ты не сможешь продержаться без питья, ведь рано или поздно ты все равно умрешь. Да и как может сдержаться человек, перед которым стоит этот манящий кувшин, а по нему стекают прохладные капли вина? И что есть теперь ваша свобода? Облагораживающая жажда только растянет ваше мучение! Не это ли принуждение человека? Смотреть на кувшин с вином и умирать… Джон, до этого слушавший друга с напряженным вниманием, попивая бокал с вином и иногда отводя туманный взгляд в сторону кружащих юбок, под которыми мелькали стройные белоснежные ножки, теперь громко хмыкнул и ухмыльнулся краешками губ. – Если бы я не знал тебя, Джорджи, я бы подумал, что ты и о боге того же мнения. – А если я скажу, что это так и есть? Две пары глаз разом посмотрели на Джорджа. Тот сидел, по-прежнему откинувшись на спинку кресла, его руки покойно лежали на бедрах девушки. Он смотрел глазами человека, которого выпитые бокалы вина унесли куда-то в области очень сложных материй, которые он желал обсудить, потому как обдумывал их очень тщательно и со свойственным ему пессимизмом. Последние свои слова он, разумеется, сказал сгоряча; это выдавал блеск широко распахнутых глаз, которые сияли подобно двум прозрачным озерам, чуть розоватые щеки, вспыхивающие всякий раз, когда разговор касался чего-то личного и глубокого. Сейчас Джон, глядя на приятеля, старался изучить каждую черточку лица Джорджа. Он не успел ответить. – Это все ерунда, – отмахнулся тут же Джордж, и его губы изогнулись в кривой и натянутой улыбке. – О нет, тебя явно что-то тревожит, – выдохнул Джон, чувствуя, как воздух между ними накаляется. В этом невидимом облаке напряжения, где смешались мысли двух тяжело размышляющих умов, сидела жертва и виновница этих разговоров, желающая поскорее их прекратить. Она встала с колен Джорджа, наклонилась к нему поближе и шепнула на ухо что-то зазывающе-неприличное, отчего поэт, явно потерявший контроль над чувствами и головой, расплылся в широкой улыбке. Будто не он только что собирался выдать другу что-то очень тяжелое, что грузом тянуло Байрона вниз – прямо на дно хандры. Вино имело и такое свойство: ранее огорченный чем-то ум сначала застилала пелена обманчивого спокойствия, но затем она рассеивалась, чувства истончались, и печаль накатывала с еще большей силой, как будто выпитое только прибавило поводов для переживания. Джордж, окунувшись в это настроение – что случалось редко, но случалось, – случайно или нет, а выдал тайну своего сердца. Возможно, еще немного, и он бы проговорился: и о Мэри, и о тех строках, которые вызывают в нем глубочайшую печаль, и об Августе, дорогой сестре, по которой Байрон скучал и сам терзался природой своей тоски по ней. Все эти события, отравлявшие его разум, одним тяжелым комом собрались у самого горла и едва не вырвались наружу. Но девица с прелестными ножками все же сделала свое – отогнала эти неприятные ощущения своим недвусмысленным предложением. Джордж взял ее за руку и обворожительно улыбнулся приятелю. – Не скучай, я скоро вернусь! Джону осталось только подивиться тому, с какой легкостью Джордж только что отмахнулся от терзавшего его сердце, с какой быстротой согласился пойти с девицей в уединенное место и с какой довольной улыбкой он повел ее прочь из этой комнаты. Он дал себе обещание, что все равно узнает, что случилось с Джорджем, а потом бодро осушил целый бокал и поднялся к танцующим прелестницам, чтобы присоединиться и игриво поймать одну за талию – потанцуете со мной, миледи?

♣ ♣ ♣

Эта ночь была долгой. Она началась вином и девицами, готовыми пойти на все, чтобы ублажить молодого аристократа, и закончилась тяжелыми психотропными, о которых говорил Байрон. Не стоит описывать их состояние, которое многим и так понятно. Нужно лишь сказать, что оба товарища потеряли связь с реальным миром вплоть до появления первых лучей солнца. Тогда Джордж, заметив, что светает, решительно схватил Джона за воротник его наполовину расстегнутой рубашки и потащил домой. Их встретил свежий воздух раннего утра. Еще весь город спал, а Кембридж мягко окутывало облако тумана. Друзья шли по пустынной улице, по той же мостовой, которая стуком тихонько отзывалась на их неторопливые шаги. Где-то на горизонте выглядывало солнце, к которому подтягивались редкие облачка. – Хотел бы я, чтобы всегда было так хорошо, – выдохнул Байрон, который теперь снова сиял добродушной улыбкой. – Так и будет! – весело ответил ему Джон, плотнее кутаясь в одежды, ведь прохладный воздух касался шеи. – Это в тебе просто кровь бушует, тебе бы немного слить ее, – злобно пошутив, Байрон расплылся в широкой ухмылке и по-дружески похлопал Джона по плечу, который уже вскинул изумленно брови и раскрыл рот. – Да ладно, я всего лишь шучу. Джон подумал немного и тоже рассмеялся. Он помнил о том ночном разговоре, когда его дорогой друг был готов распахнуть свою душу. Никогда не было случая, чтобы Джордж что-то скрыл от него: он не стыдился ни слез, ни чрезмерной веселости, ни своей угрюмости. Никогда не отнекивался от того, что у него болит. Но в этот раз было что-то новое во взгляде Байрона, что невысказанное и саднящее, словно ранка, из которой торчит заноза – так хочется ее вытащить, чтобы стало немного легче! Этой занозой в душе поэта, несомненно, была та девушка, Мэри, и Хобхауз прекрасно об этом знал. Осталось только выяснить, что именно так тревожит товарища. Он поразмыслил над этим, пока они приближались к вырастающему из тумана колледжу, и решил, что при удобном случае, когда они останутся наедине, он обязательно это выяснит. Но только не сейчас, когда Байрон уже забыл на время свое горе и бодро шагал вперед, сияя ослепительной улыбкой и голубыми озерами улыбающихся глаз. Не сейчас, еще будет возможность… – Интересно, сколько времени, – поинтересовался Джон, обернувшись в сторону восхода. – Время просыпаться, – ответил негромко Джордж. Их глаза встретились лишь на долю секунды. Хобхаузу могло показаться, что прежний блеск тоски – глубокой, съедающей изнутри – вновь появился в глазах Джорджа. Но Байрон поспешил отвести взгляд, натянуть на лицо улыбку и на подбородок – широкий воротник пальто. По спине бежали мурашки, влажный воздух щекотал чуть розовые щеки. Это было прохладное утро, еще совсем ранее, чтобы просыпаться и жить. Город за спиной угрюмо похрапывал и таял в воздухе легкими облаками пара и тумана. В окнах было темно, тихо. Лишь огромное здание колледжа с тонкими тропками, ведущими в другие здания (не менее величественные!), это пока еще не застеленное зеленой травкой поле – двор Невила – и удивительной красоты фонтан, вокруг которого еще осенью цвели алые цветы, а затем уснули под давящим зимним холодом – вся эта величественная красота многолетнего сооружения уже потихоньку просыпалась под ласкающими лучами солнца. Друзья глубоко вздохнули – новый день настал, а для них он словно длился уже целую вечность. Головокружительная ночь все еще сияла радостным настроением на губах, в глазах. И тут ударил колокол.