Терновый венец

♣ ♣ ♣

Наконец для нашего героя начались учебные будни. Если вспомнить, сколько занятий ему пришлось пропустить, да еще с учетом того, что на носу экзамены – вряд ли кто мог бы позавидовать Байрону. Вернувшись в колледж с совершенно пустым сердцем, он тут же принялся наверстывать упущенное. Прилежно посещал занятия, в перерывах писал на коленке домашние работы, договаривался с Хобхаузом о ночных тусовках, снова и снова очаровывал однокурсников своим блестящим умением владеть шпагой и седлать лошадь и, разумеется, искал в толпе Джона. Об этом нужно рассказать читателю поподробнее. Дело в том, что в дороге он старательно размышлял о сложившейся ситуации и, когда за окнами выросли величественные башни колледжа, он понял, что нужно подойти к Джону, но сделать это очень осторожно. Не ловить его в темных углах, не подсматривать его молитвы – просто, как бы невзначай, найти и поговорить, чтобы не рождать нелепые слухи о невесть чем! Мысль о том, что люди начнут шептаться, почему-то неприятно щекотала его где-то в солнечном сплетении. Так он и собирался сделать, но стоило Джорджу заметить знакомую макушку в толпе, как она тут же ускользала в неизвестном направлении. Кто бы мог подумать! Байрон иногда пропускал обеды, ютился возле кабинетов и заглядывал внутрь. Спрашивал у самых младших, чаще всего неразговорчивых студентов, не знают ли они, где сейчас может быть этот светловолосый парень из хора, но те мотали головой. Однажды ему все же пришлось зайти к Джону – его не оказалось в комнате. Эрик суетливо прибирал свои книги, застилал постель и отвечал с неохотой, что вот, мол, Джон уже ушел, нет, почему ему нужно кого-то избегать, ты же так помог ему, наверное, просто разминулись! Да, разминулись на целую неделю. Из всего этого вышло, что Джордж стал целенаправленно искать Джона, хотя в самом начале его план был совсем иным. К счастью, никому и в голову не пришло в чём-то его подозревать, так что его опасения были напрасны. Под конец недели, когда все эти поиски, кои еще прерывали обязательное посещение занятий и периодические попойки с Хобхаузом, стали приобретать явный оттенок раздражения, Джон наконец объявился. Точнее, он не успел скрыться в толпе и убежать. В этот день хор подготовил прекрасную песню. На мальчиках искрились прелестные белоснежные наряды, словно снег на склонах холмов, которые мягко целует яркое солнце. – Возможно, какой-то праздник. Если бы я знал! Но Джордж не интересовался такими вещами. Его сейчас волновало одно – выкрасть Джона из этой толпы. Таким прелестным и объятым блеском Джордж снова увидел его– посмотрел настойчиво, испытующе, надеясь, что Джон почувствует этот колючий взгляд, посмотрит в ответ. Но блондин упорно глядел вверх, будто перед ним вырос тот божественный образ, который он любит больше всего на свете. Смотрит на него так нежно и горько, точно молит о чем-то глубоко сердечном. Он не опускал глаз, пока пение не закончилось. Мальчики удалились. Джордж тихо отошел вместе с ними, прошел по узкому неказистому коридору и поймал Джона за руку. Тот не успел издать и звука, ведь Джордж быстро вывел его из коридора и завернул под каменную лестницу. Там было темно, и веселые голоса студентов раздавались где-то неподалеку. – Да что с тобой такое происходит? – не смог сдержать раздражения в голосе Джордж. Его дыхание заметно участилось. Такому человеку, как Байрон, сложно держать все свои эмоции при себе, хотя, как читатель уже знает, он почти научился это делать — была необходимость при объяснении с Мэри. Джордж откашлялся, чтобы унять хрипотцу от волнения. – Джон, почему ты избегаешь меня? – Я не избегаю, – ответил он, так и не подняв глаз. По нему можно было заметить, что парень будто стыдится чего. – Ладно, прости, ты прав. Не злись на меня за ложь мою… – Джон, прекрати! – снова этот хрип. Он был так изумлен тем фактом, что даже его собственный голос подводит! – Я злюсь на тебя из-за того, что все эти дни, как я вернулся, ты так и не подошел ко мне. И, более того, когда это пытался сделать я, ты убегал в противоположную сторону. Я думал, ты хотел бы обсудить... Джон еще сильнее сжался в несчастный комок. Джорджу показалось, что его плечи нервно дрогнули, и решил немного сбавить обороты. Он хрупкий мальчик, настолько эмоциональный всплеск может еще больше навредить его душевной организации. – Ладно, извини, что вспылил, Джон, – Джордж приложил руку ко лбу, устало потирая висок. Непослушная прядь упала на глаза, и он ее нервно зачесал обратно. – Я очень хотел с тобой поговорить. – О чем? – Джон поднял на него взгляд. Джордж изумленно охнул: в его глазах застыла такая темная пустота... – Ты все еще думаешь, что в самом деле можешь открыто общаться с таким, как я? Джордж, мы оба знаем, что лучше этого не делать. Сердце тяжело ударило. Так неприятно больно, что Джордж даже отшагнул назад, будто слова Джона хлынули на него волной. Уставился на своего милого ангела, словно перед ним стоял кто-то совершенно чужой. – Что? Но почему? Что ты успел себе надумать за время моего отсутствия! – отчаянно выпалил Джордж, вновь смело ступая к Джону, так что тот боязливо попятился и прижался лопатками к стене. – Я… я не понимаю, Джон. – Я не буду мучать тебя и скажу все прямо. Твоя душа очень страдает, Джордж, – он говорил тихо, голос слегка дрожал. Джон опустил взгляд вниз, уставившись на свои белоснежные рукава, которые нервно теребил пальцами. – И все это потому, что ты позволяешь себе страдать. Знаешь, ты как… одинокий путник, потерявший свой дом. И когда я увидел тебя, когда немного узнал, я вдруг почувствовал, что могу тебе помочь – взять за руку и отвести домой! – Джон тяжело выдохнул, стал что-то искать глазами, но не разрешал себе смотреть на собеседника, который в это время застыл немым слушателем и не хотел верить, что это говорят про него. – Ты ведешь плохой образ жизни, Джордж. Неправильный. Твоя душа… – Да что мне с того! – не выдержал парень и несильно ударил кулаком по стене. Прямо рядом с лицом Джона, который испуганно ойкнул и еще сильнее сжался. – Знаешь что, Джон, а ведь корень твоего интереса ко мне не в твоих благородных намерениях… Про какой дом ты говоришь? Про какую душу! – Я и не помышлял… – вдруг покраснев до кончиков ушей, злобно буркнул себе под нос Джон. Байрон, казалось, с каждой секундой все плотнее придвигается к нему, прячет своей фигурой под тенью каменной лестницы, за которую могли бы заглянуть в любой момент. – Помощь ближнему – это не благородство, это всего лишь помощь, Джордж. Необходимо заметить, что Байрон уже почти касался губами белоснежных волос хориста. Тот, что удивительно, даже не думал сбегать, поэтому поведение мальца, идущее вразрез с его словами, будоражило и в то же время сводило с ума молодого поэта. Он видел во всем этом скрытый жест, который вряд ли заметил кто-нибудь менее романтично взирающий на мир. Правда, почему ты не убегаешь, Джон? Ты бегал от него столько дней, что теперь мешает? Ты боишься, что стоит тебе выскочить из спасительной тени, как вдруг проходящий мимо студент заметит твои пылающие щеки и испуганный взгляд? Обязательно остановит за руку — успеет схватить в таком узком коридоре — спросит, что случилось, обнаружит за спиной Джорджа и точно подумает что-то не то. Или ты просто не хочешь убегать? Джон поднял взгляд. Только в такой жаркой близости можно было услышать, как с его губ срывается мучительный выдох. – Мы совсем разные, Джордж. Ты и я… как в разных стихиях… Если ты живешь в высшем свете, то я пресмыкаюсь под вашими ногами. – Ты ошибаешься, – Байрон быстро успокоился, когда увидел, что в глазах хориста блеснуло что-то таинственное, что он старательно прятал от него. Что-то невысказанное, пленительное. – Твой бог решил, что это я должен пасть вниз, когда ты отправишься наверх. – Но мы ведь еще живы, и я не имею права подниматься на твою высоту, – горестно нахмурившись, Джон снова поник, так что стало совершенно ясно: он бы рад был отрастить крылья и отправиться в мир Джорджа. Тому понадобилось мгновение, чтобы это осознать и принять. Он заулыбался так, будто все эти слова, сказанные хористом ранее, и не слышал вовсе. Будто все это было неправдой, а настоящий Джон – вот он сейчас, перед ним, говорит всем своим видом совершенно обратное! Джордж осмелел, быстро оглянулся убедиться, нет ли кого поблизости, и снова повернулся к Джону, нервно дергающему себя за рукава. – Ты не можешь принять себя, – коснувшись подушечками пальцев Джона за подбородок, Байрон приподнял его лицо. Хорист до того изумился, что у него задрожали губы. – Боишься самого себя. – Я не боюсь! – хрипло прошептал в ответ Джон, так пленительно долго глядя в улыбающиеся, ласковые глаза Джорджа. Медленно сдается. Но в глазах еще искрится сопротивление. – Тогда почему ты не сказал самого главного? – улыбаясь уголками губ, Джордж опустил взгляд на губы хориста. Он заметил и поторопился заговорить Байрона, чтобы тот не сделал задуманное. – Почему, я… я все сказал, как есть, Джордж. Я всего лишь хорист из совершенно обычной семьи, мне далеко до вас, аристократов. Ты лорд, у тебя известность и блестящее будущее, но душа твоя будет гореть, а я не хочу. – Не хочешь гореть вместе со мной? От этого шепота сердце Джона заторопилось еще сильнее. В горле у Джорджа пересохло, в глазах туман, а на уме лишь одна мысль – поддаться, позволить себе, змею, что держит за подбородок и смотрит искушающе, потянуть за собой это несчастное создание. Прямо в адское пекло. Тем временем, пока Джон слушал свое бешено стучащее сердце, змей уже принялся изучать каждую черточку его лица пальцами: вот он чуть гладит под подбородком, как котенка, потом – еще смелее – ведет по челюсти к горячему от стыда ушку, касается щеки и кладет на нее всю ладонь. Щечка теплая, мягкая и такая приятная. Джон почувствовал, как горячим жгутом страх скрутился в животе, и понимание этого вырвало у него из груди торопливую молитву – едва слышно, одними губами. Джордж смотрел на него с широкой улыбкой, и удовольствие от того, что он может прикасаться к нему, не вызывало в нем стыда, какой сейчас испытывал зажатый в углу паренек. – Я ведь нравлюсь тебе? Джон чуть громче произнес имя Марии, будто выпрашивая у нее защиты и спасения. Духом он был силен, но вот тело не подчинялось никаким приказам. Он не предпринимал попытки вырваться. И Мария не приходила на помощь. Хотелось бежать, звать на помощь, но в то же время – нет, не хотелось. – Эй, Джон, – Джордж взял его лицо в обе ладони и настойчиво притянул к себе. – В этом нет ничего плохого. – Это неправильно... Мне так страшно, Джордж… – захныкал он, и в глазах заблестели слезы. – Я знаю, малыш, – понимающе прошептал в ответ Байрон. И притянул его ближе. Непозволительно близко. Они простояли под лестницей еще несколько минут. Уже не говоря друг другу ни слова, позволив слиться в поцелуе, который оба потом будут помнить всю свою оставшуюся жизнь. Этот неловкий поцелуй, невинный и такой сладкий, что у Джона закружилась голова – он бы упал, если бы Джордж не обхватил его рукой за талию, чтобы крепко стиснусь в объятиях. Блестящая ткань шуршала под его пальцами, а неопытное дитя испуганно вздыхало и дрожало, возможно, все это время принимая мысленные удары по своей душе: как он мог позволить?.. Почему сдался?.. Это неправильно, гнусно, грешно! Но так сладко, Господи… Когда Байрон оторвался от губ, он рассеянно взглянул на милого хориста. Застыл с немым вопросом, спокойно улыбаясь. Но Джон уже не смотрел. На его лице было такое потрясение от понимания содеянного, что даже Байрон, мастер слова, не нашёл подходящего сравнения для описания этого. Щеки Джона в одно мгновение побелели, и весь он в своем белоснежном наряде был похож на призрак. Джордж испуганно поддался вперед, протянул к нему руку, но Джон, обретя силы, прошмыгнул под ней и вырвался на волю, убегая все быстрее и быстрее. И уже не боясь, что кто-то увидит. Просто мчался вперёд, не оглядываясь. Сердце Байрона снова пропустило тяжелый удар. И он медленно направился к себе. Касаясь пальцами губ и тихонько улыбаясь от того, что отчетливо помнит его вкус.

♣ ♣ ♣

Тем вечером Байрон ощутил удивительный прилив сил. Он уже и не мог вспомнить, когда в последний раз ему так хотелось жить. Джордж понял, что старые невзгоды позади и сейчас началось что-то по-настоящему хорошее и счастливое для него. Он пока не мог точно сказать, что это было, но чувства до того обострились, что он стал обращать внимание на каждую травинку, только появившуюся на свет. На каждый мелкий листочек, слабо дрожащий на ветру. Джордж был знаком с этим ощущением окрыленности, но в прошлый раз оно было вызвано совсем другим, и вообще тогда все было иначе. Возможно, думал Байрон, отрываясь от книги, которую он читал для подготовки к контрольной работе, я влюбился в него. Или вдохновился его влюбленностью. Черт не разберет, что это! Но вот образ Джона никак не вылетал из головы. Джордж видел его перед глазами, когда склонялся над книгой, в десятый раз перечитывая один и тот же параграф и ничего не понимая. Он видел Джона, когда вставал напротив зеркала, чтобы привести себя в порядок, но все, как и обычно, было прекрасно. Джордж представил рядом с собой этого милого хориста. Смиренно опустившего глаза в пол. И посмотрел на себя, гордо взирающего вперед. Джон был прав. Они такие разные стихии, что им просто не суждено было встретиться. Огонь и вода. Вулкан слизывает огнем деревья, цветы, тянет свои жадные языки к берегу, впадает в океан и в нем, остывая, застываем мертвенным сном. В мыслях пронеслись давно известные Байрону строки, прочитанные профессором по литературе с кафедры:

Какою ты стихией порожден? Все по одной отбрасывают тени, А за тобою вьется миллион Твоих теней, подобий, отражений.

И так хотелось примерить на Джона различные образы. Этот паренек – лучшее изваяние древности, нимфа, скачущая по полянке со звонкой лирой в руках. В его глазах столько чувств: сомнение, страх, смирение, страсть... сколько ещё слов и синонимов на «с» мог бы подобрать молодой поэт, лишь раз взглянув в его глаза. – Похоже, я в самом деле… – пробубнил Джордж, склонившись над стихами с пером в руке. Теобальд, оглянулся и вопросительно изогнул бровь. Байрон рассмеялся. Так, как уже очень давно не смеялся. И махнул рукой, сказав, что все в порядке. И вот тогда пошли толки. Теобальд поделился своими каждодневными наблюдениями с Хобхаузом. Лучшие друзья еще накануне сидели в борделе и вполне буднично выпивали, заглядывая танцующим дамам под юбки, вот только с Джорджем уже было что-то не то. Как будто мыслями он был в другом месте. Джон сказал, что обязательно достучится до друга, когда будет удобный момент. А момент был очень удобный, поскольку этим вечером планировалась грандиозная вечеринка в доме одного известного своими кутежами лорда. Эту новость и собирался поведать друг Байрону. Он отыскал его во время обеда, когда молодой поэт бездумно скреб вилкой по тарелке и куда-то пристально смотрел, подперев лицо рукой. – Эй, Джесси! – подсел к нему с радостной улыбкой Джон. – Чего задумался? Не об экзаменах ли? – Именно о них, – вернувшись в реальность из своих раздумий, Джордж притянул Джона для дружеских объятий. – Да мисс Манн покоя не дает. Я и так знаю, что мне нужно подтягивать некоторые предметы, а она меня уже книгами оккупировала. Я глаза закрываю и вижу, как Ланкастеры и Йорки в платьях из роз исполняют ирландские народные танцы: кто кого! – Ты, конечно, совсем заучился. Надо бы отвлечься, передохнуть! – Джон широко улыбнулся и посмотрел в ту сторону, куда все еще поглядывал Байрон. Удивительно, но там он увидел того самого парня, для которого Джордж однажды придумал свои особые планы. – Ты что, все еще думаешь приманить его на нашу сторону? – Работаю над этим, – запустив в рот вилку, чуть нахмурился Байрон. – Опять эта фасоль, фу. – А-а, вот как, – Джон снова обернулся, чтобы еще раз взглянуть на паренька. Тот был в будничной форме, сидел за самым отдаленным столиком и лениво о чем-то беседовал с таким же неприметным парнем, как и он сам. На его лице не отобразилось ни одной эмоции, только губы шевелились на мертвенно бледном лице. – Ты поставил для себя недостижимую цель, решив затащить протестанта в публичный дом. – Возможно, этого и не придется делать, – чуть улыбнулся Байрон, и в эту же секунду пара серебристых глаз посмотрела в его сторону. Джон посмотрел на него и тут же отвернулся, всем корпусом обратившись к говорящему. Джордж тихонько рассмеялся. – Тогда зачем он тебе? – непонимающе мотнул головой Хобхауз и пощелкал пальцами перед Джорджем, привлекая его внимание. – Ты меня пугаешь, друг. Когда ты вернулся, я был очень за тебя рад, что ты решил все с Мэри. Но сейчас даже Теобальд заметил, что ты как будто не тот, что раньше. Тебе не хочется поделиться со мной? Со стороны могло бы показаться, что Джон лезет не в свое дело. Но спешу уверить читателя, что это вовсе не так! Когда дело касалось проблем товарища, каких-то душевных ран, Джон всегда старался как можно мягче проникнуть в сердце поэта, зная, что он хочет это вытащить и облачить в слова, ведь так ему станет намного легче. Поэтому сейчас он спросил спокойно, ни капли не давя на Джорджа. Тот это понял и благодарно улыбнулся. – Все в порядке. Просто появились кое-какие дела. Я тебе позже все расскажу, когда станет яснее, – и Джордж положил вилку в ненавистную фасоль, чтобы встать и убрать свой недоеденный обед. Джон торопливо поднялся с ним и положил руку на плечо. – Совсем забыл! Сегодня вечером у лорда Фицфальда. Помнишь такого? Мы к нему ходили в начале осени. У него еще усы такие смешные, как щупальца. – А, точно! – Байрон шумно выдохнул и попытался ретироваться. – Знаешь, Джон, наверное, я не смогу в ближайшее время ходить с тобой… гулять. Понимаешь, очень много надо успеть, ещё мать донимает своими письмами: все просит поскорее сдать экзамены и приехать, одиноко ей. Джон застыл. У него брови от изумления поползли вверх. – Значит, не пойдешь? – спросил чуть тише он. А Байрон тем временем уже бочком отходил от него. – Это очень важная встреча, дружище. – Извини! Давай после экзаменов поговорим об этом, ладно? Еще будет таких уйма! И он поспешил оставить друга, который стоял на месте и не мог поверить своим ушам. Байрон, человек, с легкостью сдающий предметы и успевающий на кутежи, как говорится, с корабля на бал, сейчас огорошил друга неожиданным отказом от такой грандиозной вечеринки. Байрон, который всегда находил брешь в правилах, заводил домашних медведей в общежитии, невинно хлопал глазками перед комиссией. Который мог на глазах у преподавателей бить неприятеля, решившего, что ему плевать на справедливость и участь младших студентов. Его точно кто-то подменил, раз Джордж отказывается от такого… Джон решил, что все-таки хорошо было бы разобраться. Но следить за лучшим другом – самая отвратительная затея, которая могла прийти к нему в голову. Однако эта затея пришла, хоть он сначала и отрицал ее правомерность. Не зря ведь говорят, что за отрицанием и гневом рано или поздно придет принятие.

♣ ♣ ♣

Возможно, читатель будет рад узнать, что некоторое время ему не придется следить за тем, как наши персонажи проливают горькие слезы. Это связано с тем, что после того невинного поцелуя под лестницей события дали крутой поворот. Во-первых, да, Джон все еще не осмеливался подходить ближе к Джорджу по вполне ясным причинам: он не прекращал внутреннюю борьбу с самим собой, стараясь замолить все свои мысли, обрести силы, чтобы противиться совершенно новым желаниям. Он понимал свою влюбленность как самое грязное, что он мог испытывать по отношению к Джорджу. Сюда еще накладываются юношеская стеснительность и стыд, который все мы переживаем, только начиная узнавать свое тело. Джон спал и видел сны, в которых он ничего не боится, и весь день напролет пытался уверить себя, что они ничего общего с реальностью не имеют. Во-вторых, это поведение Джона пробудило некий азарт в Джордже. Он находил его в толпе, проходил мимо и ненавязчиво касался ладони, а затем удалялся, макушкой чувствуя, что покрасневшее от стыда личико провожает его если не грозным, то точно озадаченным взглядом. Он также ловил взгляды Джона, улыбался ему, незаметно подмигивал, и некоторые случайно заметившие это друзья вокруг понимали это так: прежний жизнерадостный Джордж вернулся. Кто-то почему-то считал, что Джордж пользуется своим положением: он был выше по статусу, а потому мог позволять себе насмехаться над меньшими братьями. Однако этот небольшой процент не очень умных студентов, думающих так, почему-то забыл, что этот самый Байрон взял на себя ответственность меньших защищать. А не пользоваться ими. Слухи ходили разные, но до того незначительные и нелепые, что вскоре всем стало скучно. Открыто никто не говорил, скорее, ребята просто подшучивали над тем, что Байрон стал обращать внимание на Джона. А второму такая слава очень не нравилась. Ведь если они посмеялись и забыли, то для него это стало болезненным ударом. Однажды он нашел в себе силы подойти к нему, когда поэт о чем-то беседовал в толпе друзей. – Можно тебя на минуту? – смущенно отводя взгляд в сторону, попросил Джон. Джордж пожал плечами и, светло улыбаясь, последовал за ним, как выяснил на половине пути, в уборную. Там Джон подошел к окну, сложил руки под грудью и обиженно надулся. – Это не смешно, Джордж. – Что именно не смешно? – обеспокоенно взглянув на спину хориста, Джордж медленно подошел ближе. Но блондин развернулся и взглядом приковал его к своему месту. – Ты обещал защищать меня. А сам только и делаешь, что публично насмехаешься. Мне это надоело, мне такое внимание не нужно, – тихонько продолжал он и перевел взгляд на вид за окном. А в это время уже распускались цветы, зеленели листья на ветках. – Почему ты веришь в то, о чем шепчутся эти сплетники? – и снова Джордж предпринял попытку подойти поближе. Он быстро наклонился, чтобы посмотреть внутрь кабинок, и, убедившись, что никого нет, продолжал настойчивее. – Я знаю, о чем они говорят. А ты должен знать, что это неправда. Я сам не любитель сплетен, потому что все они – сплошная ложь. Джон обернулся. В этот момент, когда он встретился взглядом с Байроном, в туалет кто-то вошел. Запыхавшийся мальчик с рыжими завитками на висках извинился и быстро прошмыгнул в кабинку, и Джорджу пришлось продолжать немного тише. – Я просто хочу немного твоего внимания… – Не таким способом, – отрезал Джон и грустно посмотрел на Джорджа. Он разомкнул руки, но Байрон почему-то принял это жест за «примирение» и уже собрался обнять милого хориста. Однако тот поспешно отошел в сторону и рассеянно заправил за ухо свою белоснежную кудряшку. – Дай мне немного времени, пожалуйста. – Но я, – Джордж успел ухватить Джона за тонкое запястье. Тот мгновенно замер, будто только и ожидая, что вот сейчас его остановят, – я не могу перестать смотреть на тебя и искать твой взгляд. Не отнимай у меня хотя бы этого, прошу. Возможно, Джордж впервые увидел Джона настолько задумчивым и серьезным. Он тяжело выдохнул, опустил взгляд на пальцы, что кольцом сомкнулись вокруг его руки. Потом посмотрел на Джорджа – молча, глубоко. Байрон тут же все понял и одними губами прошептал, что он впредь будет очень осторожен. После этого случая подмигивания и улыбки сошли на нет. Но это не мешало Джорджу смотреть на него: словно ищейка, он пробирался через толпу ребят, которые волнительно обсуждали грядущие экзамены, озвучивали свое желание веселиться и бегать босиком под дождем и все тому подобное, находил среди них белоснежные кудряшки, спадающие на маленький белый лоб, отмечал эту милейшую складочку между чуть нахмуренных бровей, скользил по аккуратному носику и впивался глазами в губы – сочные, слегка розоватые, точно персик. И сколько мыслей посещало Байрона в этот момент: его воображение рисовало Джона древнегреческим юношей, который бегает по зеленым лугам, прячется под кроной развесистого дерева и достает кувшин воды. Капельки стекают по его губам и шее, и вот он уже видит ложбинку на груди, чуть выпирающие косточки ключиц. Перед глазами появляются строки – и Джордж тут же хватает перо, пишет на клочке бумаги о любви. Он пишет о любви, да только сам пока не может понять, что она прочно поселилась в его сердце. Нет, по вечерам думает Джордж, это не любовь. Вот сам Джон – он воплощение любви. Воплощение всего самого прекрасного и невинного, что только может существовать в мире. Он точно в меня влюблен, здесь не может быть сомнений, ведь я вижу его глаза, читаю все, что в них написано. Ему нужно найти в себе силы принять себя, свое существо. А вот что я?.. Разве могу я любить после всего, что пережил? С этими мыслями Джордж засыпал. Но спал он не беспокойным сном! Ему снились поляны цветов, высокие деревья, знойное летнее солнце. Иногда он видел себя путешествующим на корабле вместе со своим верным другом – Хобхаузом. Видел себя пьяным, видел себя счастливым. И всегда, во всех этих невообразимых полетах сознания он видел одного и того же героя – Джона Эдльстона. Как уже было сказано ранее, жизнь двух ребят дала крутой поворот. И ничего страшного не происходило за это время: Мэри не напоминала о себе своими душераздирающими письмами, Майкл Глыба, кажется, не пережил педсовет и был отправлен восвояси, раз его нигде не видно и не слышно; Хобхауз хоть и высказал один раз свое беспокойство, но давить на друга не стал. На самом деле, если говорить про этого персонажа, то он тоже кое-чем занимался: пытался убедить себя, что ничего хорошего в слежке нет, хотя не ясная для него жизнерадостность друга вызывала в нем некие подозрения. Словом, настало время, когда почти весь колледж погрузился в настоящую идиллию. Будто герои Буколик, ребята впитывали в себя с наступившим теплом солнца все ароматы возрождающейся земли. Цветы пылали яркими красками, вокруг кружили бабочки, жужжали пчелы и трудолюбиво перебирались с цветка на цветок. Всем так и хотелось остаться в минимуме одежд, как было в далекой античности, прилечь на траву и приобнять за талию кого-нибудь теплого и такого же счастливого, как они сами. В мире пахло любовью. Именно этого и нужно было дождаться, чтобы увидеть первый шаг Джона. Парни долгое время не оставались наедине друг с другом, и только их «игра в гляделки» служила напоминаем о том, что что-то между ними еще есть и оно не то чтобы не остыло, а только окрепло на расстоянии. И вот настал особый день, когда Джон позволил себе дать слабину. Он тихонько плакал почти целую ночь, пытаясь перетерпеть этот странный жар в груди, и все-таки сказал себе, что такое несчастье, как невозможность последовать за своим сердцем, сейчас для него страшнее адского пламени. Разумеется, такое может подумать только неокрепший молодой человек, впервые столкнувшийся с настоящей страстью. Джон убедил себя в том, что только невинное и совершенно чистое чувство он испытывает по отношению к Джорджу. И если так велено ему свыше, что он должен был ощутить подобное к такому кутежнику, как Джордж, то так тому и быть. Это был день первого экзамена. Байрон готовился к нему очень долго, иногда не спал по ночам, уткнувшись носом в книгу, и выдержал его блестяще. В планах было отправиться к себе, посмотреть, какие пришли письма – может, есть вести от матери – и завалиться спать. Но напротив кабинета стоял Джон, и при виде Джорджа он тут же приобрел цвет созревшей вишенки; мотнул головой, как бы указывая ему идти следом. Сонный, но от того не менее радостный Джордж последовал за хористом. Ребята вышли во двор Невила, который уже застилала сочная травка. Студенты весьма грациозно устроились на ней, весело болтая и листая свои конспекты. Весь колледж жил этим чувством всеобщего праздника – вот сейчас закончатся экзамены, и можно будет домой, к родителям, а там живет и любимая, с которой можно хорошо провести весеннее время. Джон медленно шел впереди, пока Джордж не подошел ближе, чуть задев его плечо. – Куда идем? Джон не сразу ответил. Поглядел напряженно на Байрона, губы сомкнул в тонкую полоску. Видно же по лицу, что никак не может окончить свою внутреннюю борьбу и выбрать победителя. – Я готов все обсудить. Как отрезал. Голос точно стекло, по спине Байрона пробежали россыпи мурашек. Он почувствовал что-то неладное. Ребята вышли на длинную тропу, над которой шептались проснувшиеся после зимы листочки. Они шумели, когда ветер особо сильно раскачивал ветки. В такие моменты голос Джона звучал исключительно очаровательно: он будто был рожден этим чудесным временем года, когда вся природа вокруг просыпается и цветет. – Мне было очень сложно принять это, Джордж, – взглянул мельком, будто хотел убедиться, что Байрон внимательно слушает. – Принять чувство, которое родилось во мне. Из-за тебя. Я пытался побороть его, но оно оказалось намного сильнее. И я решил, что нам нужно… – Постой, – замер, глазами стрельнул в сторону. Под развесистым деревом стояла скамейка, которая так и манила к себе уставшее тело Джорджа. Он кивком указал туда. – Прежде чем ты вынесешь мне смертный приговор, давай присядем. Джон кивнул. Виновато глаза опустил, последовал за ним под тень дерева. Когда ребята сели, вдруг стало звеняще тихо. Даже птицы, которые тревожили перешептывание листьев своими песнями, притихли в ожидании. – Нам нужно быть осторожнее, – продолжал после недолгого молчания Джон. Джордж посмотрел на него непонимающе, с застывшим на лице вопросом. – Я понял, что не хочу быть… без тебя. Птица сорвалась с ветки. С громким пением взвилась в небо. Байрон посмотрел наверх. Лучи солнца просачивались между листьев и падали на его лицо. Губы застыли в блаженной и спокойной улыбке, и всю усталость как рукой сняло. Он посидел так некоторые время, глубоко вдохнул и посмотрел на своего ангела. Тот сидел бледный, смущенный, с трудом переваривающий принятое им решение. Джордж мельком осмотрелся – это уже вошло в привычку – и опустил ладонь рядом с Джоном. Придвинул ее поближе, коснулся пальцем. – Я никому не позволю тебя обижать, – тихо сказал Джордж. Огоньки скромно опущенных глаз вспыхнули под длинными ресницами, Джон улыбнулся. – И никогда не причиню тебе зла. Прошу, не бойся. Джон схватил его за руку. Быстро переплел пальцы, порывисто, будто боялся, что секундное сомнение остановит его. Будто боялся, что Джордж в мгновение исчезнет. – Обещаешь? – глухо спросил он, глядя себе под ноги. – Обещаю. И буду говорить это столько раз, пока ты не поверишь. – Я верю, – поспешил ответить Джон, до боли сжимая руку Джорджа. Тот подумал, что они уже так много раз касались друг друга, иногда вскользь, иногда так же крепко, как сейчас, но каждое касание было не похожим на предыдущее. – Просто… Мы с тобой такие разные, Джордж. – Я знаю. Но что нам мешает? Джон уже хотел было ответить, что ничего не мешает, теперь-то точно, когда он сделал свой выбор! Хотел ответить, но не успел – из кустов выпрыгнули ребята, которые прогуливались по двору и отлынивали от зубрежки. Они громко смеялись и явно были довольны тем, что им удалось напугать двух ребят. Джон молниеносно убрал руку, залился краской и отвел взгляд в сторону. Ребята, что прервали их разговор, были знакомы с Джорджем. Вместе выполняли проект по истории Англии во втором триместре. Джордж сразу их узнал, приветливо улыбнулся и торопливо встал. – Погода хорошая, кому сдалась эта учеба, – один опустил ладонь Байрону на плечо, делая вид, что не замечает его спутника. – Слышал, что недавно твой друг учудил? – Кто? – вопросительно изогнул бровь Джордж. Он старался не отводить глаз от Джона, мысленно упрашивая его не уходить, ведь тому очень хотелось поскорее оставить это ставшее таким людным местечко. – Странно, что ты с ним не ходил, – добавил другой паренек, низенький и кучерявый, с почти черными глазами и милыми ямочками от вечной улыбки. – Пропустил такое шоу! – Он на спор пьяным на подоконник полез, – поспешил продолжать рассказ третий парень, который, в отличие от остальных, заметил Джона, тихо сжавшегося на скамейке. – А ты что, поссорился с ним? Теперь с этим ходишь? – Джон мой новый друг, но с Хобхаузом мы не ссорились, – оправдался по-быстрому Джордж и устало потер лоб. От такого количества информации мысли стали путаться, хотелось вырваться из тесного кружка ребят, схватить Джона за руку и рвануть куда-нибудь подальше, как можно дальше от этой солнечной и весенней суеты. – Ладно, мы пошли! Будьте осторожны с вином в следующий раз! Он по-дружески похлопал кого-то по плечу, развернулся и махнул им рукой, кивком подозвав Джона к себе. Тот с радостью поднялся и рванул следом. – Интересное явление, – прокомментировал удалившуюся парочку кучерявый, солнечно улыбаясь. – Да, и тоже Джон, с ума сойти, – согласился с ним другой. – А вы этого знаете? – В первый раз вижу… – А это не из-за него Джордж в больницу попал? И пока ребята обменивались догадками, Джордж и Джон неторопливо шагали в другую сторону. Они медленно дошли до оранжереи, из нее тянуло свежестью. Отсюда тропинки расходились в разные стороны – одна вела в корпус Джорджа, другая – в корпус Джона. Как будто все в мире так и норовит разъединить их, отправить по разным путям. Вот тебе, говорит жизнь, идти налево, а тебе – направо. Вы можете сходиться сколько угодно, но в итоге вы все равно окажетесь далеко друг от друга. – Чуть не попались, – Джордж тяжело выдохнул, окинув взором оставленное ими местечко. – Никак не угомонятся. Как будто заняться нечем! Он раздраженно взмахнул рукой, приложил ладонь ко лбу и поправил волосы. Только когда негодование быстро его оставило, он взглянул на Джона. Снова белый. Снова похож на призрак. – Что с тобой? – Я так не могу… – торопливо шептал Джон, на глазах все больше и больше замыкаясь в себе. Для Джорджа это было потрясением – нет, не то, что ребята выскочили из кустов и обратили свое внимание! А этот взгляд Джона – взволнованный, тяжелый. – Обо мне будут говорить… Нет, это неправильно, я не могу… – Но ты ведь уже все решил, Джон! – сокрушенно выпалил Байрон, взмахнул руками. Ему было неприятно, что раздражение снова стало закипать где-то в низу живота, медленно подниматься к желудку. – Я пообещал защищать тебя от всех. Я сдержу свое обещание! Не слушай ты их, неужели тебе так важно, что говорят другие? – Прошу, хватит, – Джон отошел в сторону, отвернулся и обхватил себя руками. На него было больно смотреть, и что ему сказать – Джордж просто не знал. Он моментально растерял все слова и понял: страшно. Очень страшно! Как тогда докричаться до Джона, если за какую-то долю секунды он успел построить вокруг себя невидимую стену? – Они же шепчутся сейчас… о нас! – Да мы с тобой – последнее, о чем будут здесь шептаться! – Джордж не сдержался – прикрикнул, как тогда, под лестницей. И напряженно поднятые плечи Джона точно так же дрогнули. – Прости, Джон, прости… Я не хочу, чтобы мое окружение смущало тебя. Прошу, не отворачивайся от меня, ты же видишь, что я хочу... – Нет, – Джон оборвал его тут же, мотнул головой. Повернулся к Джорджу – и тот увидел, как крепко белые пальчики стискивают что-то круглое и блестящее. Тонкая веревочка скрывалась под воротником Джона, где и был все это время таинственный предмет. – Я не могу. Мне нужно… – Еще время? – Байрон шагнул в сторону. Уткнулся лбом в каменную стену и глубоко задумался. Нет, этот парень чудесный. Сложно описать в двух словах, сколько чувств он подарил Байрону. Сколько приятных мыслей, светлый моментов – когда он мог ловить его взгляды, ухитряться прикоснуться. Джордж, несомненно, понимал: их встреча была судьбоносной. Но возиться с ним еще неизвестно сколько – это еще одно мучение, которое Джордж просто не мог переносить. Ждать, надеяться... А если он зря ждет? Зря дает ему время, чтобы молодой хорист смог разобраться в себе, найти силы и приблизиться с тихим "я согласен"? И что вообще значат эти слова? Согласен на что? Нет, он определенно не хотел это терпеть. Точнее, теперь не хотел. Он обернулся к хористу с тем выражением, которое примерил на себя во время встречи с Мэри. Пустое, холодное выражение. Будто все краски, все намеки на чувства были стерты с лица сухой тряпкой. Джордж решил воздвигнуть свою собственную стену. – Как скажешь, – ровно произнес он, поправляя на себе жилетку. Осмотрел носки ботинок, бездумно взглянул на часы и поднял взгляд на Джона. – Сколько тебе нужно. Еще месяц, а может два, три? Год? Приходи ко мне, когда захочешь. В перерывах между учебой и сексом с нежнейшей дамой, которая ну уж точно не будет стесняться моего общества, я обязательно приму и твои чувства! Ты только скажи, когда ты точно будешь уверен в своих словах, чтобы не вселять в меня надежду, а затем так беспощадно забирать ее! – Джордж! – парень вспыхнул до того, что у него загорелись уши. – Ты… Почему ты так говоришь! Я думал, ты поймешь меня! – А я думал, что ты о моих чувствах тоже подумаешь. Холодный. Нет, его голос опалял льдом, так что даже дышать рядом с ним было страшно. Этот голос можно было вдохнуть в легкие и заморозить их. Заморозить сердце изнутри. Джон понял, что уже не может говорить с Джорджем – боль и нестерпимая обида поднялись к горлу, собираясь извергнуться в виде мучительного стона. Он подавил его, этот стон, крепко прижал ладонь к губам и торопливо зашагал прочь. Джордж смотрел ему вслед, пока маленькая фигурка не скрылась в стенах громадного здания. Оно, распахнув свою каменную пасть, будто поглотило несчастную душу крохотного человечка.