Терновый венец

♣ ♣ ♣

Колючий песок тихонько шуршал под ногами, поднимался крохотными вихрями в небо, щекотал шею. Путнику, который устало согнулся на мерно покачивающемся верблюде, пришлось крепко замотать куфию вокруг лица, хотя под нее все равно залетали неприятные гости в виде песчинок. Солнце давно закатилось за горизонт. Восходящий на дюну путник на верблюде был похож на фигурку в театре теней – маленькую, скучную, неживую. Неторопливо шагал он на темно-лиловом полотне, вдалеке закрашенном ярко-розовой краской – там было солнце. Звезды просыпаются. – Что я ищу? – то ли подумал, то ли произнес вслух незнакомец. Верблюд отозвался ему тяжелым, усталым фырканьем. Что я ищу? Куда иду? Звезды радостно прокололи ткань неба своими бриллиантовыми булавками. Наступила ночь. Всю дорогу путник размышлял над мучавшими его вопросами. Они неустанно врывались в его мысли, донимали, терзали. Чтобы хоть немного забыться, путник стал думать о своем доме, который он оставил много лет назад. Прошло ровно сто лет с тех пор, как он ушел из зеленой страны сюда – в эту ужасающую своим вечным одиночеством пустыню. Где песок гадко покалывает кожу и звезды над головой ехидно смеются – им хорошо там, наверху, всем вместе. А путнику плохо, ведь он здесь так одинок, и лишь его верный верблюд тащил с ним его бремя вечного странствования по бескрайним просторам. Путник склонился еще ниже, чтобы погладить и слегка хлопнуть животное по грудине. Тот резко выдохнул, как будто только сейчас обрел способность дышать. Резко выдохнул – и рухнул на песок; его ноги, словно тростиночки, обломались. Верный питомец, тащивший своего хозяина на спине сотню лет, умер на вершине дюны. Путник долго сидел рядом с ним и кричал так, будто ничего ужаснее с ним не могло было произойти. Он не ценил верблюда, когда тот был жив, не осознавал, что, на самом деле, не был одинок? Но ведь теперь – теперь все, конец, только он и этот лукавый глаз-полумесяц, взирающий с высоты, да эта забирающая души адская пустыня. – Зачем ты забрал его! – крикнул путник в небо, поднимая кулак. – Зачем сделал мое проклятие столь невыносимым! Путник, содрав с лица платок, обхватил голову издохшего питомца и прижал ее к себе, чтобы его горькие слезы капали на его золотистую и пыльную шерстку. И там, куда падали его слезы, верблюд стал распадаться на крохотные песчинки – одна за другой, пока все тело не рассыпалось в прах. Путник рыдал, прижимая к груди то, что некогда было его единственным другом, и не замечал, что песок сыпется между пальцев. Лишь он зашуршал, подхваченный ветром, и мужчина, отняв от груди руки, взглянул на них блестящими от слез глазами, похожими на две искрящиеся звезды. На ладонях лежал камень. Сердолик. Поразительной красоты. – Это твое сердце? – прошептал путник и улыбнулся так широко, так счастливо, будто понял что-то очень важное, будто нашел ответ на все свои вопросы. И то ли ветер просвистел в его ушах, то ли ночная тишина так обманула, но последнее, что он услышал в этом месте, было печальное и долгое «да». И Байрон открыл глаза. Он лежал в своей кровати, за окном уже щебетали птички, шаловливо прыгая с ветки на ветку. Джордж вдруг вспомнил, что он дома, и ощущение легкости после такой приятной концовки сна тут же пропало. Стало тяжело, и эта тяжесть потянула его обратно к подушке. Парню пришлось заставить себя спустить с постели ноги и подняться, ведь сегодня его ждет важная встреча, которая решит его судьбу. Джордж подошел к зеркалу и внимательно осмотрел себя, такого уютно утреннего. Слегка розоватые щеки, беспорядок на голове и мутный, печальный взгляд – он видел себя красивым даже сейчас. И никак не мог взять в толк, как это Мэри не видит его таким же, каким он видит себя в зеркале. Может, оно обманывает меня, подумал Джордж и решил, что сегодня он ни за что не даст волю чувствам. Сегодня он – мужчина, который точно знает, чего хочет. Мэри должна увидеть его твердый стержень, а не юношескую чувственность. Поместье Мэри было неподалеку, а встреча назначена на три часа после полудня. Все время ожидания Джордж вел себя крайне холодно: он сухо отвечал на расспросы матери, никак не показывал своего волнения и резко бросил ей, что зайдет к девушке всего на один час, не боле. Затем он собирался покинуть Саутвелл и отправиться обратно в Кембридж. Время тянулось бесконечно долго. Читатель и по своему опыту знает, как порой коварно время: когда ждешь чего-то мучительно-сладкого, оно кровожадно приостанавливает свой бег и тянется так долго, чтобы вы почувствовали, как будто проходят годы. Или, наоборот, если хочешь отодвинуть подальше нежелательное событие, время настойчиво толкает тебя к нему. Но Байрон с успехом выдержал это испытание временем и, нарядившись в свой лучший костюм, напудрив слегка щеки и сделав прелестный завиток на макушке, отправился к ней – к своей первой и мучительной любви. Поместье Мэри всегда выглядело под стать ей: такое же светлое и аккуратное, украшенное цветами и пышными деревьями, которые обнимали дом со всех сторон. Его стены встретили Байрона той же самой белизной и чистотой, какая была и в день их знакомства, и в день их первого признания, в день первого поцелуя… У Байрона защемило в сердце так, что он дернулся и остановился прямо под приветливыми окнами. Все теплые воспоминания, которые связывают его и эту прелестную даму, ожидающую внутри, обернулись для него горьким ядом – вот и слезы подступили к горлу и сжались в плотный комок. Байрон увидел Мэри прелестной семнадцатилетней девушкой в полупрозрачном белоснежном платье с голубыми лентами, она бежит между деревьев, придерживая шляпку, светло улыбается и кричит ему: «Джорджи, догоняй!» И эта проказница прячется за деревом, радостно хохочет; Байрон бежит на этот смех, ищет ее за деревьями и в шутку бранит, что она жульничает, ведь сам Джордж едва может бежать так же быстро – нога, губительное напоминание обо всех его несовершенствах, подводит! И тут Мэри останавливается и чуть не сталкивается с ним лбом, когда Байрон глядит за очередное дерево, заметив ее белоснежный подол. Они широко улыбаются, тяжело дышат и смотрят друг другу в глаза – долго, пронзительно, страстно. Джордж хватает ее ручку и пылко целует в ладонь, затем поднимается выше, прижимается губами к плечу... В этот момент дверь на веранде распахнулась, послышался изумленный вздох. Там стояла Мэри, придерживая дверь и с нескрываемым изумлением взирая на гостя. Не само появление Джорджа так поразило ее, об этом читатель должен знать. Она не ожидала увидеть такого статного мужчину. Байрон чуть склонил голову, снимая шляпу и улыбаясь приветливо и спокойно. – Разрешите войти, миссис Мастерс? Они тихо вошли внутрь. Мэри проводила Байрона в гостевую комнату, где усадила на диван и, как подобает хозяйке, пообещала ровно через минуту вернуться с горячим чаем. Она успела только расставить чашки и принести тарелочки с печеньем. Когда Мэри упорхнула в соседнюю комнату, Байрон тяжело выдохнул. Эта ситуация показалась ему настолько неловкой, что парню вдруг захотелось быстрее все решить и уйти. Червь боли, который до этого постоянно грыз его сердце, неожиданно для Байрона притих; Джордж подумал, что один раз увидеть Мэри, почувствовать ее сладкий запах – этого будет достаточно, чтобы притупить боль и попытаться отпустить раненую любовь. Но вся эта ситуация, ее замужество... Ему было сложно это понять и принять. Было у Мэри такое свойство – одним своим видом вселять в сердце Джорджа чудесное спокойствие. Когда девушка разлила чай и тихонько опустилась в кресло напротив, сложив аккуратно тонкие ручки на коленях, Джордж поднял на нее глаза – именно тогда он смог внимательно ее осмотреть. Мэри глядела с прищуром, несколько печально. Казалось, будто она что-то обдумывает, что-то очень серьезное. Это было видно и по ее нервно вздрагивающим пальцам, и по чуть нахмуренным тонким бровям. Одета она была в простое платье цвета красного вина, корсет плотно обтягивал аппетитно тонкую талию, которую, казалось, можно было обхватить одной рукой. Ее черные блестящие локоны были убраны в строгую прическу, которая будто говорила о том, что детские озорные годы, когда можно было бегать лохматой и босой по двору, прошли. Теперь она настоящая дама, светская принцесса, которой только минуло девятнадцать лет. – Вы не держите слуг? – начал Байрон, чтобы прервать неловкое молчание, воцарившееся между молодыми людьми. Мэри очнулась от своих размышлений и подарила его легкую улыбку. – Я послала ее в город – за новыми лентами для шляпки. Скоро все зазеленеет, цветы распустятся. Случайному слушателю показалось бы, что эти два предложения никак не связаны между собой. Однако Джордж хорошо знал эту черту Мэри: с наступлением нового сезона она старается обновлять гардероб и его цветовую гамму. Байрон, на удивление спокойный, держал себя с почтением и несвойственной ему холодностью. Он взялся за ручку чашки, огладил ее подушечками пальцев и задумчиво прикусил губу, стараясь подобрать нужные слова. – А ваш… муж? – Он на службе. Часто уезжает в город. Скоро я перееду к нему, чтобы мы могли жить вместе, как и подобает женатой паре, – спокойно ответила Мэри. На ее лице ничего не отразилось, ни малейшего намека на какое-либо чувство. Казалось, будто она, как и сам Байрон, старалась держать себя как можно равнодушнее, чтобы ненароком не выдать что-то страшное, неправильное, что таилось в ее душе. – Значит, мы здесь с вами одни, – заключил для себя Джордж и усмехнулся. – Когда ваш муж узнает, будет ли он… – Он не узнает! – вдруг громко выпалила Мэри и залилась густым румянцем. Ее удивительной глубины карие глаза уставились прямо на Джорджа, который все не прекращал нервно поглаживать ручку чашку. – То есть, я хотела сказать… разве должен он злиться, если я приглашу повидаться старого друга… – Два года назад вы не так говорили, – холодно перебил ее Джордж и встретил ее взгляд. Он заметил, что высившаяся над корсетом пышная грудь часто вздымается. – Извините, не стоит напоминать о том, что было. Сейчас мы с вами прекрасно знаем, кто мы друг другу. Мэри прикусила губу и тихонько хмыкнула, будто бы пытаясь подавить в себе болезненный стон. Ее тонкие пальцы сжали темно-бордовую юбку, плечи нервно дернулись – она вся поникла, ее фигура устало склонилась к столу. – Мне очень жаль, Дж… Лорд Байрон… – Не надо, прошу вас, – вновь перебил Джордж, бросив на Мэри пронзительный взгляд. Он прекрасно понимал, каких усилий девушке стоит держать себя в руках и не делать ему больно своими словами. – Мне горестно слышать, как ваши уста произносят столь бездушные слова. Зовите меня Джорджем. И никогда не называйте иначе. Мэри тяжко выдохнула и покорно кивнула. Она не знала, куда ей деваться от этих глаз напротив – притягивающих и в то же время обжигающих. Она то смотрела упорно в ответ, то обводила Джорджа взглядом, изучая все детали его костюма и прически. Ей хотелось навсегда запомнить его таким – красивым молодым человеком, который может быть холоден, как глыба льда, а в следующую минуту горяч, словно знойный летний день. Настоящая стихия, думала она, и все равно впивалась в его глаза взглядом, множество раз упрекая себя за это. – Мы с вами закончим все здесь, – тихо сказал Байрон, отпивая немного чая. Слегка обожгло губы, он поморщился и провел по ним кончиком языка. – И я больше никогда вас не потревожу. – О Джордж, – горестно простонала Мэри и легким облаком спустилась на пол, чтобы встать перед поэтом на колени и тем самым вызвать у него изумленный вздох. – Мэри, что вы такое… Встаньте сейчас же! – попытался ее поднять на ноги Байрон, но девушка схватила его за руки и стала порывисто их целовать. – Простите меня, Джордж! Простите за все, простите… – шептала девушка, орошая его ладони слезами и целуя их, соленые и такие холодные. – Я бы никогда не вышла за этого человека, но родители… Я совсем не люблю его, Джордж! Девушка подняла на него глаза, полные слез. Байрон до того изумился, что у него на секунду остановилось сердце и он забыл, как дышать. Но последние слова Мэри вновь запустили жизнь в организме молодого поэта: его щеки расцвели, стерлась с лица маска безразличия, и в душе – в его вновь загоревшейся мечтами душе! – появилась искра надежды. Однако он дал себе обещание, что не будет поддаваться эмоциям – лишь холодный рассудок. Он опустился на колени рядом с Мэри, обхватил ее хрупкие плечи и прижал девушку к груди. Она припала к нему, закрыла лицо руками. – Прошу вас, успокойтесь, Мэри, дорогая… – шептал ей на ухо Джордж, позволив себе погладить молодую красавицу по волосам, мечтая распутать эту никому не нужную прическу. – Я уже отдана ему, Джордж! – так же горько простонала Мэри, пряча лицо на его плече. – Бог свидетель того, кому я была отдана на брачном ложе. И я уже не могу свернуть обратно… Уйти от него! Где моя гордость, честь! Я не знаю, что делать, Джордж… уже поздно. – Вам нужно успокоиться, – Байрон опустил ладони на ее плечи и мягко отстранил от себя, чтобы посмотреть в глаза. Мысль о том, что Мэри еще любит его, давала ему много сил, чтобы успокоить ее в столь тяжелом несчастье. – Вы не были невинны, когда вступили в этот брак. Вас связывает лишь формальность, а это легко уладить, но послушайте, дорогая Мэри! – Джордж увидел, как в ее почти черных глазах застыли слезы. – Вы только недавно вышли замуж. У вас еще будет время, чтобы полюбить это человека. Больше всего на свете я хочу, чтобы вы были счастливы. Может, это не такой плохой вариант для вас? Мэри подавленно охнула. Ее брови поползли на лоб, пока она осмысливала сказанное Джорджем. – Вы больше не любите меня?.. – Милая Мэри, – Байрон осторожно приобнял девушку за плечи и посадил рядом с собой; взял в руку ее холодную ладонь с тончайшими пальчиками – о, кто мог бы подумать, что он снова будет держать ее, эту невесомую ручку, когда только недавно грезил о ней и не мог спать! – и медленно поднес к губам. В самой глубине души что-то болезненно скрипнуло, вонзилось занозой в сердце. – Я люблю вас больше всех на свете. Вы – мое солнце, мое вдохновение и моя нестерпимая печаль. Когда я получил ваше письмо, я долго не мог отойти от той боли, которую вы причинили мне этой вестью, но потом я стал тщательно обдумывать: чего больше всего на свете я бы хотел для вас? Я вижу вас любящей матерью в большом поместье, которое вы всегда могли бы обустраивать на свой вкус. Множество нарядов, которые вы бы надевали на самые громкие балы. И ваш муж – человек состоятельный, учтивый и светский, с которым вам не было бы стыдно идти под руку по улицам Лондона. А что я могу вам дать? Лишь разочарование! Мне больно это говорить, милая Мэри, ведь я бы больше всего на свете хотел быть именно этим человеком, но я совсем другой. Моя природа другая. Я никогда не буду известен в обществе как человек достойный, никогда не буду иметь достаточно денег, чтобы удовлетворять ваши потребности. Я буду тем, кто причинит вам гораздо больше боли, если соединю свою жизнь с вашей. Мэри сковало льдом. Она не могла пошевелиться, пока Байрон прижимался губами к ее пальцам. – Вот зачем вы приехали… – А вы хотели, чтобы я спас вас? – Байрон поднял на нее глаза, полные невыразимой печали. – Я бы очень хотел, но не могу. – Вы… – Мэри сильно прикусила губу и закрыла лицо второй ладонью. Ее вдруг охватила ужасная усталость – из-за стольких дней переживаний и пустых надежд, из-за пролитых по ночам слез. Она страдала не меньше Джорджа, но его неожиданное решение вовсе выбило из нее дух. Мэри закрыла глаза, чуть нахмурилась. – Вы неумолим в своем решении? – В полной мере, – тихо отозвался Джордж. Они посидели так – он держит ее за руку, она прижимает свободную ладонь к лицу – еще некоторое время. И весь мир вокруг них замер. Ни стрелки часов не нарушали это дивное слияние двух страдающих сердец, ни малейший скрип усталого дома, ни тихое постукивание голых веток о стекла окон. В какой-то момент Мэри словно очнулась от долгого сна – повернулась к нему и, не сказав ни слова, не выразив свое чувство ни одной черточкой на лице, припала к любимому человеку долгим, пылким поцелуем, который совершенно точно можно было понимать как последний. Джордж сжимал ее хрупкую фигуру в объятиях, давая себе волю целовать желанные, любимые губы до тех пор, пока они прочно не отпечатаются в памяти. Чтобы одним холодным вечером, когда уличный мороз лижет стекла окон и в душе становится удручающе одиноко, он смог вспомнить это мгновение, что длилось целую жизнь: ранняя весна, время просыпаться и любить, и этот поцелуй – горькое «прощай» тому, кого он никогда не сможет забыть. Джордж понял, что пора прекратить, когда его рука легла на бедро Мэри и чуть приподняла юбку. Девушка ничуть не сопротивлялась, отдавая всю себя в его поцелуе и дрожа в крепких руках, и это, возможно, послужило сигналом, что он может продолжать. Но Байрон не стал – какими бы глубокими ни были его чувства к прелестной даме, он просто не мог взять ту, что уже не принадлежит ему. Даже ее жалобное «прошу вас» не сломило его твердых намерений. Таким было прощание любящих друг друга сердец. Байрон возвращался домой, размышляя над тем, правильно ли он поступил, хотя до этого у него было достаточно времени, чтобы убедить себя в правильности своего решения. Но тогда перед ним не было рыдающей на коленях Мэри, ее глубоких глаз, похожих на ночное небо. Тогда его не окружал ее цветочный аромат, а под пальцами не было мягких волос. Парень прокрутил все это еще раз и очень удивился, каким равнодушным, оказывается, он может быть к тому, кто еще недавно был для него самым важным в жизни. Это откровение, если его можно так назвать, несколько напугало молодого поэта. Не хочется становится мужчиной, который будет безразличен ко всему – это удел взрослых, которые потеряли свои детские мечты, своими же руками разрушили то, что дарило им счастье. Но нет, Байрон не такой, он не хочет быть таким… Однако это был первый шаг.

♣ ♣ ♣

К вечеру пришло еще одно письмо от Мэри. Джордж собирался его открыть, но в какой-то момент резко передумал это делать. Слишком устал, подумал он, от этой сентиментальности и бесконечных слез. Действительно, если вспомнить, сколько слез ему пришлось пережить за последнее время, становится понятным, почему он почувствовал такую усталость. Человек, свободно пропускающий через себя все возможные эмоции и чувства других людей, рано или поздно падет их жертвой. Байрон решил спрятать письмо в книгу, которую читал еще лежа в больнице. Он взял ее с собой на случай, если мать заставит пожить с ней еще какое-то время. Джордж не исключал этого варианта, который был совершенно нежелателен. Он взял книгу, и из нее вылетел маленький листок. Сначала парень не придал этому особого значения, подумав, что он мог вложить между страниц что угодно в качестве закладки. Однако ему в глаза бросились аккуратно выведенные чернилами буквы, принадлежащие его руке. Байрон поднял листок и прочел слова, от которых его мгновенно бросило в жар. В голове тут же застучал тот самый вопрос, что не так давно мучал его – было ли то во сне, или наяву, он никак не мог вспомнить! Строки, которые точно принадлежат ему, но когда она были написаны?

Есть щечки, чей румянец страстно Любовной негою горит…

Снова и снова Байрон пробегал глазами по словам. Снова и снова слышал, как внутри черепа что-то тяжело стучит, падает вниз – по горлу горьким комком – прямо к сердцу. Джон. В сознании Байрона тут же возникло его лицо. Молодой хорист, который все ждет, когда Джордж покончит со своим прошлым и впустит его в свое настоящее. Он представил, чем мог бы заниматься одинокий малец в это время, и ему отчего-то стало нестерпимо грустно. Мысли в голове Джорджа разрывались на два лагеря: он все не мог осознать, не мог еще принять тот факт, что оставил дорогую сердцу Мэри, как тут сверху напирает образ столь дивного ангела, который, очевидно, питает к нему особые чувства... Эти чувства были совсем новыми для Байрона. По крайней мере, ему так казалось. Он устало опустился в кресло и подпер кулаком тяжелую голову. Вопросы не давали ему покоя, стучали под корой черепа и вызывали головную боль. Страшным откровением стало то, что он почувствовал себя героем своего сна. Он тяжело выдохнул и произнес: – Может ли мальчик полюбить... другого мальчика? Джордж спросил себя, чтобы дать направление своим размышлениям. Щеки чуть загорелись, от усталости клонило в сон, но он все продолжал прокручивать в голове возможные варианты событий, которые, возможно, произойдут в ближайшем будущем. Он видел себя рядом с Джоном Эдльстоном, видел, как робко он протягивает к нему ладонь и касается щеки, как его губы – эти невинные, запретные губы! – тянутся к нему и нетерпеливо шепчут "пожалуйста, Джордж...". И ему ничего не остается сделать, как потянуться ближе и снять с них печать божественного замысла об идеальном мире с идеальными людьми, которым запрещено любить таких же, как они сами. Он шепчет блондину, что это неправильно, что его сердце еще болит по одной девушке. На что тот отвечает таким же жарким шепотом, что ему самому очень страшно, но он ничего не может поделать со своим чувством. А потому резко прижимается к нему и обнимает тонкими руками за шею. Джордж распахнул глаза. Приснилось? Когда он успел задремать? Сердце его бешено стучало, щеки горели, а в голове – каша. Он осмотрелся вокруг, еще раз все обдумал и понял, что надо решать, каким будет следующий шаг по возвращении в Кембридж. Джордж был очень задумчив. Настолько, что весь мир вокруг него исчез. Возвращаясь обратно тем вечером (стоит заметить, что мать не была сильно против, хотя немного давила на жалость своим одиночеством), Байрон подумал, что, если бог в самом деле есть, если он правда направляет людей на путь истинный, то что он тогда хочет, убрав с пути Мэри и поставив на ее место Джона? И все эти сны – Джордж еще раз прокрутил их в голове и понял, что все они связаны. Но если, как думал Джордж, бога в самом деле нет. Что за сила руководит этим театром жизни?