Королевство у моря

Среди иллюзий, Внутри кошмара злых миров Голос простужен, И лишь шептать способен он. Жду, потеплеет, И посветлеют небеса. Солнцем согреет Наши с тобою полюса. В плену вечного сна Так долго находилась душа, Искала, где её сторона. С пути здесь сбился инок… «Deform», «Инок»

      Только дыхание и звук собственных шагов босыми ногами по мраморным плитам. Ещё шаг, ещё. Замерло всё вместе со мной, лишь сердце колотится.       Я стою посередине тёмной купальни, заполненной паром. В ванне, утопленной в полу, плещется, остывая, вода, кажущаяся чёрной. Мне надлежит совершить здесь в одиночестве тщательное священное омовение, и облачиться на выходе в другие одежды. Там меня встретят Охранники, и пути назад уже не будет — прямая галерея, по которой пройду, чтобы принять Посвящение в комнате в конце её.       Сажусь около ванны, нерешительно опускаю в воду кончики пальцев и тут же отдёргиваю — обжигает, Матери постарались на славу: принесли дров, угля, нагрели и натаскали прорву воды. Через узкое запотевшее окно проникает немного холодного света зимнего дня. Подхожу, протираю стекло рукавом и выглядываю наружу.       Окно выходит во внутренний двор Столпа, с плотно утоптанным бронезверями снегом. Сегодня и только ради меня приехал брат Джед. Брат Дмитрий, окормляющий наш Столп, Посвятить меня не может — не положено. Ну и привезти Объединяющую Жертву тоже бы не смог. Сглатываю горечь. Мне неприятно, почти страшно.       По двору расхаживают пять бронезверей, иногда покусывая друг друга или лягаясь. Нанди, бык брата Дмитрия, защищает свои права на территорию. Людей не видно, даже херувимы попрятались в Столп и не катаются на бронезверях наперегонки — мороз лютый.       Скоро и у меня будет первая пара помощников — уже с утра. Брат Джед отдаст своих, тех, которые мне понравятся… после ночи с ними.       Упираюсь лбом в стекло. У брата Джеда все херувимы — парни. Значит, мне придётся… я приму наркотик и вряд ли вспомню несколько часов своей жизни. И не это самое неприятное.       Девушку они привезли. Ну как девушку — девочку, испуганную, маленькую, растрёпанную. Жертву. Ту, через чью плоть и кровь на меня должно снизойти Единение. Всего лишь маленький кусочек мяса, проглотить, забыть, не видеть, что с ней будут творить дальше. Не слышать — не получится. Я сейчас уже могу разобрать сквозь стены и стекло фырканье бронезверей. Зерно перестраивает мой организм, вместо обычных ушей у меня уже веерные, перепончатые, которые приходится сворачивать и прикрывать сверху волосами, а чтобы уснуть — затыкать берушами. Иначе невозможно — каждый шорох, скрип, работа механизмов Столпа — всё слышится слишком громко.       И у меня уже несколько дней болят уголки рта. Значит, скоро поменяется и он, растянувшись в уродливую широкую пасть. Чтобы было удобнее Вещать. И жевать человеческую плоть.       Я не ел уже пару дней, как только узнал, что мне предстоит Посвящение. Нервничаю, почти не сплю. Это казалось каким-то несбыточно-далёким, когда точно у меня день рождения не знали даже Матери и никогда не устраивали мне праздник. Но год кончался, и мне уже точно исполнилось шестнадцать. Или семнадцать. А значит, завтра я проснусь Проповедником.       У меня будет белый доспех, мне подберут бронезверя, и два херувима вызовутся помочь и сопроводить на первое задание.       Буду нести учение Повелителя Звёзд от имени его Пророка, подражая им во всём. Священные тексты и молитвы я выучил наизусть, и знаю десятки их толкований. И ни в одном из них не говорится, что нужно есть плоть невинной маленькой девочки. Но традиции превыше всего, нарушать их нельзя.       Вечереет, небо синеет. Далёкая полоска леса — чёрная зубчатая линия. Столп стоит на руинах старинного города, ближайшее обитаемое селение отсюда в двух часах конного пути. А что, если…       Обхожу купальню по кругу. Выход из неё только один, и он же вход. На лавке аккуратно сложены чистые белые одежды. Мои. В самом тёмном углу — ворох вещей для стирки, мантии Матерей и костюмы учащихся. Тех, кто станут Чистильщиками, Конструкторами, херувимами, или как я, Проповедниками. Или умрут — Зёрна отторгаются, ученики заболевают и умирают, не справляются с нагрузкой, учатся недостаточно старательно — и больше их в коридорах Столпа не встретить. На стене здесь — изморозь, пар сюда не добрался. Мороз крепчает, к утру после оттепели прихватит снег тонкой коркой наста. Будет видно каждый след.       Я не успею добраться до зоны другого Столпа — там моё Зерно обнаружат далеко не сразу. Если бы только у меня был бронезверь и хоть час форы…       Время утекало. Вода в ванной больше не обжигала, но я замер, не решаясь войти. Ворох одежды. Окно. Бронезвери во дворе. Браслет на руке, по которому они меня признают — мне приходилось учиться верховой езде и ремонту. Маленькая, плачущая девочка, босиком стоящая на снегу. Ослепляющий свет коридора. Высокие, взрослые херувимы брата Джеда, в одинаковых гладких масках без ртов. Сотни людей, что будут слушать меня на площади, а я — их. И буду говорить им то, во что сам не верю, хоть звезда на плече и не заживает. А потом, ночью, нашёптывать слугам кто, где и когда что сказал поперёк, засомневался в учении Повелителя Звёзд.       Вода остыла, леденит. Почти полный мрак. В окно снаружи влетает снежинка, и я слышу хруст её тонких лучей.       Стекло звенит оглушающе — но это для меня. Обычные люди услышат только смутный шум. Осколки засыпали пол, на котором я расстелил ткань, несколько застряло в раме, и их приходится вырывать руками. Пару раз обрезаю пальцы, несмотря на то, что обернул их одеждой.       Плечи обдираю, пытаясь протиснуться, и заворачиваюсь в плащи уже во дворе. Не в свои, белоснежные, новый и старый, что выдадут меня тут же. В пропахшие едой, сушёными травами и женским потом плащи Матерей — они темно-серые с синим, не такие приметные.       Снег обжигает холодом ноги — обуви у меня нет. А бронезвери сначала расступаются, но потом Нанди тянет ко мне морду. Ждёт, что я похлопаю его по рогам и как всегда заберу на прогулку — без движения механический бык быстро придёт в негодность, а брат Дмитрий катается на нём очень редко. Ну же, машина, не подведи.       Позволяет запрыгнуть в седло, прижать к шее рядом с упорами браслет, мою связь с электронным мозгом.       «Гони к лесу. Так быстро, как только можешь», — мысленно прошу я зверя. Плана у меня никакого нет, всё, что я знаю — всадника, скачущего по краю леса, заметить будет сложнее. Но только не Охранникам. Если у меня переразвиты, до болезненности, слух и голос, то у них — как раз зрение. И обоняние.       Вжавшись в спину быка, рванувшегося скачками, почуяв почти что свободу, успеваю пожалеть обо всём, что натворил. А вернуться не поздно, согреться — холодный ветер моментально исхлестал меня, засыпал колким снегом, к металлическим бокам резво скачущего бронезверя липли пальцы. До следующего Столпа два дня конного пути. Без еды, воды, в мороз.       И ничего моё бегство не решит — девочку всё равно съедят, растащат в десятки ртов по кусочкам заживо. И вместо меня Столп призовёт другого Проповедника, только что обучать придётся заново. Ровно половина расстояния до леса преодолена, луна выбивает мой силуэт ярко-чёрным пятном на синеватой белизне. Если хоть кто-нибудь, единая живая душа, посмотрит из Столпа в эту сторону — мне несдобровать. Но и как скоро меня хватятся — известно. Как только братьям надоест ждать.       Итак, единственное, что я сейчас, вдыхая леденящий воздух и жмуря слезящиеся глаза, могу выбрать — свою смерть. Лес накрывает меня густой ночью, как будто на самом деле пытается спрятать, помочь. Разворачиваю бронезверя вдоль, по растущей полосе тени — талая вода смерзается, бык пробивает наст. Искры света из-под копыт размазываются в дрожащие круги, я закрываю глаза, обратившись в слух.       Механизмы бронезверя гудят, работая в слаженном ритме, импульсы передаются к шести крепким ногам и обратно, моторы не сбоят, полные энергии — Нанди мог бы дотянуть без подзарядки до границы Столпов. А моё сердце — рвано стучит, дыхание хриплое и сбивчивое. И дрожь до клацанья зубов. Летом я бы смог убежать, была хотя бы возможность. Но не в канун нового года, не в разыгравшуюся не на шутку метель.       Пальцев на ногах уже не чувствую, только то, что боль и холод отмирают всё выше и выше, растворяясь в тряпичной аморфности, что размерный, быстрый бычий бег убаюкивает, ритм его обволакивает. Умереть от холода не страшно. Не больно. Не эффектно. Не героически. Как раз так, как и положено мне — тому, кто не успел ещё совершить ничего. Ни хорошего, ни плохого. Всего лишь несколько волокон мяса на языке — и я бы дарил веру и опору сотням людей. Советовал бы им, разрешал споры, наставлял, как жить во благо самих себя и Столпов. И я чувствую вкус крови на самом деле — обветренные губы потрескались и лопнули. Лицо занемело.       Лес поредел, затем кончился, бык стал немного увязать в сугробах. Как долго он будет скакать, верный моему приказу? Как скоро осознает, что наездник мёртв, а значит, нужно возвращаться в ближайший Столп? Соскользнёт ли моё тело или так и останется заиндевевшим, примёрзшим к седлу?       Холодным было уже само дыхание, намерзающее иглами инея на плаще. Колкими, тающими от красного, которым я пытаюсь сплюнуть. Лёгкие вымерзли, дышать больнее всего. Из-за хрипов в них я не сразу расслышал звуки, которые исходили уже не от меня и не от моего бронезверя, и не от природы вокруг.       Хруст снега. Мерный, неумолимый, всё громче. Означать это может только одно. Погоня.       Обернуться оказывается труднее, чем я ожидал, — так замёрзло тело. Смаргиваю, вглядываюсь в равнину позади. Так и есть. Всадник, один. И судя по тому, как быстро сокращается между нами расстояние, — тоже на бронезвере, лошади. А когда лунные лучи позволяют видеть уже отчётливей, сомнений не остаётся — это Охранник.       Мертвенно-серый плащ за ним хлопает, полоскаясь в метели, как саван. Белая маска бесстрастна, гладкая. Вестник смерти меня нагоняет, я уже различаю блеск его перчаток и линз коня.       Не перестаю командовать «Быстрее». Нанди — бык, тягловый бронезверь, способный и перевозить Проповедника, и быть при этом впряжённым в арбу с херувимами. Но вот опередить бронезверя Охранника, специально созданного для скоростных скачек, не сможет никогда.       А это значит, как бы я ни пригинался к бычьму загривку, отвернувшись, шею захлестнёт аркан. И меня доставят в Столп живьём. Как еретика. Как Жертву. Нет ничего более священного, чем вкусить кровь и плоть нераскаявшегося грешника, сделать частью себя, преобразовать в тело, дух и Проповедь. Так меня учили. И я слушал, внимал, почти не осознавая. Пока девочка на заднем дворе, переступая ножками по снегу, что набивался меж покрасневших пальчиков, не утёрла лицо чумазым кулачком.       За мой поступок стать основным блюдом оргии — не наказание, а почти награда. И после смерти служить Повелителю Звёзд, воплотившись в других. Он учил нас этому, тому, что каждый — часть целого, нужно просто услышать ближнего своего… а поняли мы всё не так, извратили в чудовищную форму.       Не хочу, чтобы меня ставили в пример. Не хочу быть доказательством беспощадности религии. Я ещё жив, ещё мыслю. Имею право выбирать.       Пальцы почти не сжимаются в кулак, но контакт с бронезверем ещё есть. Я командую ему, вложив в этот посыл всё своё отчаяние, развернуться. Бык резко мотает головой и закладывает широкую дугу. Он тоже пострадает, постаравшись защитить меня до последнего — бронезвери не разбирают, на кого нападать, когда надо оберегать хозяина или доверенного всадника.       Конь Охранника сбивается с неумолимого ритма скачки, замедляется. Нанди разворачивается, на мгновение замирает, переключая тягу моторов, чтобы тут же ринуться вперёд. Пригибает голову, выставив длинные острые рога. Охранник поднимает бронезверя почти на дыбы, чтобы успеть отскочить, иначе мой бык пропорет коню бок.       Побег удаётся, а Нанди, пронесясь мимо, тормозит медленно, разворачиваясь на новый вираж. Но в манёвренности, как и в скорости, конь его превосходит, а всадник-Охранник решает не рисковать и не играть со мной в бои зверей — отпускает поводья и вроде бы слегка, словно случайно, легко взмахивает руками.       Только вот я знаю это движение, более того, сам его отрабатывал. Но получалось не столь быстро и точно, живая мишень, будь то птица или мышь, и увернуться успевала. А я — нет. Слышу только свист.       «Два лезвия, — успеваю подумать. — Сразу с двух рук бросил». И тут же меня толкает, в плечо и живот, боль приходит не сразу, как и опрокидывающее чувство падения.       Снег бьёт миллионами частичек в бок, рушась и скрипя, разлетаясь вокруг. Бык несётся прочь, всё ещё надеясь зацепить коня, а я пытаюсь встать, барахтаясь непослушными конечностями.       Щелчок, странно-сухой для влажного воздуха. Это верёвка, что обвила мне шею. Сейчас меня затянут на бронезверя, вырубят, свяжут и депортируют в Столп. Нет и нет. Я жалею, что у меня нет с собой ножа. Единственное, что остаётся — схватиться за лассо и стянуть себе горло сильнее, пытаясь сломать кадык и гортань. Охранник тормозит коня, спешивается, дёргает верёвку раз, другой, но я не отпускаю, несмотря на то, что обдираю пальцы. Снег набивается в нос, я пытаюсь подавиться, забить им рот и горло. Это удаётся — луна и белая маска склонившегося надо мной Охранника размазываются, сливаются вместе и тонут в темноте.