Плохой, хороший, мертвый

Жадно раздирая горизонт и время Знай, я обязательно вернусь © Прости, прощай, привет Порнофильмы       На обратном пути голова перестает болеть.       Под шуршание колес по дорожному полотну голова начинает раскалываться.       Виски, затылок, даже кончики волос — всё сдавили невидимые железные тиски. Словно волной от перемещения ребят задело и его.       Чёрные точки, искры, прыгают по капоту, бьют в лобовое стекло. В ушах воет станционная сирена, та самая. По краям пустой дороги стоят люди. Лица тонут в предрассветном мраке, но узнать их возможно: по одежде, фигуре. Они поворачивают головы, следят за машиной. Они не шевелятся. Пока.       Силы заканчиваются с каждым пройденным метром. Глаза закрываются самостоятельно и нехотя, через силу открываются обратно.       Накатывает понимание, что сознание и контроль над телом опять сдадутся на чужую злую волю. Он вновь окажется слабее. Выключится, врежется во что-то и точно больше не помешает. Зона позаботится, чтобы он не умер и сломал достаточно костей, дабы не создавать лишних движений до нужного часа.       Но вместе с болью поднимается злость, наверное, даже гнев. Они прорастают из руля машины Сергея, отданной ему без капли сомнения, хватают за руки, сжимают запястья, завязывают вены в узлы. Сочувствие к Сорокину, которое сдерживало нужные эмоции и призывало к смирению, посылается к чёрту.       Из непроглядной стены леса появляется пригородное редкое освещение, и в его отблесках фантомы всё ещё не движутся и не отбрасывают тени. По телам идет рябь так, что на скорости кажется, будто они танцуют. С трудом отрывает от них взгляд и переводит на серый асфальт дороги, но фантомы только сильнее кружат свои отравленные радиацией пляски на периферии.       — Ну нет! — Паша сцепляет зубы, сжимает руль до побелевших костяшек. Почти сливается с ним. — На хуй пошёл! Слышишь? Иди на хуй!       Открывает окно, хватает ртом звенящий дождливый воздух. Только бы добраться домой. Там Сергей. А в Сергея хочется верить больше, чем в любого из богов. Непроизвольно вспоминается кольцо на пальце Марины Васильевны, на котором тонкой гравировкой вывели когда-то очень давно «Спаси и сохрани». Эту надпись она всегда аккуратно поворачивает к ладони, чтобы никто не видел, а кольцо упорно носит и тычет им Петру Сергеевичу в нос на каждый его укорительный вздох.       Но сейчас надеяться хочется только на Сергея, который может и спасти, и сохранить.       У них есть шанс на счастливый финал.       На охуительно счастливый, пока никому не известный финал.       У Сорокина — нет.       Ни черта у него нет, и не будет. Сила Зоны у Паши, и ему её контролировать.       Чёрные искры на лобовом сбиваются в туман, настолько плотный, что виднеются уже кусочки прошлого, случившегося завтра и после-после завтра. На губах оседает вкус сорокаградусного самогона. Немного возвращает в реальность, укрепляет сцепку с телом. Вкус поцелуя, привидевшегося так давно. Паша усмехается сквозь боль, напряжённые мышцы дёргают за ниточки онемевшие губы.       Он, когда увидел этот поцелуй в одном из своих снов, настолько реальный, что в его сонность поверить просто не получалось, долго на Сергея смотреть не мог, казалось, новый уровень бреда и галлюцинаций. А когда посмотрел… Тогда, в полумраке ночной комнаты, разбуженный после очередного «кошмара» его тяжёлой рукой, понял. Потому что и Сергей на него всё это время тоже не смотрел. Можно жить в одной комнате, можно даже разговаривать и вместе бессмысленно втыкать в телевизор, и ни разу не пересечься взглядами.       Паша соврал, когда сказал, что видения шли вразнобой. Нет, Паша из будущего, что стал Зоной, показывал это самое будущее своих воспоминаний с доскональной чёткостью. И чувства свои, похеренные радиационным разложением, тоже отдал на всякий случай.       А Сергей… Сергей — пропал безусловно.       Как бы не решилось: вернись Паша в своё время, сдохни, да хоть и выживи. Сергей — пропал насовсем. А вместе с ним пропал и Паша.       Чувствует, как бежит по венам заражённая кровь. Жмёт на газ. Понимает, если хоть немного ослабит контроль или желание жить — не вернётся он больше домой. Потому что Сорокинская радиация прекрасно поняла, что от неё хотят избавиться, как программа, которая нашла ошибку, или дикий зверь, почуявший опасность.       Фантомы на обочине бегут за машиной, бросаются под колеса. Паша давит их без сомнения — он больше не будет торговаться, не будет менять свою жизнь на жизнь Сергея. Потому что так жить он, дурак, отказался, хоть Паша до сих пор считает, что без него Костенко было бы в разы лучше и проще существовать. Но непринятая жертва получилась напрасной.       Пока засыпал на своём матрасе, просыпаться во снах казалось странным. А проснуться однажды всё в том же сне-будущем на груди Сергея и пойти на крышу Аниного дома договариваться с Зоной — вдвойне. Потом, когда сам стал постепенно приходить к этому жертвенному решению, начал осознавать всю важность подобных снов. И считать кошмарами перестал.       Только Сергею всё никак не получалось объяснить, что орать навзрыд заставляет уже не просто взрыв на станции и не собственная гипотетическая кончина, а только его отчаявшееся лицо на той одинокой дороге, маячившее перед глазами даже после пробуждения. Поэтому вытирал слезы, втирал Костенко что-то про смерти людей и сам в это ни разу не верил, а Сергей обещал защищать. И становилось от этого только страшнее.       Въезжает обратно в Припять, фонари здесь чаще и ярче, ожидают включенными долгого осеннего рассвета. Фантомы, собаки бешеные, остаются за городской чертой, отчего-то дальше не суются. Только в ушах шумит угрожающий шёпот тысячи призрачных голосов. По пешеходным дорожкам идут не унывающие от мерзкой погоды припятчане на свои весёлые и не очень работы, а в воздухе висят почти наступивший декабрь и скорый Новый год.       Хочется, чтобы Сергей уже вернулся, поговорив сам с собой, и ждал дома с готовым планом отступления без потерь. Потому что Паша очень заебался думать, как победить.       Нет, не так.       Очень хочется, чтобы он просто был дома. Как угодно: с планом или без, просто чтобы был.       На минимальной скорости доползает до подъезда. Глаза кажутся чужими и видеть отказываются. Нащупывает ручку, открывает дверь и вываливается в холодный воздух родного восемьдесят пятого года. Кто-то успевает подхватить за плечи, спасти от встречи с землёй. Волоком тащит на лавку, зовёт. Паша пытается открыть глаза, хоть они и открыты, разлепить несомкнутые веки.       Чужие пальцы удерживают тело от падения, кто-то что-то говорит, но Паша не может ответить, только опускает голову ближе к земле. Хочет лбом ткнуться в холодный асфальт — получается в чье-то тёплое плечо.       — Паш, — разбирает, наконец, столь знакомый голос. — Паш… ка.       — Черепашка, — отзывается он второй раз за прошедшие сутки.       Сергей ждал его у подъезда. Неужели действительно боялся, что Паша какими-то неведомыми путями исчезнет вместе с ребятами? Даже если бы и мог, никогда бы так не поступил.       — Плохо?       Кивает в ответ.       «Плохо».       Он не зовёт в больницу, понимает.       — Домой? Ляжешь.       Кивает.       Помогают подняться те же самые стальные руки, тащат за собой по ступеням наверх. Даром, что предпоследний подкрышный этаж, сил у этих рук достаточно.       Как только переступает порог квартиры, всё же сползает на пол, лбом прижимается к линолеуму, накрывает затылок руками. Тишины, темноты нужно немного. Но очень нужно. Хочет попросить не включать свет, но Сергей прекрасно понимает и без слов — наловчился уже на его припадки. Просто существует рядом.       Паша покачивается вперёд-назад, старается не думать ни о чём. В венах кипит чужая ненависть, чужое зло, которые теперь не отпустят. Выдана отмашка к уничтожению.       Главное, чтобы до Сергея не добрались. На него влияния меньше, всё-таки он не носитель этой заразы, но есть. И со временем только укрепится, потому что он слишком долго находился с вирусом в одном помещении.       В носу оседает запах духов от одежды Сергея, и Паша хватается за него, чтобы не потеряться в стерильной обморочной темноте. Держится, держится, держится.       Тело колотит дрожь, и тёплый, спокойный аромат перекрывает волна такой тошнотворной гнили, что пустое нутро чуть не выворачивает наизнанку. Не за что больше цепляться.       В ушах шумит селевой поток. За ним не слышит себя, то ли плачет, то ли орёт, то ли молча скрипит зубами.       Кожа пузырится, сходит с костей как труха обойная. Это кажется, кажется, кажется, уговаривает он сам себя.       Только боль не кажется.       Через невыносимый стук, словно ледяным градом по стеклу, доносится чей-то голос, пытается расслышать, ухватиться за него вновь. Слова действительно получается разобрать.       Они — идиоты, раз решили бороться с силами, превосходящими даже время и пространство. Уроки физики прогулены и забыты, а на них рассказывалось много полезного. Например то, что у людей нет органа чувств, который мог бы распознать радиационные частички. А раз ты, Пашка-дурачок, даже ощутить её в воздухе не можешь, как ты с ней бороться-то собрался? С кулаками или пулями бросаться будешь на то, чего никогда в жизни не увидишь?       Пережить боль возможно, только если ослабить контроль, сдаться. И ничего плохого не произойдёт. Всё встанет на свои правильные места. Да.       Нет.       Паша слабо усмехается куда-то в пол. В навязанных, отчаявшихся мыслях наконец нашлась ошибка. Он-то хоть и Пашка-дурачок, только вот чуйку эту проклятую давно приобрёл.       Чужие слова замирают, сбились со своих накатанных рельс. Больше не шумит и не шепчет. Вонь пропадает так же резко, как и появилась. Кожа приклеивается обратно.       Когда чуть отпускает, глазами наконец получается смотреть. Приподнимает голову, встречается взглядом с перепуганным и охуевшим за сегодня ещё больше Сергеем.       — Ты кричал, — говорит он. Ну хоть по потолку не бегал.       На улице рассвело, и бледное солнце даже дотянулось до вечного сумрака коридора, разбило пополам клубившуюся вокруг черноту, отогнало к потолку, прибило к полу. Отразилось в светло-зелёных глазах напротив.       Паша пытается улыбнуться, вместе с губами дергаются и веки, и крылья носа. Один сплошной нервный тик. Приподнимает дрожащую ладонь, накрывает сжатые в кулак пальцы Сергея. Тот сразу расслабляется, цепляет своими крючками его. Переплетает ржавое негнущееся, получается сцепка настолько неправильная, что не распустится больше никогда.       Фантомы выходят из стен, смотрят тупыми глазами через противогазные стекла. Они все — в жёсткой серой резине, облепляющей нематериальные черепа. С интересом оленя, выскочившего на трассу под колёса фуры, замирают, изучают.       Паша глотает саднящие на языке проклятия. Хотят наблюдать? Пожалуйста.       С трудом поднимается на ноги, сведённые судорогами, увлекая за собой Сергея. Ведёт на кухню.       По нормальному, спокойному никогда не получится, а значит, не стоит пытаться.       Да и как это — нормально? Как в обычных межчеловеческих отношениях: аккуратно ухаживая, водя на свидания в кино и рестораны, совершая мелкие бытовые подвиги ради партнёра? Такие, оценить которые, можно сразу, как помытую посуду, а не только в другой версии самих себя. Где бы такое могло случиться?       Будь Паша обычным человеком, живущим обычную жизнь, без подставных документов, знания дорог, что появятся лишь через много лет, и с полсотни пуль, пропущенных по касательной, пересеклись бы их пути с Сергеем по-нормальному? А если бы пересеклись, что-то вообще смогло получиться?       Если примерять время Сергея на Пашу с рождения, то за подобные мысли в сторону доблестного офицера, его бы уже ёбнули где-то за углом. А мысли, подозревает Паша, читать в их шестом управлении научены многие. Допустить Сергея не офицера почти невозможно: без взгляда насквозь, усмешки, в которой и власть, и сломанная давно собственная воля, без доступа к человеческим душам и жизням. И, наверное, с любым другим Сергеем: фарцовщиком, врачом, таксистом, да кем угодно, но не кгб-шником было бы гораздо легче. Обычному Паше с обычным Сергеем.       Если примерять время Паши на Сергея, настоящих проблем бы не случилось вовсе. Там за это не сажают, из партии не выгоняют, и жить можно почти открыто. Ну Леха с Настей понасмешничали бы, как с погранцом, да он и сам бы посмеялся, что вот так угораздило.       Только это не так и так не будет.       И всё же… В какой-то одной из сотни тысяч вселенных они были бы счастливее?       К чертям.       Впечатывает спиной в столешницу, у которой всего несколько часов назад пытались отвоевать себе кусочек спокойного будущего, прижимает ладонь к его щеке. Заглядывает в расширенные зрачки, медленно опуская руку ему на шею. Притягивает к себе и в свете фар оленьих глаз целует. Без смущённых вопросов и робких предложений. К чертям. Они связаны, затянуты друг другом собственноручно сплетёнными канатами. Сергей сначала цепенеет, не отвечает, Паша прижимается сильнее. Губы задевают зубы, раскрываются шире под слепым напором. На языке оседает вкус чужих слов: «Спасибо». Тепло волной накрывает с головой. «Что вернулся, что наконец-то выполнил своё обещание». Через тридцать полупрожитых лет.       Сергей расцепляет руки, обнимает за талию, прижимает к себе, и кажется, что по его щекам текут слёзы. Что-то во всех временных линиях неизбежно.       Боль отступает. И Паша цепляется за это мгновение, потому что больше впервые за долгое время не хочется ничего. Ни бежать, ни спорить, ни просить. Просто целовать.       Паша пытается улыбнуться, только не позволяют онемевшие губы. Раствориться бы полностью в мягких настойчивых касаниях, потерять сознание в руках того, кто обязательно поймает. Но всё же делает последнее усилие, последнее движение. А затем боль возвращается. Сначала — справа. Затем — слева. В нос бьёт тягучее солёное железо.       Сергей отстраняется, неверяще смотрит на нож в его руках, который всё это время брошенный лежал на столе. И, наверное, Сергей охотнее поверил бы, что это нож по желанию Зоны вскрыл Паше вены на запястьях, чем в его причастность. Но кровь течет по собственному желанию, скатывается каплями на пол. Костенко открывает рот, чтобы спросить, наверное, какого хера он творит, машинально хватает его за разрезанную левую руку, пальцами зажимает рану. Паша поднимает красное лезвие в свободной правой и чертит уже по вене Сергея. Не вдоль, поперек. Как и себе.       Оглядывается, фантомов больше нет, и сознанию наконец разрешается отключиться.

***

      «В случае чрезвычайной ситуации сначала помогаем себе, затем остальным» — тоже слова преподавателя с первого курса. Примитивно. Понятно. Не всегда выполнимо.       Потому что у него одно вскрытое запястье, а у Паши — два.       И будь на месте Паши кто-либо другой, он бы обязательно это правило вспомнил и даже выполнил. Потому что Сергей логичен и не сентиментален, прекрасно понимает, что одну руку перебинтовать гораздо быстрее. А если он ёбнется в обморок, то уже ни себе, ни ему не поможет.       Но Вершинин падает ему в руки, и Сергей, конечно, ловит, усаживает на пол, прислоняет к стене. Рискует спасать его первым. Красное заливает пол. Разводы остаются на одежде, на коже, на себе и на Паше. Только боль совсем не чувствуется. Несколько пулевых и с десяток колото-ножевых давно притупили физические ощущения, а сейчас ещё и адреналин разгулялся.       Он уже даже не задается вопросом, что, собственно, происходит. Осознал, что когда Паша творит какую-то нелогичную дичь, надо просто помогать. Потому что в мире для баланса должны существовать идиоты, вечно лезущие на рожон, и идиоты, вечно их защищающие.       Разрезанная кожа чешется, в глазах мутнеет, начинает вести в сторону. Сжимает зубы, левой, нераненой рукой достает аптечку. Понимает, что Вершинин предательски точно попал по вене не ведущей руки.       В праворучном мире Союза левши не приветствуются, а раньше вовсе считались патологией. И Сергей с примотанной к стулу левой со школьной скамьи научился жить правой. Стрелять действительно проще — гильзы в лицо не летят. Но дома всегда использует настоящую основную руку, а не выученную. Может, назло учителям, Союзу, да и всем правшам.       Жгутом, найденным в аптечке, затягивает ему одну руку, пока заливает вторую перекисью. Заматывает бинт.       Медбрат из него так себе. Он знает нормативы оказания первой помощи, только с исполнением всегда возникают сложности. Но оценивать сейчас некому.       Паша, зараза, постоянно вовремя теряет сознание.       Впервые ещё весной, на ступеньках отдела милиции так громко рухнул, что многие прохожие начали на них оглядываться, будто Сергей его застрелил прям там на месте. Хотя и мог бы. Потом поглядывали, когда в тачку упаковывал, ну и соседи, конечно, все глаза проглядели, пока тащил домой.       Он долго ещё стоял над ним, изучал серьезное спящее лицо. Пытался с собой договориться, уговориться, что это ёбанный бред, и надо было его не домой притаскивать, а ментам сдавать, чтобы те определили в больничку для душевнобольных. Когда назвавшийся Павлом Вершининым проснулся, с собой так и не договорился.       Потом — в лесу. Там хоть тащить никуда не пришлось. Только охранять от волков, бандитов, кабанов и собственных мыслей-опасений.       А главное, каждый раз, когда Сергей хотел что-то важное сказать.       Первый — что не причинит вреда и поможет. Потому что если бы там, на ступеньках, пообещал, больше бы не сомневался.       Второй — просто поблагодарить.       Сейчас… Вот сейчас ничего не хотелось, блять, говорить.       В глазах от кровопотери темнеет, но выключаться нельзя. Перекись шипит на собственной коже белой пеной, стекает на колени. Пробует сжать пальцы в кулак, рука нервно дёргается, но всё же подчиняется, значит, мышцы и сухожилия не повреждены. Несколько минут заторможено наблюдает за плавающей в воздухе пылью, подсвеченной редким блестящим солнцем. Мотает бинт, когда чуть успокаивается.       Волоком по полу тащит Пашу на диван. Сгружает на край и сам падает на живот к стене рядом с ним. Утыкается лицом в подушку, пытаясь спрятаться от уже по-зимнему ярких лучей. Подёрнутое поволокой сознание отъезжает недалеко, в мутные утренние сны.       Во снах всё хорошо. Во снах — много крови, что бурной речкой течёт под городскими мостовыми. Дети веселятся, ныряют в неё с парапетов, и никто не видит странного. Старики ловят красную рыбу. Незнакомая семья просит сфоткать их плёнкой на её фоне.       Всё хорошо.       И кажется, что почти сразу же из снов кто-то выдёргивает, трясёт за плечо. Приоткрывает веки, пытается сонными глазами рассмотреть бледного Вершинина совсем близко, переводит взгляд на его забинтованную руку у себя на плече. Сквозь белое пятнами проступила кровь, но для условий полевой медицины совсем немного.       — Живой, — выдыхает Паша. — А то мне показалось, что ты не дышишь.       Сергей переворачивается на спину, приподнимается на локтях, здоровой рукой отвешивает слабый подзатыльник.       — Я, блять, с тобой поседею, Вершинин. Ты думаешь, это я из-за радиации полысел в будущем? Нихуя, Вершинин, это из-за тебя.       Паша виновато улыбается, а по стенам прыгают всполохи удивительно тёплого заката.       — Так надо было.       — И нах… — Сергей обратно прикрывает веки, морщится, — зачем?       Паша откидывается на подушку, трёт запястье. Кожа горит, наверное. У него тоже.       — Кровь заражена радиацией. Я решил, что если её слить, поможет. — Сергей смотрит на него как на идиота. — На обратном пути приступ накрыл, думал, точно отъеду. Потом вспомнил, что при лучевой болезни часто кровь переливали. Хоть немного, но влияние ослабло. Меньше крови — меньше силы. Да не смотри ты на меня так, я не самоубийца.       Когда-то он уже это слышал.       — А меня вскрыть решил, чтобы одному нескучно было?       Паша сводит брови на переносице, садится, упирая локти в колени, смотрит на него серьёзно.       — Ты тоже заражён. Мне я из будущего показал, тебя Зона не выпустит из зоны скоро.       — Мы с тобой вроде не клялись на крови, чтобы я заразился. — Сергей скользит взглядом по его бледному лицу, оценивает потери, но зависает в проступившей под глазами черноте.       — Это же не ВИЧ, чтобы через телесные жидкости передаваться, — усмехается Паша, накидывая на плечи одеяло. — Или вы ещё о таком заболевании не знаете?       Понимает: Паша переводит тему, о боли, крови и радиации больше нет сил разговаривать, и криво усмехается. Значит, поможет перевести.       — А зачем нам знать? — Сергей иронично поднимает бровь, вспоминает тон, которым обычно доклады на партсобраниях рассказывает: — Это болезнь Запада. А в Союзе ни проституток, ни наркоманов, ни гомосексуалистов нет. В безопасности, получается.       — Получается так, — смеется Паша. И от этого простого смеха сжимаются за грудной клеткой лёгкие, не дают вдохнуть. Всю прошедшую проклятую ночь только и хотелось этого — самого обычного его смеха.       — Многие, правда, не знают. Нам рассказывали на курсах по получению разведданных.       — Почему именно там?       Сергей ещё раз криво усмехается:       — Потому что иногда информацию приходится всеми правдами и неправдами добывать и у западных проституток, и наркоманов, и гомосексуалов. Надо знать, как и от чего защищаться.       Паша неверяще ведет подбородком в сторону.       — Страшные вы люди. Стой, а ты тоже… таким образом информацию доставал?       Сергей улыбается, вспоминается один из выпускных экзаменов. То, о чем нельзя никому рассказывать, то, что давно умерло внутри за неимением памяти. И почему-то колыхнувшееся при первом взгляде на Пашу. Он, кажется, даже понимает себя бандита из самой первой не сложившейся ветки времени, догадывается, почему тот застрелил всех, кроме него. И совсем не из-за того, что именно у Паши был прибор. Прибор вполне можно выдернуть из окоченевших рук.       Паша немым укором забывшейся памяти в каждой временной линии вне законов логики и физики появлялся там, где точно никак не мог.       — У нас тут западных маргиналов немного, — пожимает плечами. — Пока в Москве служил, было дело.       Паша размыкает пересохшие губы, но не находит, что сказать. Доходит до него на каком-то ином уровне восприятия это просто сказанное «было дело».       Сергей приподнимается, подаётся к нему, опускает руки на плечи, заваливает на спину. Смотрит на него сверху вниз. Ткань одеяла под ладонями натягивается, не дает двигаться. Поймал.       На бледном лице не отражается и капли испуга.       Паша сам дал ему зелёный свет.       Хуй теперь этот светофор переключишь.       — Я тебе потом как-нибудь побольше об этом расскажу, — Сергей щурится, наклоняется вперёд. — Да?       И если Паша спросит, действительно, расскажет, выдаст себя с потрохами, печенью и сердцем. Во всём признается. Как влюблённый первоклассник, разболтавший все свои секреты.       — Обязательно, — Паша улыбается. — Я тебе тоже много чего интересного о своих бывших расскажу.       Сергей старается сделать максимально невозмутимый вид, пока Паша выбирается из-под одеяла и приподнимается на локтях. Лица у них оказываются в паре сантиметров друг от друга.       — Тебя от них тридцать лет отделяет, не страшно, — говорит Сергей медленно, и всё же переводит взгляд ниже, на губы.       Паша открывает рот и сразу закрывает, не решается высказаться, но гадко ухмыляется.       — Да говори уже, — понимает Сергей.       — Они — да, а вот Соня медсестра переедет в соседний подъезд в следующем месяце, кажется. Ну, та, от которой у тебя крышу снесло.       В ответ Сергей морщит нос, но улыбается.       — Я ей наркоту подброшу, не переедет.       — Что-то мне подсказывает, что ты не шутишь.       — Конечно, — кивает Сергей.       — Конечно, шутишь, или конечно, не шутишь? — Сергей только пожимает плечами, приближается так, что почти сталкиваются носами, а Паша поднимает руки и сгребает в объятия. Прижимается носом к шее. Сергей обнимает в ответ и теряет равновесие, падает обратно на диван, не выпуская Пашу.       И в повисшей тишине слышат, как на этаже выше Марина Васильевна поёт современные хиты народной эстрады у себя в квартире. Пугачевский айсберг в третий раз сменяется желанием посмотреть отвыкшим глазом на балтийскую волну, а потом ещё громче звучит мат в сторону какого-то паршивца.       — Ваську что ли?       — Не, такие словосочетания отправляются только в сторону Сергеича, — Сергей прислушивается. — Рубль ставлю, варенье у неё сожрал.       Паша не успевает ответить, тяжёлая дверь над ними хлопает, а Марина Васильевна продолжает чихвостить паршивца за сожранное малиновое.       «Заболеешь зимой, не приходи! Даже если помирать будешь, не приходи!» — ругается она ещё долго.       А Сергей всё не отпускает Пашу из кольца рук, следит за тлеющим на обоях вечером, и больше не надо ничего.       — Тебе, правда, лучше? — спрашивает он, прижимается лбом к его ключице.       — Да, — отзывается Паша. Чувствует, что до апреля точно отпустило, радиационные силы закончились, вместо них появились настоящие собственные. — У нас теперь вагон времени.       Целый вагон времени жить и одинаковые шрамы на запястьях.       Внутри просыпается что-то совсем лёгкое и совсем не отдающее тошнотворным отчаянием.       Что-то от чего хочется просыпаться по утрам.