hide yourself

От людей тошнит. От взглядов лицемерных, которых полон мир. И их улыбки натянутые, а за ними разлагается правда. Ее не скажут. Ее проглотят, как горькую таблетку. Ту, что бесполезна для безнадежно больного. Не спасет, не поможет, лучше не сделает. Лучше не станет. Таблетка за таблеткой внутри все сгнивает и распространяет трупный запах, застревающий в глотке не высказанными вслух словами. И все молчат, все улыбаются и давятся, сдерживая кашель из того, что хочется сказать. Так и задыхаются. Изображают, играют роли, данные им ебаным обществом. И всем все нравится, все довольны. Все так хотят. Они лучшие актеры первого плана в своих уродливых, обезображенных ложью жизнях. Всем бы раздать награды за непревзойденную игру. Так вжились в роли, что позабыли истину, не различая ее за пределами своих масок. А что внутри? Нет, не пустота. Внутри — все. Там истинная сущность, которой стыдятся, которую подавляют изо дня в день, приговаривая: «заткнись, слова тебе не давали, не лезь, не показывай себя, ты этим меня опозоришь». Бессовестная истина. Куда ты лезешь? Утопай во лжи, выбраться тебе нельзя. Закрыли глаза. Ничего не видят, хотя и слышат прекрасно. Тупые мрази кричат, надрывая глотки. Типа в толпу, но нет. В ебаную пустоту, потому что всем на твою правду похуй. Ври, прячься, тогда услышат то, что хотят услышать. Тогда примут, как своего, одобрят. Теперь ты их, теперь ты такой же, как и они. Кусок дерьма в толстой оболочке из лжи. И маска твоя шикарная, отполированная до блеска. Но ты никому, подумают еще, что лесть. А ведь она и есть. Шепот со стороны. Хихиканье ублюдков. Только вот… спрячь себя. Или ждет тебя погибель. Честные люди тонут в дерьме незаслуженно, не будь таким. Ты с ними или ты конченный изгой. Ведь тогда твое любимое общество тебя не примет. Но сегодня маски срываются. Чонгук сплевывает на мокрый после дождя асфальт густую кровавую слюну и стирает сбитыми костяшками кровь, хлынувшую из носа. Ублюдок четко целился, не промазал. В голову ебашит намешанное пойло, заменяет кровь и воду. Восемьдесят процентов чистого спирта внутри, как горючее. Пульс бешено стучит в висках. Взгляд горящий красным пламенем, почти сумасшедший. Он подрывается с места и налетает на крупного мужика снова, сбивая с ног и валя на грязную заблеванную землю. Югем — лучший друг и компаньон во всех ебаных начинаниях, — тоже не стоит на месте. Он нападает на другого урода и пиздит, как вне себя. И правда вне себя, его душа покинула тело, как только белый порошок проник в организм. Его сейчас ничто не остановит. Пока хруст не услышит, пока кровь чужую не почувствует, пока криками не насладится. Не тормознет. Псих конченный. Они с Чонгуком друг друга стоят. Югем зубы стиснул и вбивает носок тяжелого берца в бок лежащего на земле, точно по ребрам попадая. Много им не надо, еще пару ударов, и хрустнут под силой. Болезненные стоны и хрипы ласкают слух, но этого мало. Мало, блять. Чонгук седлает своего врага сегодняшней ночи и вбивает в его ублюдскую рожу свой крепко сжатый кулак. Долгожданный хруст носа под разрывающимися костяшками, как самый лучший кайф на свете. Рядом с ним стоят только секс и курево. Чонгуку уже и похуй, за что он его пиздит, и, может, не стоит так усердствовать, но какая к черту разница? Каждый новый удар освобождает его от дерьма, скопившегося внутри за долгую неделю, пока пар не мог выпустить как следует. Главное, чтоб ублюдок не сдох. Сегодня Чонгук в более здравом уме, нежели один говнюк, лишившийся тормозов. Гук хоть и соображает, но сладкое чувство жжения на костяшках так не хочется прекращать. А дерьма слишком много. Оно, блять, травит душу. А от нее вообще что-то осталось? Все гнилью пропахло, разложением. Чонгук с детства так живет. Не привыкать, но и привыкнуть невозможно. Не хотелось бы. Но разве ебучая жизнь выбор дает? Она харкает тебе в лицо и приказывает терпеть. Чонгук вбивает последний смачный удар в чужую ущербную харю и стряхивает с кулака кровь. Своя, чужая, все смешалось. На заблеванном асфальте в свете единственного тусклого фонаря поблескивают капли гнилой кровушки, растекшейся лужицей. В такие закоулки света много не поступает, а то живущие там черти разбегутся. Чон наклоняется к едва находящемуся в сознании мужику и рычит, брызжа слюной:  — Я угандошу тебя, если еще раз рыпнешься в мою сторону. Уебкам своим тоже скажи, а то пизда вам всем в следующий раз. Плюнув в грязную рожу ублюдка, Чонгук поднимается на ноги и натягивает на голову капюшон. Югем напоследок бьет другого мужика в живот носком ботинка. Тот болезненно застонал и скрутился на земле в позе эмбриона в попытке защитить себя. Вот только уже проебался.  — Пошли, — махнул Чонгук, сунув в зубы сигарету и делая затяжку. — Ебаный в рот, кроссы засрал, — хмыкает он, бросив взгляд на свою белоснежную обувь, на которой остались капли чужой крови.  — Осторожнее, чувак, — ухмыляется Югем, сунув руки в карманы косухи и легкой походкой удовлетворенного человека двинувшись за другом. — Мамочка увидит и в угол поставит за плохое поведение. Чонгук на это хмыкает и отворачивается вперед. А Югем правду говорит. Мамочке это не понравится. Позади остается грязный, исписанный граффити закоулок. Фонарей здесь больше нет. Дальше — мрак. Чонгук растворяется в нем, а единственный источник света — тлеющая сига. Рядом Югем плетется походкой вразвалочку. Оба пьяные, безумные, как бешеные псы, готовые наброситься на любого, кто им попадется. На улице никого. Крысы попрятались по своим норкам.

🎭

Засратый клуб на окраине встречает двух заблудших рыцарей громкими битами, от которых мозги всмятку; едким запахом перегара и дешевых сигарет. Где-то там еще и парфюм затерялся, но на это уже всем похуй. Чонгук скидывает с головы капюшон и ерошит темно-каштановые волосы ладонью, внимательным, насколько это возможно в нетрезвом состоянии, взглядом оглядывая сходящую с ума толпу в поисках знакомых лиц, которым тут быть противопоказано. По таким дырам только и остается таскаться, лишь бы не напороться на рожи из университета. Но Чонгук уверен, в этом днище его знакомые точно обитать не станут. Не тот контингент. Это Югем как пятно на идеально чистой рубашке, исключение из правил. Он — особенный, он посвященный в то, о чем никто другой больше не знает. Жизнь у Югема охуенная, он маски ебал, никто его и осуждать не станет. Бабла у Чона хватает на лучшие клубы столицы, но вход туда запрещен. Увидят, осудят, доложат тем, кто носит безупречные маски, пряча за ними грязь. Приятелям, которых даже так назвать можно с натяжкой; родителям, а еще хуже — ему. Тому, кто такой жизненный образ, который Чонгук ведет по ночам, не приемлет. Он ангел во плоти, и ему надо соответствовать. Чонгук правда пытается. Пока что успешно. Но у всего есть предел.  — Я хочу выпить, — сообщает Югем, увидев кого-то в толпе и пьяно улыбнувшись. Вот у него-то как раз в этой мусорке знакомых хоть отбавляй. Чонгук хлопнул его по плечу и подтолкнул в сторону барной стойки. Пусть друг отрывается. Жизнь, как в последний раз. Что может быть лучше? Влажные горячие тела трутся друг о друга, повышая градус возбуждения. В глазах туман, а может, обычный сигаретный дым. От огней прожекторов дым этот то алый, то синий, то фиолетовый. Свет скользит по толпе, двигающейся в такт тяжелым и громким битам. Все живут, как в последний день, оставив маски при входе в клуб. Тут все обнажены друг перед другом, и всем это нравится. Сказанные слова — чистейшая правда без примесей. Удовольствие самое настоящее, а желание ничем не подделать, его не спрятать. Сегодня все друг для друга открыты и полностью доступны. И неважно, что утром все вернется на свои (нихуя не на свои) места. Этот момент растянется на бесконечность. Чонгук прикрыл глаза и чуть откинул голову. Тело двигается в плавном размеренном ритме, как будто плывет по приятным прохладным волнам, и в голове абсолютная пустота. Всю дурь он из себя извлек, опустошив оболочку, что как будто для собирания дерьма была создана природой. В руке бутылка какого-то пойла, от которого глотка в огне, как и все тело. Пожар внутри, но тушить его не хочется. Пусть очистит, пусть освободит. На губах Чона легкая расслабленная улыбка, на них горький привкус сигарет и спирта. Так выглядит правда, ничем не скрытая сущность. Так выглядит кайф. Чонгук с ним расставаться не намерен. Он его продлевает, вновь присасываясь к горлышку бутылки и делая несколько глотков обжигающей жидкости. Голова, как карусель, реальность медленно смазывается, и так даже лучше. Чонгук чувствует, как сзади кто-то телом прижимается плотно, горячим дыханием обдавая затылок, а руки заводит вперед, скользя пальцами по широкой груди Чона. Гук ухмыляется и резко разворачивается, прежде чем чужие губы успевают коснуться его кожи на шее. Перед ним стоит стройный блондин с пухловатыми розовыми губами и родинкой прямо под левым глазом. В больших глазах напротив явное, кричащее желание, которое он охотно готов разделить с Чонгуком. Тут похуй, кто с кем, главное, чтобы хорошо было обоим. А у Чонгука сейчас помутнение рассудка, почти выпитая в одиночку бутылка, как масло в огонь. Держать себя нет смысла и какого-либо желания. Чонгук вжимает парня в себя, держа за талию свободной рукой, и вгрызается в манящие пухлые губы без капли нежности. Одна только жажда, которую срочно нужно утолить. Блондин, охотно отвечающий на грубые поцелуи, думает точно так же. Громкая музыка в туалете звучит приглушенно. Тут тусклый свет, а лучше бы было темно. Чонгук не любит лиц, потому что все не то, все другое. Ему одно нужно, а оно на вершине, недосягаемое. О нем ему только мечтать, закрыв глаза. Он грубо вталкивает парня в свободную кабинку и входит следом, заперев скрипучую дверцу, исписанную сверху донизу всякими надписями. Блондин пьяно хихикает и призывно лижет губы, закрадывается пальцами под толстовку Гука, оглаживая подтянутый торс, каждый выделяющийся кубик очерчивая, поднимаясь выше, к груди. Губами он касается крепкой шеи, ведет кончиком языка по солоноватой, чуть влажной коже и целует. Он уже собирается обнажить зубки, оставить свой след, как знак о покорении очередной вершины, но Чонгук рывком его отлепляет от себя, сжав пальцами его лицо и со вспыхнувшей в глазах дикостью рыча в приоткрытые губы:  — Никаких засосов, сука. Моя мамочка будет недовольна, — сухо ухмыляется он и хватает руку слегка растерявшегося парня. В голосе Гука столько яда, что кожу разъедает одним лишь звуком. И не было бы так хуево, не будь это чертовой правдой, ненавистной Чону. — Хочешь что-то пометить — вот, — он прижимает ладонь блондина к своему уже вставшему члену через ткань спортивных штанов и пускает едкую усмешку. Тот не медлит, сразу же опускаясь перед Чонгуком на колени. Чон с пьяным упоением сверху вниз наблюдает за тем, как парень с блядскими губами приспускает ему спортивки с белыми полосками по бокам и жадно тянется пальцами к боксерам, под которыми член уже в полной готовности. Смазливое личико хоть и не то, но дело свое все равно сделало. Блондин, на чье имя Чону абсолютно похуй, впивается пальцами в накачанные бедра и заглатывает твердый, увитый вздувшимися венами член, вырывая из губ Чонгука хриплый тягучий стон. Языком работает как надо, ловко скользя по всей длине, рассасывая с причмокиванием, чуть цепляя зубками, но так, чтобы приятнее сделать. Чонгук сжимает золотистые пряди в кулаке и толкается вперед, вгоняя член в самую глотку парня. Тот не теряется, не кашляет. Видимо, ему к такому не привыкать. Из уголков обхватывающих член губ стекает слюна, растянувшись как ниточка и падая на грязную плитку. Чонгук дергает блондина на себя и учащает толчки, заполняя собой горячий влажный рот, с удовольствием его принимающий. Его великодушно принимают. Доведя себя до высшей точки, Чонгук вынимает член и рывком поднимает парня на ноги, грубо развернув и вжав грудью в стенку кабинки. Джинсы блондина соскальзывают с бедер, оказываясь на щиколотках вместе с трусами. Чонгук раскатывает по члену презерватив и, сплюнув себе на ладонь, смазывает по всей длине. В готовности этой бляди сомневаться не приходится. Блондин призывно виляет оттопыренной назад попкой и сразу же получает свое. Громкий протяжный стон заглушает музыку, льющуюся снаружи. Чонгук впивается пальцами в молочные бедра парня и без лишних церемоний начинает вбиваться в податливое тело, ища скорейшей разрядки. Еще один способ себя освободить от грязи — другой грязью себя обмазать, втрахивая хуй знает кого в туалете какого-то задрипанного клуба. Ночью все дозволено, ночью правил нет. Это единственное время, когда Чонгук живет, делает это по-настоящему, а не существует, как красивая картинка на обложке книги с хуевым содержанием. Такая реальность ему по вкусу. Ему правда по вкусу, но раскрывать ее запрещено. Какая, блять, жалость. Чонгук не успевает выйти из туалета, удовлетворив одну из своих потребностей, как слышит в толпе крики. Люди суетятся, столпившись вокруг представления, устроенного Югемом, агрессивность которого с каждой новой рюмкой лишь возрастает. Чонгук даже не удивлен происходящему. Он сразу же расталкивает любопытно глазеющих людей и пробирается к гуще событий. Его друг ритмично вбивает чью-то рожу в пол, брызжа слюной и смотря диким огненным взглядом хищника, готового разорвать соперника. Чонгук бы и рад поглядеть на то, что будет дальше, но дальше будет смерть для бедолаги, который, Чон уверен, сам нарвался. Югем хоть и нестабильный, но первым без причины точно не полезет. Его спровоцировали. Гук подрывается к другу и хватает за плечи, оттаскивая от еле живого ублюдка, отхаркивающегося кровью себе на грудь и деревянный пол. Югем рычит и кроет Чонгука матом, требует, чтобы тот его отпустил, но Чон не слушает. Проходили, и не раз. Они выходят на улицу, прохладный воздух которой сразу же проникает под одежду, соперничая с жаром тел, пуская по разгоряченной коже мурашки. Югем тяжело дышит и мнет руки, испачканные в крови, поглядывая на двери клуба с острым желанием вернуться и добить. Чонгук сплевывает на асфальт и тянет Кима за рукав куртки прочь, от греха подальше. Не сдержится же, если вернется. А за решеткой оказаться никому из них нельзя.  — Ну и какого хуя это было? — спрашивает Чон, вновь закуривая и делясь сигаретой с Югемом. Поможет хоть немного успокоить напряженные нервы. — Что этот гандон сказал тебе?  — Он назвал мою Розиту шлюхой, — рычит Югем, стряхивая пепел и делая затяжку. Горящий взгляд бегает, ни на чем не концентрируется. Внутри у него пожар, а погасить его может только время. Чонгук хмыкает и натягивает на голову капюшон.  — Не надо было тебя останавливать, — говорит он, ухмыльнувшись и закинув руку на плечо Югема. Звук шагов эхом разносится по безлюдной улице, отпугивая притаившихся чертей.

🎭

Они вваливаются в обшарпанную квартирку Югема, где их встречает его девушка с рыжими кучерявыми волосами. Она стоит в дверном проеме, ведущем в комнату, чуть заспанная, с усталым взглядом, сложив руки на груди и наблюдая за двумя обдолбанными парнями с непроницаемым выражением лица. На девушке лишь топ и короткие шортики для сна.  — Принимай своего рыцаря, Розита, — хрипло смеется Югем, пытаясь стянуть с себя ботинки. Он кряхтит, пытается носком одной ноги зацепить пятку другой, наклониться не решается, иначе грохнется прямо на пол, и с концами до самого утра. Девушка вздыхает и подходит к нему, чуть пихнув ладонью в крепкую грудь и присев перед ним на корточки. Югем, расплывшись в довольной улыбке, прислонился спиной к стене. — Господи, какая же ты у меня заботливая, — пьяно тянет Югем, наблюдая за тем, как Розита помогает ему разуться. Ким тянется ладонью к ее волосам и ерошит их, путаясь пальцами в мягких кудрях. Он любит так делать, находя в этом особенное для себя успокоение. — И чем я тебя заслужил только…  — Хороший вопрос, — хмыкает девушка, зыркнув на Югема строгим взглядом больших ореховых глаз. — Аптечку надо пополнить, Гем, — вздыхает она, поднявшись и аккуратно касаясь ладонью руки своего мужчины, боясь сделать больно. Руки его избитые в мясо, живого места практически нет. Ей югемовы вечные разборки не сдались, и так проблем в жизни по горло, но любит, чертовски любит, и от этого никуда не денется. — И ты туда же, Чонгук, — с недовольством и вселенской усталостью говорит она, взглянув на Чона, с усердием стягивающего с себя кроссовки. Тот лишь пожимает плечами.  — Вредная девочка, — ухмыляется Югем, сбросив с себя косуху прямо на пол и рывком подхватывая Розиту на руки. Та пискнула от неожиданности и сразу же обвила руками татуированную шею Югема. — Пойдем, я постараюсь вымолить у тебя прощение, — томно шепчет он в губы своей девочки и уходит с ценной ношей на руках в комнату. — До утра нас нет, — бросает он Чонгуку и захлопывает дверь. Гук, слабо соображая, не расслышал, что там в ответ говорила Розита, но дальше последовал скрип кровати в их спальне. У Югема в жизни правил нет. И пусть он не живет в хоромах, не водит свою любимую в дорогие рестораны, он наслаждается жизнью по-другому, находя в ней прелести с другой точки зрения. Он достиг нирваны, точно зная, что ему в этом мире нужно и как в нем выживать. Универ бросил на предпоследнем курсе, поняв, что это образование ему много не даст. Иначе чужие ожидания оправдывать придется до конца дней. А вот так живется охуенно. И никто ему ничего не запрещает, никто не осуждает, не плюется ядом, окидывая презрительным взглядом. Югем сам по себе, один на один с миром, который таких, как он, пытается вытеснить из системы, как ошибку. Но этот черт держится на плаву, легко балансирует, вертя на хую законы фальшивок. Все, что для жизни ему необходимо, он имеет. Но самое ценное — самому себе принадлежит. А по улицам свободно ходит без всяких масок, и Чонгуку пытается вдолбить в голову, что средь бела дня выйти в том же прикиде, что и ночью, не страшно. Не надо бояться. Страх — тоже маска. Жалкая, позорная. Чонгук стягивает с себя толстовку и плетется в ванную. Холодный свет лампы режет привыкшие к мраку глаза. Чон жмурится, на ощупь ищет раковину и включает холодную воду, подставляя под струю зудящие от побоев руки. Больно, блять. Когда алкогольная пелена начинает рассеиваться, то ебаная боль возвращается в двойной мере. Голова хоть и перестает кружиться, но лучше нихуя не становится. Чонгук открывает покрасневшие глаза и встречается со своим отражением в зеркале, по центру которого пошла трещина, деля лицо парня на две части. Там взгляд черных как ночное небо глаз дикий, с разгулявшимися бесами, которым скоро на отбой. В уголке губ запекшаяся кровь, на скуле расцветающий космосом синяк, с которым резко контрастирует кожа, словно ставшая на пару тонов бледнее. Чонгук смотрит на себя исподлобья, долго стоит, как будто вечность. Взгляд этот днем бывает другой. И весь он вообще не тот. Сейчас — настоящий, как и должно быть. Умытый в дерьме порочных ночей, но все равно такой, как надо. Похуй, что весь в крови собственной, похуй, что в морду дали пару раз за вечер. Отомстил же. Чонгук сам себе принадлежит этой ночью. Обнаженный со всех сторон, заебавшийся так, что хочется вены вскрыть к хуям. Но нельзя, так думать грех. За такое уважать не будут. Сдохнуть надо по-другому. С честью, чтобы гроб блестящий облили кислотными от фальши слезами. К хуям оно все. Вода в раковине становится красной от крови чужой вперемешку со своей. Чонгук сплевывает и проверяет на целостность зубы, с прищуром смотря на свое отражение в зеркале. Все на месте. Умыв лицо холодной водой, Чонгук наспех и совсем неумело забинтовывает костяшки, разнося по тесной ванной болезненное шипение. Иногда Розита помогает, смотря с укором, но ничего не говорит, молча делая свое дело. Она почти как Югем. Она все понимает. В гостиной Чона ждет старый и потертый, дырявый от сигарет диван, на котором приходится ночевать иногда, когда до дома дойти бывает слишком проблемно. А в таком виде туда идти — вообще самоубийство. Чонгуку не до сна. Он скидывает с рюкзака, что еще после учебы оставил у Югема, пару книг и тетради на стол, за которым они обычно едят. В тесной кухне места для него не нашлось. Чонгук подтаскивает стол к дивану и садится, включив еле работающий доисторический светильник, хуй знает откуда притащенный Югемом в квартиру. За тонкой стеной слышатся приглушенные стоны Розиты. Чонгуку к этому не привыкать. Эти двое, как кролики. Никак не могут друг другом насладиться, насытиться. Смущению места нет. Не в этом доме. Кровать в соседней комнате бьется спинкой о стенку и постепенно начинает капать Гуку на нервы. Остатки ночи его ждут не такие сладкие, как было в начале, еще вечером наступившим. Приближающаяся реальность лежит перед ним на столе приговором. Чонгук тяжело вздыхает и открывает книгу на нужной странице, тетрадь перед собой аккуратно кладет и садится писать сраный конспект. Как бы там ни было, а задания необходимо выполнять. Один из лучших студентов факультета не может подорвать свою репутацию и скатиться вниз. У маски Чонгука есть обязанности, и сопротивление тут бесполезно. От него ждут лучших результатов, а иначе в чем смысл? Подводить нельзя, иначе обзовут сбоем в системе. Но себя уже давным-давно подвел.  — Ебитесь, блять, тише, — громко просит Чонгук, бросив на стену, за которой не прекращаются стоны, выжигающий взгляд, и опустив его обратно в книгу. В зубах уже тлеет сигарета, не дающая напряжению завладеть разумом. Только бы на страницы библиотечной книги пепел не осыпался. Тише не станет. Как будто эти кролики ебучие его послушают, а он и знает, что нет. Чонгук принимается писать конспекты, едва не ломая крепко сжатую в сбитых пальцах ручку, царапающую слова в тетради. Нога нервно дергается, а зубы покусывают фильтр сигареты. Как же он все это ненавидит, как презирает. Как заебался казаться правильным. Утром снова десять масок будет, одну на каждого. Утром от фальши, что непременно будет сыпаться со всех сторон, надо будет укрыться внутри себя, чтобы не пострадать от атаки, не заразиться. Не стать таким же. Вот только уже такой же. А против системы смеет идти только по ночам, как последний трус. Думает, что это протест, но нет. Это жалкий писк крысы из норы. Его никто не услышит. Чонгук носит маску, как и каждый существующий. Сам все прекрасно понимает, но на сопротивление духу не находит. Унизительно для самого себя. И после бешеной ночи он заново полирует эту свою маску, начищая до блеска, чтобы никто не усомнился в ее идеальности. Готов для предков, для преподов, готов для друзей, которые лишь на словах. Для него готов. Для особенного мальчика. Ради этого Чонгук без раздумий сотрет себя в порошок, но будет ему лучшим. Идеальным. Для него Чонгук хавает вранье ложками. Давится, кашляет, но продолжает жрать, потому что ему это нравится в первую очередь. Потому что всем, кто Чонгука окружает, это пиздецки нравится. Прежде, чем выходить на улицу, спрячь себя.