hide yourself

Жизнь каждый день заставляет нас сталкиваться с кучей дерьма. Но не всегда мы можем дать отпор, вовремя прикрыться, чтобы не получить по роже. Не всегда имеем силы, возможности. Право. Наши руки бывают связаны, и причем добровольно. Укрыться нечем, спрятаться не за что. У нас есть только маски. Наше спасение и наша погибель в них. Кому-то легче так, а кому-то — это просто пытка. Мы — рабы, и в рабстве мы у самих себя. А кто примет плату за свободу? Мы сами. Но не все решаются. Не всем хватит духу подняться с колен и объявить о своем существовании, протянуть мешок с самым ценным и заполучить свободу. Некоторым просто не хватает этого «самого ценного», кого-то и так все устраивает. Рабство — контроль, порядок и предписанная наперед жизнь, к которой лишь один большой спойлер — смерть. Но для кого это новость? Всем одна дорога, только пути подхода к ней разные. Душа рвется наружу, мысли вертятся на кончике языка, хочется кричать, рвать и метать, но уже поздно. Утро наступило. Поэтому… Спрячь себя. Чонгуку удается поспать от силы два часа. Кажется, словно на две секунды прикрыл глаза. За окном уже серое утро встречает неприятной прохладой, пробирающейся внутрь и подобно змее ползущей по полу к дивану, на котором лежит Чон, прикрывшись тонким одеялом. Открытые участки кожи покрываются мурашками, а бусинки сосков твердеют от лижущего холодного воздуха. Чонгуку так не хочется выныривать из пучины сна, встречать новый день, полный очередной порции лжи, что добродушно дарит жизнь. Пока глаз не открыл, находишься в своем маленьком уютном мире, во мраке и покое, но время, как вода, утекает сквозь пальцы. Чонгук разлепляет глаза с таким трудом, как будто веки кто-то склеил, пока он спал. И вот она, серая реальность, заполоненная различными масками. На кухне тихонько жужжит холодильник, из-за приоткрытого окна доносится шум пробуждающегося города и лай бродячих собак. Чонгук вымученно морщится и поднимается, почесав затылок и потянувшись к лежащим на ручке дивана часам. Половина восьмого утра. Торопиться незачем, времени до первой пары еще достаточно. Вот только уснуть уже не получится. Груз нового дня уже успел свалиться на плечи Чона и не отпустит до самого вечера. Каждый новый день — испытание на стойкость, игра на выживание. И каждый раз думаешь, что все, сейчас точно придет конец, но стоически выдерживаешь, сам с себя охуевая. Фитиль еще не подожгли, грань не перешли. Жить можно. И так у Чонгука всегда. Он натягивает спортивки и плетется на кухню, едва волоча свое полумертвое тело, жаждущее только покоя и сна. Его сейчас способен воскресить только свежесваренный горячий кофе. Входя в маленькую кухоньку, Чонгук никак не ожидает увидеть Югема, стоящего у окна с чашкой кофе в одной руке и с сигаретой в пальцах другой. Ким задумчиво смотрит куда-то вдаль с легким прищуром, от которого в уголках глаз собираются морщинки. Он тоже в одних только синих потертых джинсах с дранными коленями, которые даже застегнуть не соизволил. Ремень так и болтается, издавая тихий лязг от малейшего движения. Тело у Югема крепкое, крупное, усыпанное разными, никак друг с другом не связанными татуировками, а по центру, на груди расположился портрет Розиты, которым Ким гордится больше всего, хвастаясь, что так Рози всегда с ним. Чонгуку не понять. Такой любви, как у этих двоих, кажется, он больше никогда не встретит.  — Ты чего так рано? — низким и хриплым ото сна голосом заговаривает Чон, сразу же прочищая горло и принимаясь готовить себе кофе. Югем поворачивает к другу голову и отпивает свой клубящийся паром напиток. — Розита спит еще?  — Да, я ее вымотал, — ухмыляется Ким, толкнув язык за щеку и вспоминая насыщенную ночь. — Мне надо кое с кем встретиться, вот и пришлось встать с петухами вместе, — хмыкает он, облизнув кофейные губы. — Если хочешь, подкину тебя до универа, — предлагает Югем и, заметив, как брови Чонгука начинают сводиться на переносице, быстро добавляет: — Не боись, не буду я там светиться, за углом тормозну. Никто и не спалит. Чонгук берет свою кружку с кофе и встает напротив Югема, прислонившись голым плечом к холодному стеклу окна. Друг без лишних слов протягивает ему свою сигу, которую тот благодарно принимает, сразу же присасываясь губами к фильтру и делая спасительную затяжку, от которой дым приятно греет легкие. Так бы каждое утро, каждый день. А не так, чтобы приходилось пачку сигарет на дне рюкзака меж книгами прятать, словно там что-то похуже находится. Не поймут. Осудят. Повезло же Чонгуку в дохуя правильном обществе родиться. Даже смешно. И Югема, как какую-то страшную тайну, приходится прятать, чтобы не возникало лишних вопросов. Ким выглядит, как настоящий плохой парень, о которых предупреждают мамочки. С такими не ведись, они дурно влияют. Это плохая компания. Только Югем не плохо влияет, а на истинный путь направляет, но кому какая, к черту, разница? Ведь если выглядит не так, как обычная серая масса, значит, опасен.  — Заебало меня это конченное место, — хмыкает Гук, выпуская густой дым вверх и передавая сигарету обратно Югему. Тот сухо ухмыляется и зажимает фильтр в зубах, смотря на тухлую рожу друга. Эти маски его убьют. Когда есть сопротивление, тогда и боль сильнее в сотни раз. — Скорее бы закончить и съебаться подальше.  — Думаешь, предки дадут тебе это сделать? — Югем стряхивает пепел в пепельницу на подоконнике, до отказа заполненную бычками. — Пока ты будешь пай-мальчиком, нихуя у тебя не выйдет, друг мой. Взбунтуйся, большой ведь уже, — подмигивает он и делает затяжку.  — И кем я стану, если все брошу? — Чонгук отпивает кофе и отводит хмурый взгляд на окно. На такого вот свободного от всего и открытого миру Югема смотреть тяжко. Так же хочется, но не можется. — Перспектива дурью торговать по углам меня не вдохновляет. Если влезу, обратной дороги не будет. Разве что в канаве какой-нибудь по кусочкам.  — Перспектива, бла-бла-бла, — отмахивается Югем, закатывая глаза. — Какие мы, блять, слова в универе учим. Я торгую, и что? Хуево мне живется? Живой еще, и бабла хватает. На это не смотри, — говорит он, обведя пальцами с зажатой в них сигой обшарпанную кухоньку. — Сам знаешь, почему шиковать не могу. Главное, что Розита ни в чем не нуждается, — Ким замолкает, бросив на Чонгука недовольный взгляд и делая новую затяжку. Тот тоже молчит, задумчиво кусая губу и обдумывая слова Югема. Перед старшим Чонгук как будто провинившийся детсадовец выглядит. Выпустив сизый дым, Ким продолжает: — Ты загнешься так, и в этом виноват будешь только сам, Чонгук-а. Система пытается тебя нагнуть, а ты не даешься, но продолжаешь находиться в ее руках и позволять делать с собой, что вздумается. Ты либо отдайся полностью, либо вылезай из-под нее уже и выбирай любую другую дорогу, пойдя по которой, будешь по-настоящему свободным человеком. Чонгук опускает взгляд на кружку с кофе, ловя в небольших волнах, расползающихся к белым стенкам, свое искаженное отражение. Югем прав. Он снова, черт его дери, во всем прав, но что это дает? От его слов Чонгуку еще хуевее. Хочется сказать в ответ: «тебе не понять, ты не был на моем месте», но Югем был, еще как был. И в отличие от Чона он разбил стеклянную клетку, выбрался вопреки всему, что пыталось его удержать. Уж у него поучиться стоит, но от каждого такого разговора Чонгук все больше противится. Качает головой то ли отрицательно, то ли обреченно, в ответ лишь тихо вздыхает:  — Я знаю, Югем-а. Но не все так просто…  — То, что ты творишь по ночам — не свобода, а только ее жалкая иллюзия. Если ты думаешь, что сможешь так до конца жизни разрываться, то очень ошибаешься. Я же сказал, ты так быстрее сдохнешь, чем от криминала, в который боишься окунуться. В крайнем случае, свихнешься, долбанным психом станешь, — хмыкает Югем, глотнув кофе и делая последнюю затяжку почти докуренной до фильтра сигареты.  — Я нормальный, — с нотками возмущения отзывается Чонгук, бросив на друга хмурый взгляд. Уж что, а адекватность — единственное, что еще остается у Чонгука целым и невредимым.  — Это пока, — хохотнул Ким, покачав головой.  — Просто, блять, закроем эту тему, — вздыхает Гук, отлепляясь от окна. Этот разговор, как горох о стену. Только настроение засирает, а итога никакого. — Пойду повторю лекцию, — бормочет он, выходя из кухни вместе со своим кофе. Пьяный Югем Чону нравится куда больше. На трезвую голову он становится слишком занудным, хоть и верные вещи говорит. Принять их все никак не может. Духу не хватает. С собой бороться тяжелее всего.  — Ебаный задрот, — бросает ему вслед Югем, хрипло посмеиваясь. В ответ ему из-за угла маячит средний палец Чонгука.

🎭

Чонгук жмется грудью к широкой спине Югема, обтянутой черной кожей косухи. Встречный ветер треплет волосы и даже ресницы. Громкий рык югемова харли дэвидсона заглушает любые звуки вокруг. Машины мимо проносятся беззвучными улитками, еле ползущими по длинной дороге. Резвый мотоцикл разгоняется и плавно петляет между ними, уносясь далеко вперед. Чонгук прикрывает глаза и поднимает голову, позволяя порыву ветра обласкать лицо, зарыться в каштановые волосы и спутать до невообразимого гнезда. Он закрадывается под толстовку Чона и пробегается по коже, даря приятную прохладу. Сейчас бы руки раскинуть, глубже втянуть воздух, податься вверх и упорхнуть куда-нибудь подальше от этой тошнотворной обыденности. Поездка на мотоцикле, как еще одно особое удовольствие. Чонгук мысленно радуется, что не пришлось трястись в душном и забитом до отказа автобусе. Иногда он берет харли Югема, чтобы вечерком прокатиться по городу, поразмышлять под ровный гул мотоцикла, смотря вдаль, где последние лучики солнца касаются земли, медленно исчезая за горизонтом. Чувство свободы, как говорит Югем, и вправду иллюзорное, но такое прекрасное в своей непродолжительности, в своей быстротечности. Так оно даже слаще и приятнее. Его хочется растянуть на подольше, но вариант только один. К нему Чонгук никак не осмелится сделать шаг. Реальность сдерживает, как может, в своих цепких и болезненных объятиях. Маску так легко не отодрать от лица, она буквально приросла к нему. Все, что есть у Чонгука — вот такие короткие, но насыщенные моменты, хоть немного дающие почувствовать себя живым. Настоящим. Харли с рыком тормозит у обочины неподалеку от университета, плюясь выхлопными газами. Югем не глушит двигатель, но стягивает с себя черный глянцевый шлем, поблескивающий на выползающем из-за туч солнце. Чонгук слезает с мотоцикла и поправляет пальцами растрепавшиеся на ветру волосы.  — Когда свидимся? — спрашивает Югем, изогнув бровь.  — Не знаю, на мне проект висит, надо уже посидеть над ним, — Гук пожимает плечами и цепляется пальцами за лямку рюкзака. — Я наберу, как освобожусь.  — Ладно, — Югем улыбается уголками губ и подмигивает. — Держись там, не дай себя схавать лживым крысам.  — А ты не сдохни в канаве на окраине города, — ухмыляется Чонгук, слегка пихнув Кима кулаком в плечо.  — Не надейся, меня ждет лучшее будущее, — хохотнул Югем, шутливо потирая плечо. — И тебя тоже, если освободишься.  — Да, конечно, вали уже, — Чон с легкой улыбкой на губах махнул другу и развернулся, поправив рюкзак на плече и двинувшись в сторону университета.

🎭

Сунув руки в глубокие карманы толстовки, чтобы не светить сбитыми в кровь руками, Чонгук идет по коридору универа, скользя задумчивым взглядом по знакомым и незнакомым лицам, встречающимся на пути. Первым он кивает и, вместо дикого желания послать глубоко и надолго, растягивает губы в дружелюбной улыбке. Конечно, пиздецки рад вас всех видеть, дорогие лицемеры. Некоторые долго засматриваются на красочное лицо Чонгука, с которым он посмел явиться в универ, а когда он проходит мимо, то начинают шептаться, уверенные, что один из лучших студентов факультета этого не услышит. Или не узнает. Тут людям жизненно необходимо кого-то обсуждать и строить ложные предположения, которые распространяются по универу со скоростью звука. На чужих лицах удивление, которое те даже скрыть не пытаются. Как же так? Чон Чонгук, всегда идеально выглядящий, в котором невозможно найти хоть один изъян, вдруг похож на побитую собаку. У некоторых в глазах застывает неверие. Хорошо, что рядом оказывается тот, с кем можно пошептаться об этом. Чонгук сам виноват. Больше всего на свете он жалеет о том, что задал противоположный себе самому образ, когда впервые ступил на территорию универа в далеком первом курсе. После школы он мечтал его разрушить, обещая самому себе, что сможет начать с чистого листа в университете, но нихуя не вышло. Давно отработанную до совершенства маску не смог расколоть, так с ней и оставшись. Образ прилежного и доброго мальчика, который никогда никому не отказывает, ведет здоровый образ жизни и ни в какие проблемы не влезает. Все, кажется, хорошо, разве грех жаловаться? Было бы хорошо, если бы Чонгук таким был на самом деле. Но когда ты лишь играешь роль, это кажется чертовски сложной задачей. Практически пытка. Ему тошно от красивой маски, которая абсолютно не соответствует внутреннему миру, и теперь, когда все так к ней привыкли, избавиться будет почти невозможно. По-другому Чонгука воспринимать уже не станут. Хороший мальчик. До конца своих дней им и будешь, лжец. Мучайся теперь, барахтайся в паутине лжи, как жалкая муха, притворяющаяся бабочкой. От любопытных взглядов в свою сторону Чонгуку становится не по себе, а уровень раздражения растет с удвоенной скоростью. Натянуто улыбаться все тяжелее, а руки в карманах медленно сжимаются в кулаки. Вырвать бы им всем их ебаные глаза и в жопу засунуть, чтобы на себя изнутри посмотрели для начала.  — Воу, кто это тебя так, Чонгук-а? — у самых дверей в кабинет, где будет проходить первая пара, Чонгука тормозит однокурсник с выкрашенными в пепельный волосами, вздернув от удивления густые темные брови. Этот парнишка тоже один из тех, кто пытается противостоять системе, за что, в отличие от остальных, немного симпатизирует Чонгуку.  — Да так, ерунда, — отмахивается Чон, пожав плечами. — Наткнулся на отморозков.  — Ты хоть в ответку им надавал? — беззлобно хохотнул однокурсник, дружески хлопнув Чонгука по плечу. Никто тут никогда не поверит, что Чон способен кого-нибудь ударить. Кажется, еще и сомневаются, что он вообще умеет драться, принимая его за божий одуван.— А то я сам с ними разбираться буду, ты только скажи, кто это был. Чонгук внутренне ухмыляется, вспоминая, как разбивал чужое лицо, наслаждаясь хрустом ломающихся костей, и заставлял харкать кровью. Как же это смешно. Порой двойственность забавляет Чонгука.  — Все в порядке, Кан, не бери в голову, — уклоняется он, натянуто улыбнувшись и спешно прошмыгивая в кабинет, чтобы избежать допроса. Кабинет потихоньку заполняется сонными студентами, все еще видящими сны и мечтающими вернуться в мягкую постель вместо того, чтобы полтора часа слушать нудную лекцию старого профессора. Чонгук по привычке грызет нижнюю губу и идет меж рядов, замечая за предпоследним столом у окна его. Человека, рядом с которым он готов забыть о причиняющей боль маске на своем лице. Наоборот, он готов ее не снимать хоть до конца жизни, только бы он был доволен. Парень не замечает, как Чонгук входит в кабинет и направляется в его сторону. Он увлечен чтением какой-то книжки. Чонгук, пока идет к нему, не упускает момент оглядеть его всего, наслаждаясь прекрасным образом. У парня красивые тонкие кисти, аккуратные длинные пальцы, согнутые в кулак, которым он подпирает подбородок. Янтарные глаза опущены, а длинные ресницы слегка трепещут от быстрого движения. Он быстро читает, соскакивая со строчки на строчку, ни на чем не задерживаясь. Черты его лица нереальны. Цвет его кожи завораживает. Песочная, наверняка гладкая. Чонгуку не часто удавалось уловить возможность прикоснуться. Таких людей, даже приближенно похожих на него, на свете больше не сыщешь. Чонгук в его уникальности уверен. Он неповторимый. Лучики солнца, заглядывающие в кабинет через окно, золотом мерцают в его темно-русых волосах, разделенных в проборе, который немного приоткрывает лоб. Этот человек красив настолько, что Чонгуку вечности не хватит, разглядывая его. И каждый раз он будет находить в нем что-то новое, ранее не замеченное. А его губы — особенная боль Чонгука. Они манят, притягивают, но они настолько недосягаемы, что от безысходности хочется выть. Прикоснуться к ним хоть мельком было бы огромной удачей, а пока Чонгуку не везет.  — Привет, Тэхен-а, — улыбается он парню, снимая с плеча рюкзак и выдвигая свой стул. Они всегда сидят вместе, и даже эта мелочь греет Чону сердце. — Как дела? — спрашивает он будничным тоном и улыбается ему вовсе не так, как приходилось это делать в коридоре с другими. Он делает это по-настоящему. Мягко и приветливо. Тэхен неохотно отрывает глаза от книги и поднимает их на Чонгука, быстро пробежавшись по подпорченному лицу, сканируя, изучая. Его спокойный взгляд сразу же становится удивленным, даже слегка недовольным.  — Что с лицом? — негромко спрашивает он своим бархатным низким голосом, вскинув бровь.  — Вчера засиделся тут за проектом, а уже вечер был. Когда шел домой, напоролся на каких-то придурков, — хмурится Чонгук, сев рядом с Тэхеном и повернув к нему голову, чтобы никто ничего не слышал. — Они начали лезть, доставать, а потом один из них ударил меня… — Чон слегка морщит лицо, как от боли. Строить жертву он давно научился, сейчас и труда не составит. Глаза полные печали, еще чуть-чуть, и расплачется. Какая жалкая картина. Главное, не светить руками перед Тэхеном, чтобы больше вопросов не возникло. Ким не приемлет применение физической силы. Он категорически против агрессии. Меньше всего Чонгук хочет, чтобы этот ангел осуждал его.  — Ох, Чонгук-а, нужно быть осторожнее, — вздыхает Тэхен, покачав головой. В его красивых больших глазах мелькает жалость. — Почему ты сегодня дома не остался? — спрашивает он, вдруг хмурясь.  — Зачем? Ничего страшного же не произош…  — Как ты мог прийти с таким лицом? — хмыкает Тэхен, а взгляд его снова заполняется недовольством. Чонгук на миг даже теряется, глядя на Кима, как тупой баран и не зная, что в ответ сказать. Тэхен слишком не переносит насилие. Наверное, видеть это избитое лицо перед собой ему совсем неприятно. — Вставай и иди в туалет, Гук-а. Я сейчас тоже выйду, жди меня, — говорит Ким, слегка толкая Чона в бок и заставляя подняться со стула. Чонгуку ничего не остается, как послушаться. Он без лишних вопросов встает и под пристальным взглядом Тэхена выходит из кабинета, сунув руки в карманы. Непонятно, зачем это нужно Киму, но спорить с ним Чонгук не хочет. Через десять минут начнется пара, а они вдвоем выходят в туалет. От этой мысли у Чонгука почему-то внутри все трепещет, приятно щекочет, а на губы просится улыбка. Точнее даже, оскал. Грешно думать так про Тэхена, но за маской все предвкушает, наслаждается, истекает слюной от жажды после долгого голода. И уже не важно, что буквально прошлой ночью втрахивал кого-то в стенку. Возле Кима все это теряет вкус, аннулируя удовлетворение. Истинная сущность Чона уже представляет грязные картинки того, как они с Тэхеном в туалете… Чонгук себя быстро одергивает, давая мысленную затрещину. Нельзя с Тэхеном так. Уж точно не в туалете универа. Если Чонгук посмеет к нему прикоснуться, то навсегда потеряет. Лучше остаться без рук, чем Тэхена лишиться. Этот ангел слишком чистый и невинный. Чонгуку уже только за эти пошлые мысли гореть в Аду. К счастью, в туалете никого не оказывается. Чонгук бросает взгляд на зеркало над умывальниками, сталкиваясь с самим собой. Теперь в отражении маска. Большие темные глаза, как у потерянного олененка. Такой наивный и добрый взгляд, что тошно. Даже раны на лице меркнут, они для этой маски, как ошибка в системе, вирус. Словно что-то пошло не так. На этой безупречной маске не должно быть трещин. Но, кажется, одна пошла. Чонгук бы в другом случае был этому рад, но стоит вспомнить недовольный взгляд Тэхена, и ему уже ненавистна эта ошибка. Как он допустил, чтобы его лицо разукрасили так? Как мог пропустить прилетевший со стороны удар? Этой ошибки не должно было быть. Гук отворачивается от зеркала и уже собирается подойти к окну, как дверь позади него открывается, впуская внутрь Тэхена, держащего в руке какой-то небольшой тюбик. Чонгук оборачивается и невольно скользит глазами по красивому телу парня. Не женственное, но и не прямо-таки мужественное. У него плечи немного широкие, обтянутые мягкой тканью бежевой рубашки в мелкий цветочный узор, а ноги длинные и стройные. Но свободные черные брюки, к сожалению, их не подчеркивают. Очень жаль.  — Иди сюда, Гук-а, — говорит Тэхен, обойдя Чонгука и садясь на подоконник. Он чуть раздвигает колени и вскидывает бровь в ожидании, когда один тормоз к нему уже подойдет. А у Чонгука в голове самые ужасные (желанные) сцены начинают мелькать одна за другой. Тэхен как будто бы специально его фантазию дразнит, подбрасывая новые сюжеты. Чонгук сглатывает и подходит, останавливаясь от парня в полуметре.  — Зачем мы здесь? Скоро пара… — спрашивает Гук, наблюдая, как красивые пальцы ловко откручивают крышку тюбика.  — Подойди ближе, — устало вздыхает Тэхен, мягко потянув Чонгука за рукав толстовки к себе. Хорошо, что рукава его достаточно длинные, чтобы скрыть костяшки. Чонгук еле поддается, встав, как вкопанный. Это утро определенно стало лучшим за последние десять лет в жизни Чона. О большем он и мечтать не смел. Стоять меж разведенных ног Тэхена в туалете — что еще нужно для счастья? Ким хмурит брови, чуть подавшись вперед и втягивая носом запах с чонгуковой толстовки в районе левого плеча. Чонгук затаивает дыхание, наблюдая за парнем, а в голове тяжелым шепотом: «господи, ты с ума меня сводишь». Удовольствию нет конца, а Тэхен и понятия не имеет, как влияет на Чонгука своими совершенно невинными действиями. Настоящее головокружительное безумие, которое не хочется прекращать. Но прекращает Тэхен.  — Сигареты? — внезапно спрашивает он все с тем же недовольством в голосе, отстранившись и взглянув на Чонгука, как строгая мамочка. — Ты же не…  — Нет, конечно же нет, — быстро мотает головой Чонгук в отрицании, морща нос. — На остановке какой-то мужик курил рядом, вот я и провонял весь, — сразу придумывает объяснение Чонгук, и даже сам себя не стесняется, сваливая все на свою маску. Это все она. Она того требует, а Чонгук просто идет на поводу своего образа.  — Ненавижу сигареты, — хмыкает Тэхен. — Я бы очень удивился, если бы это ты курил, Чонгук-а.  — Губить свое здоровье? Ни за что, — слегка возмущенно ответил Чон, как будто Тэхен даже думать на него такое не смеет. Это же оскорбление, ужас. — Что это? — Чонгук изучающе разглядывает тюбик в пальцах Тэхена, наконец, переводя тему, пока совесть не проснулась. Чонгук дымит, как проклятый, и давно уже прокурил все легкие.  — Тональник. У Рюджин одолжил, — объясняет Тэхен, выдавливая себе на палец немного телесного крема и поднося ладонь к лицу Чонгука. — Я не хочу, чтобы ты ходил с разбитым лицом. Это некрасиво, Чонгук, — говорит он, начиная круговыми движениями пальца размазывать на скуле парня крем.  — Но разве я виноват, что меня избили? — хмурится Чон, зависнув взглядом на бледно-розовых приоткрытых губах Тэхена. О его пальцах, мягко касающихся лица, Чонгук вообще не в состоянии думать. Он уже не здесь, он в Раю. Пусть хоть всего его тональником замажет, все тело, пусть продолжает касаться. — Я не хотел, чтобы так получилось, но меня никто не слушал, — оправдывается Чонгук. Внутренне он сам себя осуждает, презирает. Так низко пасть, придумывая жалкие оправдания ссаного слабака, якобы не способного постоять за себя… Позор. Но и на это можно закрыть глаза, только бы Тэхену угодить. Он слишком хорош, а Чонгук должен соответствовать.  — Но это так страшно смотрится… — вздыхает Тэхен, подняв взгляд на глаза Чона и улыбаясь уголками губ. Но даже в этой улыбке читается явное осуждение. — Я не выношу драки и все, что с ними связано. Мы не животные, и живем в цивилизованном мире. Применять насилие в наше время — дикость, — говорит он, вновь выдавив немного крема и размазывая возле разбитой губы Гука большим пальцем.  — Ты это тем, кто меня разукрасил, скажи, — Чонгук коротко лижет нижнюю губу, снова засматриваясь на красивое лицо, находящееся так чертовски близко. — Знаешь же, я сам все это не люблю. Ненавижу, когда люди прибегают к рукоприкладству.  — Знаю, Гук-и, — мягко улыбнулся Тэхен, проведя большим пальцем по щеке Чона. И если бы он не размазывал крем, можно было бы подумать, что он гладит Чонгука. От этого нежного прикосновения по позвоночнику Чона бегут мурашки, а внизу живота образовывается приятное тянущее ощущение. Еще скажи, что заводиться от одного лишь прикосновения в наше время — дикость. Дикарь. Животное. Как будто нарочно, Тэхен касается свободной ладонью торса Чонгука через толстовку, слегка надавливая пальцами. Чон настолько забывается в своих грязных фантазиях, что не сразу понимает, что его отталкивают.  — Я закончил, Чонгук, дай мне встать, — просит Тэхен, закрутив крышку на тюбике. Чонгук приходит в себя, сразу же отходя в сторону. Ким спрыгивает с подоконника и расправляет складки на брюках, быстро оглядывает лицо Гука оценивающим взглядом и довольно хмыкает. — Теперь красивый, но будь осторожнее в следующий раз. Не влезай в неприятности, ладно? Я беспокоюсь за тебя. К тому же ты один из лучших на факультете. С таким лицом тебя не должны видеть.  — Как только кто-то решит на меня напасть в следующий раз, я дам деру, — улыбнулся Чонгук, кивнув. — Спасибо, Тэ.  — Не за что, — ответил такой же доброй улыбкой Тэхен, уже идя к выходу из туалета. — Пошли на пару.  — Стой, Тэхен, — останавливает его Гук, закусывая губу. Вот и кончилась сказка, но так хочется ее растянуть. Чонгук готов променять на время с Тэхеном свою ночную свободу и походы с Югемом, и уж тем более готов наплевать на свой проект, который нужно сдать в сроки. Тэхен останавливается у дверей и оборачивается, вопросительно вскинув брови. — Может, сгоняем сегодня в кино? Впереди тяжелые учебные дни, и пока есть шанс, могли бы расслабиться немного. Что скажешь? — Чонгук всеми силами старается звучать как можно непринужденнее. Просто встреча, просто совместное времяпровождение, просто поход в кино. Никакое не свидание. Чону такой статус с Тэхеном даже и не светит. Он вообще не уверен, что Ким заинтересован в парнях. Вот только сам Гук тоже в них не заинтересован. Он заинтересован только в Тэхене.  — Эм… — Тэхен неловко улыбается и коротко качает головой. — Я бы очень хотел, но у меня совсем нет свободного времени из-за проекта. Это дело требует слишком много сил и внимания. Тебе бы тоже лучше своим проектом заняться, а после обязательно сходим в кино, — говорит он мягким снисходительным тоном, от которого сущность за маской покрывается иголками, раздражается и начинает злиться. Но ей ни за что не прорваться наружу. Чонгук лучше сдохнет, чем позволит этому случиться перед Тэхеном.  — Ладно, да, конечно, — бормочет он, улыбнувшись уголком губ и согласно кивнув. — Ты прав. Пошли на пару. Выходя из туалета, Чонгук плотнее надевает маску, чтобы уж наверняка. Нужно поглубже спрятать себя.