Blue lights

Ноги гудят нещадно: за шесть часов ребята прошли километров 20, но никто, кажется, даже не заметил этого, ведь увиденное стоит пройденных шагов и усталости. За все свои, не такие уж и большие, года ни один из них не выезжал дальше Кореи. Сегодня, думать о родине решительно не получалось — даже спокойный Юнги ходил по Амстердаму, открыв рот, не прекращая улыбаться. Что уж говорить об эмоциональном Хосоке, который выдаёт целую какофонию звуков, выражающих восторг, в то время как Намджун рассказывал кучу нужной, и не очень, информации о городе и стране — иногда заставляя думать, что он знает всю Википедию наизусть. То, что ещё не дебютировавшая группа уехала записываться в Европу, пожалуй, можно было считать подарком судьбы, а уж тем более для рэп-команды небольшого агенства, но директор, как в покере, пошёл в all-in и поставил всё на ребят, что было и большой честью, и огромным бременем одновременно. — У нас машина чуть свет, после семи часов в ней мы вряд ли пойдём гулять. Послезавтра в Берлине уже начнётся запись, поэтому предлагаю сегодня всю ночь не спать, а завтра в тачке отоспаться, — Намджун замедляет шаг, чтобы рассказать о своей идее. Юнги задумался над предложением: в принципе, они давно вместе не тусили, так чтобы весело и гулко, а не как в последние месяцы — тихо и устало, с бутылкой пива, сидя в маленькой студии. Предстоящий дебют высасывает силы из каждого, и неважно как сильно они стремятся к финишной прямой, иногда нужно остановиться и вздохнуть полной грудью, иначе можно упасть без сил. Он с улыбкой цепляется взглядом за Хоби, который исполнял впереди на площади радостный танец осьминога, ударенного током, на потеху толпе вокруг. Даже у бедного Хосока, что служит для них аккумулятором в последние дни, заканчивался заряд. — Я, в принципе, не против, — ответил Мин. — Только давайте без приключений.

***

— Давай, бро! Всё просто! — Джун кидает в него банку «Хайнекена» и Юнги с точностью может сказать, что понятия не имеет, какая по счёту эта малышка в его руках, но, судя по ощущениям, у них явно глубокие и долгие отношения. — Немного встряхни её, пробей у дна ключами и быстро пей, — великий оратор Ким Намджун давал указания, стоя на своём импровизированном помосте в виде скамейки, слегка покачиваясь на ветру — то ли из-за реально сильного ветра, то ли из-за слабого вестибулярного аппарата, но, скорее всего из-за непростых отношений с жестяной банкой, Юнги внимал словам учителя, сидя в позе лотоса на набережной у самой кромки воды, в то время как отказавшийся пить Хоби обучал своему танцу уже целую стайку хихикающих девиц, и это при условии, что его английский застрял на уровне: «Май нэйм из Хосок» и «Плиз ван латте». Старший проделывает нехитрые действия с банкой, и пьет из бьющего во все стороны пивного фонтана — пиво течет по рукам и шее, попадает в нос, и в итоге Юнги давится, бросая банку и упав спиной на бетонный откос пытается прийти в себя. Джун с несчастным видом провожает растекающееся пиво на асфальте. Его голова, как калькулятор, с ходу высчитывает убытки, а немного скруджева натура тихонько кряхтит внутри. — Фу, хён, от тебя несёт, как от начинающего бомжа, — Хосок умещает свой костлявый зад возле старшего и брезгливо морщит нос. — Аромат ещё нестойкий, но уже неприятный, на, держи, — он засовывает руку по локоть в свой безразмерный рюкзак, доставая оттуда антисептик для рук, жвачку, духи и, внимание… барабанная дробь… …Чёрный свитшот, от которого пахло лавандовым кондиционером для белья (не то, чтобы благодарный Юнги стал заострять внимание на том, что это, блин, его кондиционер, который, на секундочку, он запрещает трогать, эта чертова банка стоит космических денег, а его друзья маниакально любят выливать по половине, чтобы их носки благоухали лавандой). Пока он приводит себя в порядок, младшие затевают спор: — Джун, это Амстердам, мы обязаны пойти в квартал красных фонарей, я же не предлагаю нам снять шлюху на ночь, — возмутился Хосок. — А если нас кто-то сфотографирует, а потом эта информация в самый неподходящий момент всплывёт? К тому же, ты понимаешь, что не всем нам это будет интересно?! До Юнги как в слоумо доходит смысл диалога и он сначала розовеет от стыда, потом багровеет от злости. — Твою, сука, мать, Намджун, я вам по секрету это рассказал, — от эмоций у Юнги вылетела жвачка изо рта и прилипла аккурат к штанине Хосока, тот трясет ногой, безуспешно стараясь от нее избавиться. — К тому же я бисексуал, ясно? И мы договаривались не поднимать эту тему, — уже, скорее неловко, продолжил Мин. — И вообще, мне порой кажется, что я и вовсе асексуален, — он заканчивает почти шепотом, отворачиваясь от парней в сторону противоположного берега реки. Это больная тема и для него, и для парней. Повисла неловкая тишина, после чего Намджун прокашливается и говорит: — Хён, знаешь, ты только не руби с плеча, ладно? Весь мир слышал про улицу красных фонарей, но не все в курсе, что существуют синие фонари, — он нервно передёрнул плечами, на всякий случай делая шаг назад, чтобы не быть в зоне досягаемости тяжелой руки старшего. — Я ничего такого не предлагаю, мы, как и хотел Соки, просто посмотрим, к тому же, ты сам говорил, что не уверен в этом, вот и проверишь, может, тебе кто-то понравится? — И если вдруг реально понравится, — продолжает речь друга Хосок. — Ты можешь попробовать, тут нет тех предрассудков, что дома, да и перед тем, как вступить в новый этап нашей жизни, думаю, нужно с этим разобраться окончательно, — очень серьёзно закончил он, после чего расставил руки в стороны, и добавил: — Либо, можем устроить массовые обнимашки, чтобы развеять грусть, — Юнги резко подскочил на ноги, хватая Намджуна и ускоряясь, таща его за собой на буксире. — Первый вариант! Я выбираю его, не приближайся ко мне, тактильное чудовище! — после этих слов, Хосок начал хихикать, и всё равно повис на плечах старшего. Сказать, что ему неловко — ничего не сказать, Мин почти год набирался храбрости рассказать друзьям о своём секрете. Он действительно не был на сто процентов уверен в своей ориентации, ведь дальше поцелуев с парнем у него не заходило, но и игнорировать этот факт он не мог, ему нравились мужчины, то есть нравилась их внешность — он мог заглядываться на них так же, как и на женщин, эксперимента ради даже посмотрел гей-порно и понял, что эффект от него абсолютно такой же, как и от гетеросексуального, но проверить свои подозрения он просто не знал, как. Не будет же он подходить к каждому встречному со словами: «Ты гей?» Общение в интернете тоже не получалось — ну вот не было в нём генетически заложено всей этой херни с природным обаянием и флиртом, а внутренняя застенчивость (и это несмотря на пятитомник нецензурной брани в его голове, которым он не гнушался пользоваться) не позволяла ему написать прямо: «Давай потрахаемся?» А парень, с которым произошло то единственное ротовое соитие, исчез из поля его зрения на вечеринке так же быстро, как и появился. Поэтому, после слов Намджуна его гордость повыёбывалась приличия ради, а вот голос разума стал нашёптывать: «Это взаимовыгодные условия, тебе не нужно будет париться, чтобы понравиться, или бояться, что что-то пойдёт не так, и что ты накосячишь, по ту сторону будет человек, для которого это — работа, он даст тебе конечный результат, и ты получишь ответ на свой вопрос». Они продолжали идти вдоль набережной Амстела под весёлый щебет Хоби, Юнги в это время мысленно взвешивал все за и против. Чем ближе они подходят к скоплению людей, тем больше у него сосет под ложечкой от волнения. Людей на улице было много, они пили, прогуливались, что-то громко обсуждали, в общем, жизнь кипела, в то время как внутри Мина умирал маленький Юнги-социофоб. Синий свет падал на асфальт, подсвечивая бледную кожу, создавая впечатление, что он изо льда сделан, неоновые вывески и шум сплелись в единую пульсирующую мысль: «Это ошибка», он так и не решился поднять глаза, просто плыл в людском потоке туда, куда он его нёс, и надеялся либо утонуть, либо просто проснуться. Ребята шли позади, периодически обмениваясь вопросительными взглядами и по очереди указывая на осунувшегося Юнги, в какой-то момент Джун не выдержал и, обогнав старшего, схватил его за щёки, поднял голову: — Тебя никто ни к чему не принуждает, представь, что ты гуляешь, и смотри по сторонам, если ты не сможешь — мы просто уйдём. —…Просто уйдём в район красных фонарей, — решил уточнить Хоби. Юнги набирает в грудь побольше воздуха и поднимает голову — это была всего лишь набережная с кучей баров и кафе, возле входа в которые стояли люди и курили, но всё-таки, он не может игнорировать синий свет и его взгляд падает на окна: их было немного, между барами, в отдельных домах, на разном уровне, иногда по одному, а иногда по два, а то и по три. Подойдя к ближайшему из них, он внимательно осматривает — это напоминало аквариум: большое окно с маленькой комнаткой за ним, на переднем плане стоял вращающийся стул, на котором сидел блондин с накаченным, сильно загорелым телом, в кислотно-зелёных стрингах. Увидев заинтересованный взгляд, белокурый поднимается со стула, посылая воздушные поцелуи и повернувшись, активно потряхивая филейной частью. Юнги бросает в холодный пот, он пятится и срывается с места, распихивая случайных прохожих локтями, тряся головой и пытаясь выкинуть из головы образ, который, кажется, навечно отпечатался в его сознании: Юнги, конечно, не ханжа, но это уже перебор. Продолжая бежать, его глаза рассеяно цепляются за следующее окно, в котором уже другой парень с просто великолепным телом в кожаных штанах развратно танцует, шлёпая себя кожаной плёткой по бедру. С Юнги, по прозвищу «улитка Мин», сейчас и Усэйн Болт не смог бы соревноваться в скорости: он бежит со всех ног, однако как бы ему ни придавало ускорения то, что он увидит, двадцать лет профессионального лежания на диване и периодическое прикуривание сигарет сделали своё дело — через два квартала он остановился, фактически выплёвывая на асфальт свои лёгкие в приступе кашля, а через пару минут в его спину врезаются запыхавшиеся друзья. — Пожалуйста, Юнги-хён, не будь БИ — моя психика навсегда искорежена увиденным, — немного наигранно но, в сущности, по делу воет Хосок. — У тебя от природы с психикой проблемы, — шипит Джун. — Хён, не забивай себе голову, я видел в окнах множество вполне нормальных парней. — Если проститутки могут быть нормальными, — Хоби тут же получил затрещину. Нечего вгонять гвозди в крышку гроба и так страдающего Юнги. — Блин, ну вон парень за твоей спиной — вполне нормальный чувак. Юнги даже не особо разбирает суть фразы, просто инстинктивно оборачивается туда, куда показывал Намджун, замечая в окне парня. Окно располагалось чуть выше и первое, что бросилось в глаза — это длинные ноги, одна стояла на ножке стула, а вторую он просто вытянул вперёд. Тусклый свет голубого прожектора подсвечивает красиво сложенное тело, никаких ярких трусов — обычные синие боксёры, плавные изгибы, широкие плечи и такое привычное лицо азиатской внешности. Очень красивой азиатской внешности. Он таких видел только по телевизору: идеальные, по корейским меркам, пропорции лица, пухлые губы, смешливые глаза и самая запоминающаяся, пожалуй, деталь — его волосы, выкрашенные в ярко-розовый, отчего парень напоминал принцессу Жвачку из мультика. Из-за стекла его смех не было слышно, но от него у парня покраснела шея, и хотелось улыбаться, смотря на это счастливое лицо. Юнги откровенно завис. — Я же говорил, — с гордостью говорит Намджун, смотря на розоволосого парня с восхищением. — Он похож на айдола. Но никто его уже не слушает: Юнги, как под гипнозом, смотрел на парня, но не на смеющегося красавца, а на другого, стоящего в соседнем окне и смешащего длинноногого — тоже азиат, гораздо ниже ростом, и уже менее похожий на античную статую, но все равно цепляющий, чем именно? Вряд ли Юнги даст ответ, просто глазам нравится смотреть на золотистую кожу и накаченное, но слегка угловатое мальчишеское тело. Было видно, что тот ещё очень молод, и в отличие от принцессы Жвачки, парнишка был одет в чёрную баскетбольную форму и бейсболку, повёрнутую козырьком назад. Он самозабвенно танцевал на радость зрителя, задирая майку, обнажая идеальный пресс, активно двигая коленями. Не сказать, что танец был развратным, но огонь внутри он им точно разжигал, парнишка поворачивался вокруг своей оси, после чего делал то же самое, но в другую сторону. Двигался он отменно, а лицо светилось счастливой улыбкой, подчеркивающей пухлые, круглые щёки, и совсем скрывая глаза. Мину поплохело, и одновременно стало невероятно хорошо, он сглотнул вязкую слюну, и повернулся к ребятам: — Его, — это всё, что он смог выговорить своим хриплым голосом, указывая на парня в баскетбольной форме. — Как, его? — не понял Джун, не сразу понимая, что ему показывают на другое окно. За всеми этими наблюдениями они не сразу замечают подошедшего к ним человека, одетого во все черное, и выглядевшего как гора мышц, Хоби ненароком стал мысленно высчитывать его обхват бицепса и с ужасом понимать что эта цифра близка к охвату его ноги, а ведь он — в прошлом танцор и хрупкостью, в отличие от того же Юнги, не отличается. Незнакомец что-то говорит на английском, Намджун тут же начинает вести с ним диалог, периодически хмурясь и повышая голос, подходит к окну и указывает на то, где стоял парень в баскетбольной форме, который уже не танцует, а с интересом пялится на происходящее на улице. Человек-гора недоброжелательно отвечает и тыкает в окно с принцессой Жвачкой. — Юнги, он говорит, что никак — этот парень сегодня не работает, — Юнги потерянно открывает и закрывает рот, как рыба выброшенная на берег, но так и не может сложить мысли в голове в членораздельную фразу, да и, если честно, нечего было складывать, в голове будто вакуум образовался, а на душе смешались стыд и горькое разочарование. Опустив голову, он сильно зажмурил глаза, а проницательный Намджун, видя состояние друга, с новым запалом начинает что-то доказывать мужику. И вероятней всего этот спор ни к чему бы не привел, или их бы просто попросили убраться подальше от заведения, но неожиданно, к голосам добавился ещё один. Голос говорит на непонятном языке, и мужчина в чёрном начинает отвечать. Юнги, как в плохом кино, медленно поднимает голову, и сталкивается взглядом с тем самым парнем в форме: сейчас он был серьёзен, отчего стали видны его глаза, по цвету напоминающие каштаны — тепло коричневые, с мелкими желтыми вкраплениями. Парень смотрел пристально, прям в душу, продолжая диалог, но уже на английском, к которому тут же присоединяется Намджун. Недолго думая, он указывает на Юнги — мальчишка снова переводит взгляд и ещё внимательней всматривается в его лицо, Юнги прям нехорошо, прям совсем — он опускает взгляд, начиная теребить низ своей клетчатой рубашки, а фразу «Плохая идея» уже нужно вытатуировать на его лбу. — Хён, он согласен, его «босс» говорит, что в таком случае ты должен оплатить три часа, и ещё один они дают в подарок, — шепчет ему Джун. Юнги не хотел, но его саркастический мозг тут же делает ремарку: «Купи один кофе, второй в подарок — маркетинг, он и в публичном доме маркетинг». — Сколько? — хотя это уже не имеет значения. — 450 евро, — это было много, нет, не космически много, и эти деньги у него были, но вообще-то, он хотел купить новые студийные наушники, а не секс, однако дороги назад не было, обременив этим уже стольких людей, он просто кивает в знак согласия. Дальше хронология событий исчезала из памяти — вот они все внутри, парень с розовыми волосами что-то яростно доказывает мальчишке, вот Намджун рассчитывается с боссом, Хосок хлопает его по плечу в знак поддержки, вот парень берёт его за руку, и тут Мин уже ни на чём не может сосредоточить внимание, кроме тепла, исходящего от чужой ладони. Он смотрит на маленькие пухлые пальчики, сжимающие его тонкое запястье — удивительно и странно, но больше все-таки удивительно. — Как тебя зовут? — вопрос произносится на английском, Юнги будто из бассейна выныривает: вокруг снова есть звуки и цвета, и есть мальчишка, который старается вести себя уверенно, но его выдает легкое подрагивание и наполненные страхом глаза. — Юнги, — на грани слышимости шепчет он. Парнишка начинает что-то сбивчиво объяснять, но в глазах рэпера явно читается непонимание. — Откуда ты? — эту фразу Юнги знает, как и вопрос о имени. — Я из Кореи, — мальчишка счастливо улыбается и его глаза снова исчезают, превращаясь в два полумесяца. — Меня зовут Чимин и я кореец. Приятно познакомиться, — он кланяется в знак уважения. Выглядит это традиционное приветствие слегка неуместно в данной ситуации, но Юнги абсолютно всё равно — он, как змея под звуки флейты, смотрит, как загипнотизированный, на Чимина, словно сошедшего со страниц манги. Мин Юнги, двадцать лет, уже 7 лет он пишет лирику, в которую вкладывает глубокий смысл. Он постоянно читает книги, дабы расширить свой словарный запас, чтобы иметь возможность говорить и думать максимально развёрнутыми фразами и предложениями, но в данную минуту он может только пищать про себя, как четырнадцатилетняя девочка, и повторять: «Божечки, какой же он охуительный». — Я ещё не придумал себе прозвище, так что можешь называть меня просто — Чимин, а я могу называть тебя Юнги… хён? — на что его собеседник одобрительно кивает и выдаёт самое банальное, что только может: — У тебя акцент, — Чимин опять улыбается, и слегка смущённо поясняет: — Я никогда не был в Корее, я — гражданин Нидерландов, родился тут и не удивлюсь, если был зачат в одном из этих номеров, я даже читаю и пишу на родном языке плохо, но говорю вроде сносно. — У тебя правда хорошо получается, у тебя вообще всё отлично получается, — и после этих слов суровый рэпер становится похож на помидор, а парень просто начинает смеяться. Ты такой кретин, Мин Юнги, постарайся впредь молчать, так ты выглядишь в разы умнее. — Можно спросить? — получив очередной утвердительный кивок, Чимин продолжает: — Почему я? — Я не знаю… я, наверное, вообще ничего не знаю, — Юнги устало выдыхает и садится в кресло с высокой спинкой, обитое красным бархатом — атмосфера, если честно, располагает, нет никакой другой ассоциации кроме как — бордель. Всё вокруг вычурное, дешёвое, в красно-золотых тонах, обшитое тканями, которые должны казаться дорогими. Пыльные гардины, нелепые плафоны и огромная кровать в виде сердца — классика, так сказать. — Это странно, если я всё расскажу тебе, хотя, для меня уже нет ничего более странного. Я… в общем, мои друзья, они… — он запинается почти на каждом слове. — Я признался им, что я — бисексуал, им было сложно это принять, но, несмотря ни на что, ребята поддержали меня. Мы уже прошли вместе немало, однако дальше предстоит ещё более сложный путь, и это очень важно — доверять и быть честными, но проблема в том, что там, на родине, я — дефектный, я никогда не смогу сказать это во всеуслышание, и ждать, что меня примут. И уже то, что ребята стараются уйти от предрассудков и ценить меня вот такого — это очень много, но к сожалению моя ориентация может поломать не только мою жизнь, но и их, ведь наша мечта о сцене — она как воздух, как вода, просто жизненно необходима каждому, и я ненавижу себя, потому что моя природа может сделать плохо двум самым дорогим мне людям, а я ведь даже не уверен в том, что я действительно являюсь дефектным — я просто так думаю, и мне просто нужно понять и принять себя таким, или другим, не важно, потому что я — как яблоко, которое едят с двух сторон: с одной стороны мой страх быть «не таким», а с другой — моя вечная драма, что, возможно, я переживаю зря. Я, наверное, никогда не решился бы, и сейчас мне ужасно страшно, знаешь, но я увидел тебя, и ты был такой счастливый, такой настоящий, что я решил, что рядом с тобой я смогу притвориться, что это просто случайное знакомство и секс, не вымученное действие из-под палки, — Юнги замолкает, закрывая глаза, где-то внутри его потряхивает, но внешне ничего не выражает, он просто завис, завис в собственных мыслях. Вдруг его лицо оказывается в двух тёплых ладонях. Распахнув веки, он встречается взглядом с Чимином — тот внимательно смотрит, пытаясь на дне зрачков найти ответы на не сказанные в слух вопросы. — Я понимаю, о чём ты говоришь, возможно не в полной мере, ведь у нас разные проблемы, но поверь, у меня своей драмы — полный вагон и маленькая тележка, однако мотивы у нас схожие, и может тебе станет легче от этой мысли — ты у меня первый, и я не шучу, поэтому мы правда можем притвориться, что влюблены, и поделиться чем-то важным друг с другом. Я — шлюха, Юнги, может не сейчас, но в будущем это будет моей жизнью, и то, что я могу выбрать с кем провести свой первый раз — это слишком большой подарок для меня, я хочу, чтобы это был ты, — он продолжал смотреть в глаза Юнги, и у того внутри разгорался пожар, от слов, от голоса, от близости этого невероятного парня. Он кладет руку на своё лицо, поверх маленькой ладошки мальчишки: — Почему я? — хрипит еле слышно, внутренние страхи и демоны будто разом отступают, заколдованные нужными словами. — Это не важно сейчас. Может быть, потом я расскажу. Но сейчас, Юнги-хён, давай попробуем. И Мин Юнги, кажется, умирает, потому что Чимин наклоняется к нему и целует, так аккуратно и трепетно, слегка касаясь, и Юнги мало — он подаётся вперёд, зарываясь одной рукой в волосы парня, другой хватая его за поясницу и сжимая майку. Чимин охает, руками перемещаясь на тонкую шею, гладит её, нерешительно зарываясь пальчиками в жесткие от частых окрашиваний волосы. Поцелуй становится всё более пылким, лёгкие жжёт из-за нехватки кислорода. Они одновременно отстраняются друг от друга, Чимин не успевает сделать и вдох, потому что Юнги уже выцеловывает его шею. С пухлых губ срывается первый стон, чужие руки хаотично бродят по телу, перекинув ногу, мальчишка устраивается на худых коленях, требовательно утягивая в новый поцелуй. Одежда летит на пол за какие-то доли секунды, подхватив парня под бёдра, Юнги перемещает их на кровать, с фанатизмом покрывая золотистую кожу багровыми отметками. Ключицы, грудь, живот — он кусает тазовые косточки и тихо рычит, когда с губ Чимина срывается уже более громкий и пошлый стон, в голове образуется вакуум, а живот стягивает узел возбуждения. Чимин нетерпеливо ёрзает по покрывалу, выгибая спину — ему хочется вжаться в чужое тело, чтобы не оставалось ни единого миллиметра между ними, но тут в закоулках сознания пробегает здравая мысль, и он задыхающимся голосом зовет Юнги: — Хён, хён, подожди, — и опять стонет, потому что Юнги в этот момент целует его член через ткань боксёров. — Хён, стой, — тот со стоном отрывается от увлекательного занятия, поднимая голову и вопросительно вскидывая бровь. — Хён, меня нужно подготовить, — по парню пятнами идет румянец от стыда, и это было бы мило, если бы не было так безумно сексуально — боже сколько еще странных фетишей он откроет в себе за оставшееся время? — Я… я не умею, — Юнги заламывает руки и отводит взгляд: в теории, он, конечно, был в курсе, что делать, но на практике его сковывает ужас лишь от одной только мысли, что он может сделать Чимину больно. А тот подаётся вперёд и целует его в лоб и самоотверженно заявляет: — Я сам, — и чуть тише добавляет: — Просто сейчас мне очень стыдно и страшно, — и Юнги снова его целует, уже нежнее, пытаясь вложить в это больше смысла, больше чувств, ему становится нестерпимо стыдно, что в данной ситуации он не может пересилить свой страх, а этот мальчишка просто говорит ему, что ему тоже страшно, но делает, несмотря ни на что. Чимин тянется к тумбочке, доставая маленькую бутылочку смазки и ленту презервативов: кладёт всё это на подушку, а сам переворачивается на живот, вставая на колени и упираясь локтями в кровать. От открывшегося вида Юнги-младший недвусмысленно дергается, в принципе можно смело отметать версию о гетеросексуальности Юнги-старшего. Сейчас бы расстроиться наверное, но вряд ли кому-то есть дело до этого досадного факта. В следующую секунду парень заводит руку за спину, стягивая боксёры до колен, осторожно грея жидкость в ладони. Чимин неуверенно дотрагивается до своего сфинктера, аккуратно начинает его массировать, постепенно проталкивая в себя палец — это не первый раз, когда младший занимается подобным, поэтому палец входит легко, а Чимин слегка выгибается от ощущений. Он двигает им в себе, при этом тихонько скуля, пока Юнги, который больше не может сдерживаться, укладывает ладонь на член и сжимает его, стараясь успокоить, и аж трясется от того удовольствия, что приносит такое незначительное действие — от Чимина перед ним просто сносит крышу, а тот, в свою очередь, вытаскивает палец и сразу погружает в себя уже два. Выходит не так просто, как с одним, но когда фаланги исчезают внутри, Юнги, подавшись вперёд, целует бёдра и сразу переходит к мягким ягодицам. Чимина под ним потряхивает, и он двигает пальцами быстрее. Юнги проводит ладонью вдоль позвоночника и, подхватив смазку, выдавливает себе на руку. Нежно гладит колечко мышц, внутри которого уже хозяйничали два пухлых пальчика, проталкивает следом за ними свой тонкий и длинный. Чимин стонет от боли, но вскоре удовольствие перекрывает её, вторая рука Юнги массирует его член заставляя забыть о дискомфорте, Чимину приходится приложить усилия, чтобы удерживать свой вес на одной руке и не уткнуться лицом в подушку. Через пару минут, когда пальцы стали погружаться легко, он разводит их, как ножницы, а Юнги сгибает свой нажимая на что-то. Чимина прошибает изнутри, посылая дрожь возбуждения по всему телу, а Юнги, поняв, что он задел простату, нажимает на неё еще и еще, и у Чимина отказывают тормоза. С хлюпающим звуком он вытаскивает свои пальцы, одёргивая чужое запястье тоже. — Юнги… — стонет он, но второму парню и не нужно слушать продолжение предложения — стянув трусы, он берёт один из презервативов, трясущимися руками разрывает упаковку, раскатывая его по своему возбуждению, на секунду зависнув боясь двинуться дальше, сделать шаг, но все-таки решается, упираясь головкой в пульсирующую дырочку парня. Медленно толкается, стараясь минимизировать боль, а Чимин тем временем шипит, но не отстраняется. Юнги, войдя до конца, останавливается, даёт им обоим привыкнуть — младший так сильно обхватывает его, что это тоже причиняет дискомфорт. — Прошу, двигайся, — шепчет Чимин и подаётся бёдрами назад, крича от боли. — Тише, тише, маленький, — Юнги наклоняется к его шее, целует загривок, а затем — позвонки и плечи. Он старается держать спокойный темп, но его хватает ненадолго: когда боль отступает на второй план, младший сам насаживается и стонет уже не от боли, а от наслаждения. Юнги обхватывает его за талию и тянет на себя, заставляя откинуться назад, на грудь, а голову положить на плечо. Толчки становятся глубже, отчего Чимина трясет. Надолго его не хватает — рука оборачивается вокруг его стояка, и через пару движений Чимин изливается в неё. Не успев прийти в себя, он чувствует, как внутри него содрогается Юнги. Они оба падают на кровать, Юнги укладывает его голову себе на грудь, целуя в макушку. — Ты как? — Чимин, задумавшись, прислушивается к себе и бессознательно выводит узоры на груди старшего, но через минуту тихо отвечает: — Я в порядке. А ты как? — А я, похоже, не бисексуал, — Чимин удивлённо отрывается от его груди, и смотрит в глаза с немым вопросом. — Я, кажется, стопроцентный гей, и это твоя вина Минни, возьми за это ответственность, — младший начинает хихикать, скосив глаза на тумбочку с часами, шепча прямо в губы Юнги: — У нас ещё есть два с половиной часа, чтобы я пару раз успел взять ответственность. — Боже храни маркетинг и подарочное время, аминь, — Чимин шлёпает его по груди и дует губу: — Не богохульничай, — но старший уже тянет его в объятья, прикасаясь к его губам своими. Чимин и вправду успел ещё два раза взять на себя ответственность, а оставшиеся двадцать минут они, уже полностью одетые, сидели в том самом кресле, переплетя конечности и тихо говорили обо всём и ни о чём одновременно, пока Юнги зацеловывал его маленькую ладошку. — Спасибо, — говорит Чимин. — Спасибо, что это был ты, спасибо, что согласился на сумасшедшую идею своих друзей, кстати, обязательно уточни у них, откуда они знают о синих фонарях. Юнги фыркает ему в ладонь: — О, они те еще извращенцы, Намджун угрохал нам прошлый рабочий компьютер постоянным скачиванием порнухи, а зная его неустанную жажду новых знаний во всем и везде, я не удивлюсь, что после моего признания он знает о нетрадиционных отношениях больше, чем я. Ну, а Хоби — просто чёртов псих, я иногда поражаюсь, как можно быть таким сумасбродным. Мне кажется он готов сменить ориентацию, дабы просто поддержать меня, — Юнги тепло улыбается, вспоминая лучших друзей. — Кажется, они замечательные. — Так и есть. — Я бы хотел с ними познакомиться, думаю, мы бы поладили, — Чимин тоже улыбается и считает должным поделиться крошками своего мира: — С моим хёном тоже хотел бы вас познакомить, он бы понравился твоим друзьям, тот еще сумасшедший. Это тот парень с розовыми волосами, его зовут Джин, он вырастил меня и своего младшего брата — я никогда не видел, чтобы у мужчин был материнский инстинкт, но когда мы косячим, он говорит, что он — плохая мать, а ещё — у него просто ужасное чувство юмора, но я всё равно всегда смеюсь над его шутками. — Он, кстати, тоже очень красивый, — добавляет Мин, целуя плечо младшего. — О, поверь мне — он в курсе. — В следующий раз, когда мы будем в Амстердаме, мы можем пойти погулять все вместе, — Чимин поднимает на него грустный взгляд и нежно проводит рукой по щеке: — Это было бы здорово, но, хён, ты же понимаешь, что нам нельзя общаться или видеться? — Почему? — Юнги удивлённо приподнимает бровь. — Юнги-хён, я — проститутка, ты — мой первый клиент, но это не меняет того факта, что их будет ещё много, а у тебя впереди — великое будущее, я уверен, и это абсолютно точно не пойдет тебе на пользу, если ты станешь популярным. — А если не стану? — А если нет, то ты приедешь ко мне и мы сбежим, поедем смотреть мир, я напишу мемуары гейши, а ты будешь сочинять музыку и продавать её, мы заведём собаку и будем мечтать о своем доме, но так его и не построим, потому что не сможем выбрать место, где хотим жить до конца наших дней. — Звучит даже лучше, чем моя мечта о славе и признании, наверное ты прав, но я не хочу обрывать наше общение навсегда, я хочу знать, что с тобой всё хорошо или рассказывать тебе, как у меня дела, я понимаю, что это всё — утопия, но мне будет приятно думать, что, что бы не случилось — далеко, на другом краю света есть человек, у которого обо мне всегда останется в памяти эта ночь, первая, и такая волшебная. — Дай свой телефон, — Чимин берёт телефон старшего и вводит в нём что-то, после чего отдаёт обратно. — Я отправил письмо на свою почту, ты всегда можешь мне писать. Я ничего не хочу обещать или просить у тебя, но я тоже запомню, что в моей жизни было одно такое яркое воспоминание, а главное - был ты. Они выходят на улицу, когда уже светает, Намджун с Хосоком ждут Юнги, облокотившись на капот арендованной машины и машут им рукой. На улице почти нет людей, а свежий ветерок бодрит своей прохладой. Больше всего сейчас хочется остаться, но нельзя - у них разные дороги. Он подходит к друзьям, оборачиваясь на стоящего на ступеньках Чимина, Юнги машет ему рукой и кричит: — До встречи, Минни! — До встречи, Юнги-хён. Машина медленно начинает уезжать, а Пак Чимин, стоя на крыльце своего борделя, провожает взглядом автомобиль, в котором сидит, пожалуй, одно из самых хороших воспоминаний в его дерьмовой жизни.