Blue lights

— Намджун! — Мин Юнги — человек спокойный, вредный, саркастичный, немного заносчивый, но абсолютно точно спокойный. В его жизни всё просто — он мало что любит всем сердцем, и мало что ненавидит, Юнги однозначно любит сон: рэпер с нежностью относится к каждой своей подушечке, а большое пуховое одеяло в рейтинге лучших друзей стоит ровно на втором месте, между его огромной двуспальной кроватью с дорогущим матрасом для самого комфортного сна, и Намджуном с Хосоком, которые занимают почётное третье место. И абсолютно точно Юнги ненавидит, когда его будят ни свет ни заря в его чёртов выходной. Поздно ночью они вернулись из трёхмесячного тура по Америке, и единственное, на что хватило сил — это поспать пятнадцать минут в душе под водой и упасть лицом в подушку. И вот, спустя пять часов дивного сна в обнимку с любимым мистером одеялком, идиллия нагло прерывается включенным светом и орущей музыкой из приставки на телевизоре. После его душераздирающего крика в комнату влетает сонный Намджун с одним открытым глазом, облаченный в боксеры и один носок, видимо, ночью другу не хватило сил даже раздеться до конца. Лидер не успевает задать вопрос «Что случилось», просто прослеживает направление пальца, которым Юнги тыкает в противоположную от себя стену. — Чон Чонгук, твою мать! — Намджун подскакивает к младшему, и нависает над ним угрюмой сонной тучей. — Хён, имей уважение, она и твоя мать тоже, — улыбаясь во все 32, бубнит Чонгук, запихивая в себя ещё одну порцию чипсов и снимая игру с паузы. — Гук-и, — меняет тактику Джун, у него вообще если честно нет мыслей, каким образом младший брат тут оказался. — А что ты тут делаешь? — Хён, а говорят, что ты у нас умный… Ты же сам сказал маме, что возьмёшь меня на перевоспитание. Могу дословно процитировать ее: «Чон Чонгук! Как ты умудрился завалить экзамены в университет, мне надоело с тобой нянчиться, нас с отцом ты не слушаешь, значит, уедешь жить к Джуну, будешь делать всё, что говорит брат, иначе тебе придётся искать подработку, ибо я тебе больше и копейки не дам», — Намджун из последних сил старался сохранить строгое лицо, потому что пародировать голос мамы у Гука получалось очень похоже. — А со мной она посоветоваться не хотела? — А она и посоветовалась, в кого по-твоему я такой хитрый, а ты такой вроде бы эрудированный? Мама позвонила, когда ты еле живой, только приполз в отель после концерта в Нью-Йорке, она специально свалила это на разницу во времени, и говорила из ванной, чтобы связь хуже ловила, ну, а ты, чтобы поскорее от неё отвязаться, на всё согласился, даже не вслушиваясь, — Чонгук хихикнул, из-за чего из его рта вырвался фонтан из крошек. — Если что, видеочат сохранен на случай, если ты всё будешь отрицать, так что страдай со мной теперь, мой дорогой хён, целых шесть месяцев до моей следующей подготовки в университет. — Я, конечно, дико извиняюсь, — наконец подал голос пришедший в себя Юнги. — Но какого хуя ваше семейное воссоединение, блять, происходит в моей комнате? — он скосил глаза на часы, стоящие на прикроватной тумбочке. — В восемь, сука, утра! — Хён, не матерись — тут вообще-то ребёнок, — Джун протягивает руки, чтобы зажать уши младшему. Из всех возможных братских воспитательных схем, он закономерно решил что будет ограждать Чонгука от дурных слов и всевозможных непотребств, наивно полагая, что тот будет слушаться. — Ребёнок? Ты смеёшься? Ему девятнадцать, он — здоровенный лоб, который недавно окончил школу и умудрился не поступить в институт — с твоими-то деньгами! В его возрасте ты курил траву, пил алкоголь, как конь, дебютировал и перетрахал всех нун среди нашего стаффа, — Намджун со скромной улыбкой опустил глаза в пол, кокетливо ковыряя ножкой пол и по-видимому, вспоминая победы юности, а младший из братьев расплылся в улыбке, становясь похожим на кролика и гаденько так хихикает: — А я маме всё расскажу, — на что получил хороший подзатыльник. — Так, семья маргиналов — руки в ноги и нахуй из моего королевства! — Ну хёёёёён, — ноет Чонгук. — У тебя приставка новей, чем в гостиной. — Бери приставку, и уебывай вместе с ней, и не дай боже я услышу хоть звук от одного из вас! — Побьёшь? — Чонгук окидывает скептичным взглядом щуплую фигуру на кровати. Юнги недобро щурит глаза и шипит, как змея. — Слушай внимательно жертва тестостерона и качалки, я так хорошо зарабатываю, что спокойно могу нанять человека, который поломает пару твоих конечностей, а если ты в течение двух минут не унесёшь свою кроличью тушку, я буду уже по другим связям пробивать киллера, чтобы наверняка быть уверенным, что ты больше никогда меня не разбудишь, — после этого монолога Юнги обворожительно, по его мнению, улыбнулся, однако со стороны это больше похоже на оскал серийного маньяка. Чонгук вредный, Чонгук не всегда знает меру, но Чонгуку девятнадцать, и он очень хочет жить, поэтому в мгновение ока ретируется, не забыв выдернуть приставку с проводами, страх страхом, а Overwatch сам в себя не поиграет. Намджун молча следует за ним: он прекрасно знает своё место в рейтинге Юнги, и не хочет падать с третьего места на больничную койку. Юнги откидывается обратно, к своим любимым подушечкам, но сон уже не идёт. Приличия ради он ещё пару минут вертится, но потом сдаётся и, беря в руки макбук, подождав, первым делом заходя на почту во входящие сообщения: парочка от агентства, с документами для рассмотрения, несколько писем с вложениями с сырыми текстами от друзей музыкантов и всё. Следом Юнги открывает архив, где создана целая папка с письмами одному единственному адресату — их больше сотни, все они помечены, как прочтённые, но ни на одно из них так и не пришёл ответ. Юнги соврет, если скажет, что не ждёт — ждёт, но уже не так, как в первое время, когда он в тот же момент летел проверять почту, услышав сигнал уведомления. Но он рад и тому, что все они прочитаны, это значит, человек, находящийся так далеко от него, всё ещё помнит, хоть и не пишет. Юнги уверен — у Чимина на это свои причины, а потому не обижается и не злится. Если быть откровенным с самим собой — он уже Чимина плохо помнит, лишь только образ. Мальчишка из Амстердама — будто вымышленный персонаж, далекий призрак из памяти. Три года, целых три года прошло с того дня как он в последний раз видел солнечную улыбку и глаза щелочки, а точно ли они были таковыми? Юнги не помнит? Но несмотря на это, писать письма ему жизненно необходимо: это как личный дневник, только с осознанием того, что кто-то это всё читает. Он уверен, если бы он написал что ему по-настоящему плохо, или что что-то случилось, Чимин бы ему ответил сразу же, ведь галочки о прочтении всегда появлялись почти сразу. Юнги захлопывает ноутбук и закрывает глаза, пытаясь по кусочкам в голове собрать далёкий образ. Пару часов спустя, за круглым столом на их кухне, которой они почти не пользовались, и на которой Намджуну разрешено было только сидеть на стуле, иначе бы он разрушил тут все подчистую, собрался семейный совет: Ким Намджун уже в двух носках и в футболке, но всё ещё в боксерах — найти шорты с закрытыми глазами оказалось непомерной задачей; Чон Хосок, который очень правдоподобно изображал, что не спит, одетый в кигуруми единорога, он натянул капюшон так, чтобы не палиться, не учтя, что слюна, текущая в уголках губ неплохо так выдает его; Мин Юнги, умытый и одетый в красные треники и огромную белую футболку, которая сливалась с его волосами и цветом кожи; и Чон Чонгук, который, не чувствуя тяжёлой атмосферы вокруг себя, уплетает хлопья, залитые молоком, и периодически пытается отпить чёрный кофе из кружки Юнги, за что получал по руке за каждую попытку. — Причина семейного совета всем ясна? — в очередной раз шлёпая вездесущую ручонку младшего, спрашивает Юнги. — Хоби, если ты не понял, госпожа Чон под шумок на полгода подсунула это исчадие ада нам. Хоби театрально расширяет глаза услышав свое имя, а после того, как до сонного мозга доходит информация, удивляется уже по-настоящему, складывается ощущение, что его глаза уже не придут в норму никогда. — В смысле? Ты не шутишь, хён? Полгода с Гуком? Я был Джеком Потрошителем в прошлой жизни? — он смотрит на Юнги, а потом переводит взгляд, полный непонимания и обиды, на Намджуна. — Джуни, друг, как ты мог нас так подставить? Нам же скоро в Европу, мы же хотели отдохнуть, как в старые добрые! Мы все сойдём с ума! Ладно я, ты мог меня списать со счетов, но Юнги-хён, Джуни, он старый, и может всего этого не пережить, — Юнги, недолго думая, заряжает ему ногой под столом, аккурат в коленную чашечку. — Намджун-и, понятно отчим — имеет право тебе подкинуть такую подлянку, но госпожа Чон ведь — твоя родная мать, за что она тебя так не любит? — Хосок получает уже в другое колено от Намджуна. — Не драматизируйте, Чонгук — просто ребёнок, и вы его с детства нянчите, он же вам как младший брат, вы же его любите? — под конец его голос больше похож на мольбу. — Поправка, мы его очень любили до пубертатного периода, который сделал из нашего зайчонка Гуки, ходящего хвостиком за хёнами и восхищающегося нашей музыкой, Чон Чонгука — исчадие ада, вымахавшего выше нас с Хосоком, накачавшего себе огромные ляхи и вредительствующего направо и налево: Джуну он убил две приставки в нашем общежитии, и если ты обычно что-то ломаешь из-за своей рукожопости, что случилось с техникой после него — неизвестно, она просто не включается, — Юнги снова хлопает злоумышленника и отставляет кружку подальше. — Джун-и, он сломал мой фикус, а я любил Эйсэпа, я вырастил его из такого маленького росточка, он постирал трое моих наушников, трое! И… — Хоби горестно набирает побольше воздуха в грудь, после чего жалобно шепчет: — Он постирал свои красные носки с железным человеком с моей белой рубашкой от Balenciaga! Он всегда сжирает всё вкусное из холодильника, а ещё он стучит на нас менеджерам и твоей маме, а она потом рассказывает всё моей! Гук, абсолютно счастливый, доедает хлопья и кидает грязную ложку на стол, гаденько так хихикает и говорит: — Нас ждут незабываемые шесть месяцев.

***

Весна в Амстердаме пахла цветами и стухшей водой от каналов, ну и немного марихуаной, хотя не немного. Чимин, еле передвигая ноги, поднимался по узкой лестнице к себе в квартиру под самую крышу, вдыхая привычный аромат и морщась. Ночь была утомительная, пусть он уже полтора года не стоял в окнах, и имел хорошую клиентскую базу, считаясь довольно элитным, но все еще иногда приходилось обслуживать по три-четыре клиента за ночь, и это выматывало. Он проворачивает ключ в двери, быстро обмывается, гонимый в спину желанием побыстрей уснуть, вытряхнув пол шкафа на пол, нюхает все футболки и, найдя свежую, натягивает на еще влажное тело, а после, подхватив кота с кровати, отправляется на балкон. Полноценным балконом это, конечно, было назвать сложно: полуметровая бетонная полоска, тянущаяся через весь этаж, отчего ты беспрепятственно мог сходить в гости к соседям, а от свободного падения тебя отделяла только железная решётка по пояс, да и выход на этот балкон был специфичный — просто открываешь окно, перешагиваешь через низкий подоконник — и вуаля, ты на нём. Выполнив все эти действия, Чимин влазит через другое окно в соседнюю квартиру, где его взору предстала умилительная картина: на большой светлой кровати поверх одеяла спит долговязый парень с ярко-красными волосами, вокруг раскиданы книги, а из колонки тихо играет классическая музыка. Чимин тихонько подходит к спящему, укладывает кота в ноги, а сам, взяв из шкафа запасной плед, мостится позади, укрыв их обоих, облегченно вдыхая родной аромат, уткнувшись холодным носом в чужие лопатки. — Ты уже пришёл, а я не дождался и уснул, — сквозь сон бубнит красноволосый парень. — Тише, ТэТэ, спи, я очень устал, вот отосплюсь и мы поболтаем, — парень, не открывая глаз, разворачивается к Чимину и сгребает его в объятия, целуя в лоб. — Сладких снов, Чимин-и. — Сладких снов, Тэхён-и…