Окрашенный в золото

      — А ты думала над тем, что будет, когда ты выберешься?       Фриск молчала, никак не поддерживая разговор, всё шагая по Сноудину, по знакомым местам, не встречая никого. Даже собаки и братья-скелеты редко отвлекали её.       — Все эти уникальные силы твоей души, вся твоя решительность едва ли пригодятся где-то там, над землёй. В мире людей все чудеса заканчиваются. На поверхности нет монстров, почти все люди такой же силы, как и ты. Ничего не изменится, все возможности уже будут упущены. — Чара снова начал говорить, пока они шли.       Ответа Чаре всё нет.       Чара уже давно смирился с тем, что Фриск не всегда хочет отвечать на его размышления и не желает сию минуту прийти поддерживать разговор одинокого и несчастного скучающего призрака. Отчасти, это оттого, что только она могла слышать Чару, пусть тот и не был галлюцинацией, поэтому активно отвечать и беседовать она никак не могла. А если бы и останавливалась на глазах у всех вокруг, то Фриск выглядела бы глупо и её игнорирование зачастую было разумным.       — Если ты просто только сдерживаешь свои силы здесь, если ты лишь натягиваешь на себя эту невинность, то ты просто упустишь шанс и уже ничего не получится. — Он продолжает монолог, — Ты не сможешь ничего сделать людям. Не только из-за проблем с законом и прочими предписаниями, а из-за того, что они все равны тебе по силам. Вечно рассчитывать на свою решительность ты точно не сможешь. Ты правда полагаешь, что будешь свято идти по пути невмешательства в острый конфликт монстров и людей? Оставишь барьер, в надежде, что оно само как-нибудь разрушиться, а ты постоишь в стороночке, пересидишь дома, попьёшь чаёк?       — А могла бы я что-то сделать? — Фриск спокойно спрашивает, всё неизменным тихим голосом       Чара смеётся.       — Ха-ха! Человек с такой сильной душой и уникальной возможностью управлять временными линиями может довести до конца почти всё, что захочет! А ты как раз одна из таких. И великий человек, пусть и дитя, как ты, просто пройдёт мимо? Такая сила и пропадает зря, да? Позволишь такому произойти?       Фриск понимала, к чему её клонят. Она была в силах понять, что сейчас её просто провоцируют, хоть и не понять для каких целей. Но она не могла бы не признать, что эти слова задевают и что она хотела бы знать ключ к происходящего.       — И ты снова молчишь, ничего не меняется. Ты прямо как тот самый мудрый главный герой всей истории, что всегда упрямо шагает к финалу истории.       — Какой смысл быть самой могущественной, если это приносит другим только боль? — Фриск решилась возразить собеседнику. — Зачем все эти усилия?       — О, то есть ты хочешь сказать, твою голову беспокоит этот вечный вопрос морали, Фриск? Беспокоит крохотное пятнышко на твоей репутации, когда перед тобой весь мир? — Чара широко улыбался, будто гримасничал из саркастической вежливости — Понятия добра и зла — выдумка людей. Как и понятие «нравственность».*       — Выдумка?..       Фриск задумалась, эти слова смогли коснуться её. Может и действительно это всё выдумка? Выдумка, потому, что и добро, и зло, и нравственность существуют только как общие правила поведения, искусссозданные людьми. В таком случае — да, они действительно созданы искусственно, считай что придумали. Однако, а теряет ли от этого такая выдумка свой вес? Становится ли бессмысленной для всех тех, кто её поддерживает? Зачем же тогда вовсе придумывать что-то, что не играло бы роли в жизни? Не могло же нечто бессмысленное существовать так долго и из раза в раз рождаться в сердцах людей, как нечто естественное и лишённое фальши, как часть самой человечности?..       — Фриск, ты людей видела когда-нибудь? Или ты просто так упала, не столкнувшись лицом к лицу с цивилизацией? Может ты действительно ангел? Ангел, который просто свалился вниз с зефирных облачков, и который о людях знает по стерильным книжкам да со слов других ангелков из манямирков? Ты что, не была ни в одном городе, ни в одной деревне, м? В лицо никого не видела? Ты не видела родную семью, бедная сирота?       Слова заставили Фриск вспоминать то, что с ней было до падения. Невольно перерывать в памяти всё, что было связано с другими людьми в её жизни.       — Держи небольшой спойлер, перед тем, как ты смело ответишь «Нет! Я знаю других людей, они таки-и-и-е хоро-о-ошие» и бла-бла-бла… — Чара задрал нос в раздумьях, смотря куда-то вверх, в кромешно тёмный свод такой большой и просторной пещеры, — У тебя тут уже выросли белоснежные крылья за спиной. И ты уже готова стать адвокаткой всему человечеству. Как бы сильно эти лицемеры, лжецы, преступники, дураки, безумцы и просто гады под людской личиной не рвали бы твои перья, не пачкали бы кровью, смрадом и грязью твою чистоту…       Фриск смущало, насколько Чара преувеличивает её стремления к хорошему.Чара резко отвернулся, сменив пафосный тон на разговорный.       — Фриски, что же будет, когда монстры и люди воссоединятся, а от барьера ничего не останется?        Фриск показалось на секунду, что он искренне не понимает, что тогда случится и что Чара хотел бы услышать от Фриск ответ, желательно обнадёживающий. Иногда Фриск забывает кто перед ней       — Монстры станут свободны и монстры выберутся из подземелий и они больше… — Фриск, неожиданно для себя, останавливается.       — Интересно-интересно… — сквозь волчью улыбку медленно тянул Чара, понимая к какому тупику всё идёт       Оба дитя останавливаются, ибо разговор утягивает обоих, заставляя забыть об их путешествии сквозь сугробы.       — То есть ты веришь, что люди с широкими объятиями примирятся с монстрами? У тебя есть надежда на подобие примирению?       — Людям придётся научиться жить с новой расой, рано или поздно все мы свыкнемся с чем-то новым.       — Вот как? Да люди сами с собой едва ли могут ужиться, а ты веришь в дружбу людей с теми существами, что словно ожили из сказок на ночь и средневековых легенд?       — Им просто нужно немного больше времени привыкнуть. Тем более, то поколение, начавшее войну, ушло в прошлое, люди стали терпимее.       — Сопоставь-ка силу человека и монстров, да количество людей на всей поверхности и количество всех монстров в подземелье. Выходит пессимистичная, пусть и не для нас, картина, не так ли?       Спор разгорается и Фриск неспешно вдыхает побольше воздуха в лёгкие, выслушивая Чару. Движение обоих замедляется.       — Ты же сам говорил, что бездействие ни к чему не приведёт, что я не смогу «пересидеть в стороночке» тот момент, когда барьер будет уничтожен. Я поняла, о чём ты — о том, что люди вновь победят и истребят монстров, как и века раньше, — Фриск пытается победить Чару.       — Именно. — Уголок губ Чары дёрнулся вверх, пока глаза под чёлкой впивались в собеседницу.       — Возможно я наивна, Чара. Возможно я совершенно глупый ребёнок, что вырос на волшебных сказках. — Её голос стал ещё тише в рассуждениях и казалось, что она бормотала под нос, — Я всё-таки, пока что, не взрослая и мне только ещё придётся учиться новому, учиться брать на себя ответственность и становиться самостоятельной, как мне говорили и повторяли…       — И? — Чара с превеликим нетерпением ждал продолжения трогательных речей, притом, возможно, только для того, чтобы с треском оспорить.       — И… — Фриск на секунду потеряла нить своих размышлений, — И это всё я к тому, что ты, может быть, и прав! Прав! В том, что человечество бывает жестоко. Однако, если постоянно опасаться, живя в страхе, без надежды на нечто хорошее, и прятаться по углам всю свою долгую жизнь, умеренно сторонясь острых углов, то это будет глупо. Глупым будет то самое бездействие, о котором ты говоришь и от которого ты меня предостерегал.       — И это ты к чему?       — К тому, что даже если есть вероятность того, что всё созданное будет стёрто ими, разве это повод для того, чтобы не пытаться делать что-то вовсе, оглядываясь на риск провала? Если так размышлять и бояться любого столкновения и любой борьбы за что-то, то какой смысл вообще стараться и создавать в жизни? Значит, и моя вера в лучшее имеет право на существование, не так ли?       — О, как интригует. Твои размышления уже очень взрослые для ребёнка… — заметил Чара, бегая глазами.       — Именно поэтому, … — Фриск вновь снижает тон, жмуря глаза, и, в пылу спора, она не замечает, что снег сзади тихонько хрустнул       Чара, уже отвлёкся на едва слышимый шум. Особо хорошей концентрацией на одном и том же он никогда не обладал все эти годы, как и при жизни. Кажется единственным чем он занимался особо тщательно и внимательно, не отвлекаясь, это был злополучный план, после которого Азриэля, каким он был, больше нет.       — Поэтому, знай. Я не сдамся, Чара. — Фриск прошептала это да так, что последнее слово, принадлежащее напрямую её бессменному собеседнику, было проглочено, сказано одними губами.       И эти слова растворились в снежной пустоте. Но не надолго.       — «Я не сдамся»?.. — некто сзади громко отрезонировал сказанное, последние слова, что не нарочно вышло подслушать       Фриск узнала этот голос очень быстро и его присутствие очень приятно удивило её       — В-ваушки!!! — Папайрус, возвышающийся позади неё прижал руку к нагруднику, к тому месту, где у людей должно быть сердце, — Твоя стойкость, она просто поразительна, человек!       Папайрус не мог знать контекста сказанного, но опирался только на то, как мог сам трактовать эти слова.       Фриск, хоть и меньше всего хотела казаться грубой и отстранённой от её друга, но не знала, что и ответить, поэтому девочка стеснённо потупила взгляд, сохранив молчание. Но, ей казалось, что Папайрус, уверенно начавший разговор, понимает это и без слов.       — Но к чему ты такое вдруг сказала? Тебе… — В его голосе читалось нечто вроде ноты сильного смущения, — Тебе так сильно нужна чья-то помощь?       Фриск кивает в ответ, хоть ей она не особо и требовалась поддержка.       Тогда, несмотря на то, что оба знакомых ей скелета всегда были улыбчивы, дитя показалось, что Папайрус улыбнулся ещё шире и добродушнее, чем до этого. Хотя это, в силу строения костей, казалось Фриск невозможным.       — Ну, что же, тогда, человек, не тревожься. Я, сам Великий Папайрус, могу абсолютно бескорыстно протянуть тебе милосердную руку помощи! Какой бы проблема ни была!       Произнося это со всем его фирменным пафосом, он действительно протянул Фриск костяную руку. Вся поза Папайруса была пафосной и театрально выразительной, словно сошла с иллюстрации к пьесе. Красная перчатка приветливо и вежливо тянулась к дитя. Фриск поймала себя на мысли, что одно присутствие этого скелета рядом заставило её невольно улыбаться.       Она принимает его руку и кладёт свою ладошку на алую ткань варежки.       — Превосходно, человек! — Рука Папайруса сразу же крепко сжалась, словно хоть чуть-чуть стараясь согреть человечка, и легко потянула Фриск за собой, — Наверное, ты немного сбилась с пути, так? С кем не бывает! Признаюсь только тебе, но ранее я тоже терялся в этих местах. Однако! Поскольку теперь-то я знаком с этими местами, я проведу тебя сквозь них с превеликим удовольствием!       Чара усмехнулся, видя как заботливо Папайрус ведёт Фриск, то и дело рассказывая ей обо всём. Про себя он, всё наблюдая позади, отметил, что этот скелет справлялся с ролью мамаши для девчонки лучше, чем сама Ториэль.       — Здесь поворот направо. Да! Я вообще знаю эти места как свои пять пальцев, знаешь ли! — Скелет то и дело задирал подбородок, чем немного смешил, — Ох, или же? Или нам налево?! Налево ли… Так точно! Нам нужно левее! Человек!       Папайрус и Фриск зашагали быстрее и Чаре оставалось только догонять их, не теряя в снежной дымке и беззлобно, но внимательно контролируя то, куда он поведёт Фриск. Странно, но Чара, уж точно очень редко радующийся за других, улыбнулся тоже, видя как оживилась со скелетом Фриск. Но Чара привык, что последнее время с ним происходит что-то выходящее из ряда вон и не особо удивлялся его изменениям       В конце концов, это был удачный момент, чтобы спрятать вновь проросшие золотые цветы.       Так странно, что Чара всё не отстанет от Фриск. Всё продолжает узнавать её. Даже зная, что одно общение с ней убивает его. Чара уже понимал, что, отчего-то, он слабее, чем когда-либо был. С ним уже что-то не так и уже что-то начало обратный отсчёт. Но почему же так, бросая на ветер призрачные лепестки, сглатывая боль и претерпевая вяжущую слабость, он чувствовал себя счастливее, чем когда-либо, и более живым, чем тогда, до своей гнусной гибели? Было бы иронично умереть из-за той, кто отказывается от убийств. Уже иронично терпеть боль от той, что никому боли не причиняет. И иронично то, что Фриск спасает всех, но спасти Чару уже нельзя даже ей, как сам он смело предполагал…