Flesh without blood

Рано или поздно в нашей жизни всегда происходит надлом. Хотим ли мы этого или нет, но это случается. Чонину в глубине души кажется, что этот надлом произошел именно по его воле. Но кто знает, что им двигало в тот момент, было уже поздно, кровь уже стекала по его рукам и вообще, казалось, была повсюду, застилая всё перед глазами алой пеленой. Тогда это больше приносило дискомфорт, как и наручники, которые прочно защелкивали на его худых запястьях. Чонин мало что помнит с того момента, даже не помнит, как выглядел уже труп, но щелчок он помнит с прекрасной четкостью. Кажется, что этот звук настойчиво повторяется у него в голове. Момент убийства напрочь стирается из головы, оставляя за собой светлое пятно, но последняя деталь будто приросла к Чонину теперь навечно. Яну просто все равно на то, что происходит. Ему все равно, чья это была кровь. Его волнует только настойчивый щелчок в его голове, который даже не даёт ему моргнуть. Следователь даже косо на него смотрит, когда подросток дольше пятнадцати минут сверлит темно-зеленую стену комнаты для допроса. Понимание того, что проводить дальнейший разговор бесполезно, становится слишком очевидным. Он безмолвно делает несколько пометок в бланке, который лежит аккурат между ними на столе. Чонин лишь успевает заметить, как черная галочка быстро вырисовывается напротив графы "убийство в состоянии аффекта". Ян не до конца понимает, что это точно значит, но по-прежнему не подаёт никакого вида, ведь звук, давно переросший в звон, не даёт ему отвлечься. Так он и не замечает, как на бланке появляется пометка "кратковременная потеря памяти". Его забирают сразу, без лишних разговоров и сопротивления со стороны Чонина. Прямо из этой небольшой комнатки, так и не дождавшись ни одного слова. Они тут даже особо не требовались. Достаточно было видеть труп на месте преступления и мать Чонина, которая казалась безутешной. Теперь её сыночек попадет за решетку далеко и надолго, но до первого слушания, которое произойдет не раньше, чем через месяц. Чонин не знает, как будет смотреть в глаза матери после того, как он проведет взаперти несколько недель, однозначно, от старого мальчика ничего уже не останется. Это место слишком быстро уничтожает людей. Он уже прокручивает в голове её будущую реакцию. И самое ужасное, что Ян не представляет, какой она может быть. Это, пожалуй, единственная мысль, которая немного отрезвляет и заставляет отвлечься от этого назойливого звона. Когда он приходит в себя, его уже ведут в машину, которая отвезёт его в место заключения. Ему не дают попрощаться с родителями, да и сам Чонин не уверен, что они хотят это делать, а заканчивать всё ссорой он не хочет. Уж лучше пусть мать вспоминает о его идеальной успеваемости и успехах в вокале, чем о том, как она ему влепила пощечину, когда Яна сажали в полицейскую машину после ареста за крайне тяжкое убийство человека. Чонин даже не задумывается о личных вещах, все равно он ничего не сможет взять с собой, а перед этим ему чуть ли не в задницу заглянут в надежде найти контрабанду или что-то вроде этого. Ян пытается отогнать мысль об инородных предметах, ведь ещё даже не представляет, что его может ожидать впереди. Он смотрел слишком много фильмов о тюрьмах, чтобы не знать, что обычно происходит с такими, как он. Не очень-то хочется становится чьей-то сучкой ради сохранности, ну частичной, если вспоминать пункт про задницы. Авторитет он никак не сможет завоевать, ведь только одного взгляда на его щуплое бледное тело хватает, чтобы понять, что этот парень особо ничего из себя не стоит. Психом тоже не вариант прикидываться, ведь это может обернуться хуже, чем позиция сучки, да и из Чонина херовый актёр. Не зря его тогда выпнули из драмкружка. Парень останавливается на выводе, что ему стоит помалкивать и отвечать на все заданные вопросы, чтобы не вызывать лишней агрессии. Вся эта уверенность в себе пропадает, когда Чонин при резком торможении стукается затылком об железную отделку салона его личной "кареты". Кто-то громко стучит по кузову, где он сейчас находится, все так же в наручниках и окровавленной одежде. Двери машины резко распахиваются, и двое громил в форме без труда вытягивают его прочь. Яркий свет ночных фонарей слепит, ведь за всеми этими разборками прошло уже полночи. По биологическим часам Чонин может только предположить, что время близится к пяти утра и что его раннее прибытие не очень порадует его сокамерников. Но его это не очень-то должно волновать, как и тех людей, которые волочут притихшего Яна по небольшому вестибюлю, наполовину разделенного окном с решетками. Парень может только предположить, что место, через которое его провели, являлось комнатой для свиданий. И ему что-то не очень хочется больше здесь появляться. Вряд ли бы здесь он увидел кого-нибудь из своих родственников или тем более друзей, которые скорее всего теперь на километр к нему не приблизятся. Теперь он преступник. Угроза для общества. А ведь нельзя было сказать таких вещей две недели назад по его табелю успеваемости и рейтингу в школе, в котором он занимал позорное второе место. Но теперь это не проблема. Ни для первого места, ни для Чонина. Парень представляет, как повезло той девчонке, которая шла по рейтингу до него. Это такая удача — в такие короткие сроки подняться на две позиции. Мысли о возможном воссоединении с семьёй и учебе, которая больше не пригодится, заканчиваются в тот момент, когда они наконец останавливаются и его жестко встряхивают. Перед ними вырисовывается ещё один надзиратель, который выглядит так, будто охраняет врата в ад, только в его руках парочка пластиковых пакетов для пожитков Яна. — Раздевайся, — Чонин несколько секунд производит в голове загрузку, но мрачные взгляды охранников заставляют её приостановить. — Фамилия, имя, возраст. — Ян Чонин, семнадцать, — окровавленная стопка вещей попадает в руки, облаченные в голубые латексные перчатки. Чонин наблюдает, как последнее напоминание о свободной жизни упаковывается в пластик, который сгинет на ближайшие пять лет на складе. Теперь он будет ходить по стойке смирно в сером комбинезоне вместе с сотней людей в таком же облачении.