Flesh without blood

Капли оседают на пальцах, размазываются по ладоням и делают рукава мокрыми. Небо над головой в розово-желтых разводах, тонущих между блеклыми пятнами. Трава неприятно бьётся о щиколотки, пытается ранить, но ей не хватает высоты. Утренняя свежесть смешивается с запахом горелого мяса и костра. Если особо не обращать внимание, то можно наслаждаться только лишь озоном и больше ни о чем не думать. Двигаться дальше, воображая себя наконец-то необремененным. Вот и Чонин пытается. Закрывает глаза. Останавливается где-то неподалёку от пепелища и пытается насладиться моментом в тишине, игнорируя чужие шаги вдали и скрип шин. Хочется дышать глубже, чтобы прямо лёгкие пробило, и туман из головы исчез. Чтобы разум перестал напоминать плоскую пустыню. Только глупые не знают, как выбраться и как пропустить момент через себя. Чонин, возможно, тоже немного туповат, потому что узел в желудке скручивается только сильнее. Он подставляет лицо потокам ветра, стоя посреди гребанного поля, пытаясь ловить салюты под закрытыми веками. Хочется пустить цветные всплески по венам, чтобы они достигли грудной клетки и разорвались прямо там же. Он готов затанцевать под неслышимую музыку из своей головы, разогнать тепло по телу. Получается только приземлиться коленями в комок влажной травы, пачкая идиотские белые кеды. На плечи давит неизвестная тяжесть и толика инстинктивного страха, за который Чонин готов сожрать самого себя. Как же Чонин безнадёжен. Речи не стоят поступков. Окунаться в омут у него получается все же лучше, чем говорить. И лучше, чем вести кого-то за собой в неизвестность. Новоиспеченный лидер из него так себе, но придётся терпеть, сжав зубы до треска. ; — Спокойной ночи, — они лежат плечом к плечу, дышат практически в такт и не занимают и всей площади кровати, ютясь где-то посередине. Никто не смыкает глаз, так и пялясь в голубоватый ночной потолок, на котором играют огни ночного города. Чан так и не получает ответного пожелания. Не очень-то и хочется, ведь по телу без остановки пробегается хлестающая тревожность. Кажется, будто он даже научился замедлять сердцебиение, чтобы все не было так крайне очевидно. — Как ты чувствуешь? — никто спать не собирается. Просто не может, — Что говорит твой внутренний голос? Чонин даже сначала хочет притвориться, что впал в крепкий сон, но противостоять невозможно. Хочется ответить самостоятельно, без помощи чего-то иного, что приватизировало его серое вещество. — Я не хочу возвращаться обратно. Вот, что я чувствую,— Ян притягивает к себе воротник футболки и принюхивается — всё ещё пахнет костром. Он морщится и меняет положение, что заставляет Чана дернуться. — Мы все не хотим, Чонин. Но я вот чувствую, что всё этим и закончится, потому что мы не понимаем тебя. Ян поджимает губы, потому что ему нечего ответить. Он знает гадкую правду, к которой не все из них готовы. И эта мысль пылает бесконтрольно. — Просто подожди немного. Ты всё поймёшь. Придёт время. Не хватает только безумного смеха в заключении всего этого непродолжительного монолога. Чан про себя думает о том, что связался с чёртовым психом, который сумел запугать даже такого отпетого ублюдка как он, что не может не вызывать дрожь. Потихоньку закипает гнев, и Чан уже не может его сдерживать, потому что страх нашептывает ему всякий бред. Хочется напасть первым, пока он сам не пал жертвой. — Мы все стали твоими сообщниками, Чонин. Ты обязан. Повторюсь. Обязан! Нам всё объяснить,— он садится на кровати и прижимается к её спинке, думая о том, что он успеет задушить Яна подушкой, если что-то пойдёт не так. — Каждый услышал то, что хочет слышать, Чан. А я просто помогу им закончить начатое или же просто отомщу за все страдания, — Чонин отвечает все так же ровно, разглядывая узор на чужой рубашке. Всё это звучит до жути по-идиотски. — Твои речи никчёмны, Чонин. Если я не пойму тебя, или не замечу изменений в ближайшее время, то ты залетишь в место пострашнее тюрьмы, я тебе обещаю. Конечно же им снова говорит страх. Он обволакивает Бана, становится его каркасом, заменяя кости. Теперь Чан – жалкая марионетка, которую перетягивает из стороны в сторону. На одном краю спятивший Ян, а на другом — здравый смысл. Кажется, будто вот-вот разорвёт, но Бан скорее бы предпочёл это, чем оказаться на чьей-то стороне, ведь выбирать совем не хочется. — Как бы это самонадеянно ни звучало... Но, Чан, тебе стоит задуматься. Ты уже знаешь, что я могу сделать,— нет, все-таки мужчина хочет на сторону здравого смысла,— Твои угрозы бесполезны, потому что ты не единственный, кто хочет воплотить их в реальность. Чонин отворачивается и вновь затихает, оставляя Чана с белым шумом в голове. Он застывает и ощущает очередную свежую волну тошноты, подкатывающей к горлу, потому что некоторые опасения медленно выползают наружу. И может ли такое быть, что Чонин знает чуть больше, чем от него ожидает Бан? Конечно. И с каждым их разговором становится понятнее, что происходящее — не обыкновенный фарс, а что-то более реальное. ; "Я долго не мог на это решиться. Правда. Просто не мог взять себя в руки и написать несколько строчек о том, что я жив-здоров и все такое. Надеюсь, тебе приятно об этом услышать. Можешь не беспокоиться, если тебя это вообще волновало. Скоро все закончится, надеюсь. Когда точно - сказать не могу, потому что здесь я практически ничего не решаю. Даже после всего этого мои слова мало что значат. Остается только тихо ждать и не высовываться. Рисковать собой тоже не хочется, знаешь ли. Я верю, что ты сможешь сделать с этим что-нибудь, и тебе не наплевать. В лицо сказать я тебе этого не могу - ты занят другими делами. Поэтому просто жду, когда в твоем плотном графике по завоеванию мира освободится место, и ты меня освободишь. Либо мне придется сделать это самостоятельно, потому что ни одно твое обещание так и не исполнилось."