Исцели меня

Всеми нашими поступками движет любовь, либо ее нехватка.

Пятнадцать лет назад в приюте «Голубые облака» — Тебя опять посылают к господину министру? — осторожно поинтересовался Лань Чжань. Он знал, что брат не любит, когда про это спрашивают, и всегда становился раздражительным при упоминании имени министра. — Да, ты же знаешь, они посылают меня к нему два раза в месяц, — Лань Хуань старался сохранять лицо при брате, хотя по всему телу шли мурашки от мыслей, что снова придется встречаться с этим мужчиной. Он просил всех называть себя либо министр Жохань, либо господин Жохань и никак иначе, что было довольно странно. Но люди, занимающие подобные должности, могут позволить себе быть странными. — Он точно не просит тебя делать ничего… Странного? — А-Чжань слегка нахмурился. Лань Хуань подошел к брату и мягко погладил его двумя пальцами по лбу. — Не хмурься, тебе не идет, — он улыбнулся. — Я же тебе уже рассказывал — я просто прихожу к нему в кабинет и делаю всякую-разную административную работу. Перекладываю и распределяю по стопочкам бумажки, ставлю печати, помечаю, где надо поставить подписи, и прочую мелкую ерунду… Это было правдой. Последний год директор постоянно посылал Лань Хуаня к господину Жоханю помогать. Он объяснял это тем, что Лань Хуань — гордость их приюта, лучший в потоке, староста. Куратор Цижэнь тоже отзывался о нем только в положительном ключе. Это считалось честью, чтобы директор посылал к министру на помощь. Вот только Лань Хуаню такая «честь» совсем не нравилась. Кроме административной работы этот министр поручал ему кучу черновой: протирать пыль, поливать цветы, мыть люстру. Все это жутко раздражало А-Хуаня — у них в министерстве же есть уборщицы! Почему это должен делать он?! С обязанностями старосты и заботой о брате у него и так не оставалось времени для себя. Только в мечтах он мог спокойно сесть и почитать увеселительную книжку — тут хорошо, если будет время учебник открыть. Но больше всего его бесило другое — это взгляды господина Жоханя. Он словно намеренно заставлял его лазать по верхотурам или, наоборот, ползать по полу. Ему доставляло удовольствие смотреть за мучениями других. Он постоянно пялился на Лань Хуаня чуть ли не с высунутым языком. После таких «походов» ему вечно хотелось мыться в душе до посинения. Эти взгляды были такими… грязными… И чем старше Лань Хуань становился, тем неприятнее ему было ходить по этим поручениям. У них с А-Чжанем уже был подобный разговор около года назад, но, видимо, брат чувствовал, что с каждым разом Лань Хуаню все тяжелее и тяжелее заставлять себя идти. К тому же Лань Чжань тоже сильно повзрослел за последние пару лет в приюте — такая жизнь заставляет тебя научиться быстро приспосабливаться и все замечать. В приюте нельзя было щелкать клювом: не закроешь дверь — украдут вещи, отвернешься во время обеда — отберут еду, скажешь лишнего — побьют. Все просто, словно на дворе был не двадцать первый, а четырнадцатый век, и они окружены не детьми, а варварами. Все эти правила они узнали на личном опыте, причем не самом приятном. Ситуацию осложняла благосклонность куратора их группы и директора приюта. Дети часто путают ненависть с ревностью и завистью, поэтому большинство одногруппников их люто ненавидело. — Не переживай, я постараюсь вернуться пораньше и проверю, как ты сделал домашние задания. Ты же помнишь свое обещание? — он положил руку на плечо брата. — Да, — кивнул Лань Чжань. — Я должен делать все задания, хорошо учиться, помогать куратору, и тогда через два года ты сможешь меня забрать. — Верно, ты молодец. У тебя все отлично получается, продолжай стараться, хорошо? — Лань Хуань легонько сжал плечо брата. — Все, мне пора идти. Увидимся вечером!

***

Спустя два часа… Сегодня взгляд министра Жоханя был особенно отвратительным и пронзительным. Лань Хуаню начинало казаться, что, если министр высунет наружу язык, то с него будет капать яд. «Как можно быть таким мерзким? Почему он так на меня смотрит? Почему он не может отвернуться или заняться своими делами? Я же ему не ходячий цирк…» — Когда ты закончишь? — резко спросил господин министр. — Где-то через полчаса, — ответил Лань Хуань, ненадолго отрываясь от сортировки документов. Он стоял на табуретке возле огромного стеллажа и делал самую бесполезную работу на свете. — Прекрасно, — он как-то хищно улыбнулся и пошел к двери, — я скоро вернусь. Никуда не уходи. А-Хуань молча пожал плечами — при всем желании он бы не смог никуда деться. От этого мерзкого мужика зависело финансирование их приюта (о чем не забывал ему постоянно напоминать их директор), если он уйдет отсюда — то об этом сразу доложат в приют. Но главное, если он хоть слово скажет этому министру, то тот сделает так, что правительство перестанет выделять средства на содержание «Голубых облаков», и кто знает, что с ними тогда будет. Пока у них хотя бы была еда и крыша над головой. Вернулся министр спустя минут десять. Он тихо зашел в кабинет и закрыл за собой дверь на замок. Лань Хуань понял это по характерному щелчку и обернулся. Он заметил, что в руках мужчины была какая-то белая тряпка, но не придал этому значения и вернулся к полке с папками. Руки уже давно затекли от постоянного поднимания их вверх-вниз, а спина неприятно ныла. Господин Жохань тем временем подошел к окну — проверил, закрыто ли оно и встал возле компьютера. В несколько быстрых кликов он включил на нем громкую музыку. Никогда прежде он не делал ничего подобного — к чему такой шум в министерстве? — Знаешь, я очень долго терпел твое поведение, но больше не стану! Я больше не позволю тебе издеваться над собой! — перекрикивая музыку заявил министр. — Что? — Лань Хуань спустился со стула и с непониманием и страхом уставился на мужчину перед собой. — Я что-то сделал не так? Никогда прежде министр не высказывал особых претензий к юноше. Да и с чего бы? Лань Хуань был образцовым помощником, он с полуслова понимал и выполнял все, что от него требовали. — Еще как не так! Крутил передо мной своей задницей! Думаешь, я не понимаю? За дурака меня держишь? Вздумал меня соблазнить, чтобы я тебе за это деньги платил?! Со мной такой номер не пройдет! — он резко замахнулся и ударил Лань Хуаня тряпкой под колени, отчего тот упал на пол, больно ударившись коленными чашечками. А-Хуань поднял взгляд на министра и увидел, что в его руках была вовсе не белая тряпка, а мокрое полотенце. Он обмотал его вокруг кулака и подошел к юноше. — У тебя не получится меня совратить! Я не педик! И не педофил! Понял? Меня совершенно не привлекают такие, как ты! — на этот раз министр Жохань с размаху ударил кулаком под ребра Лань Хуаня, и тот согнулся пополам. Он совсем не понимал, что происходит. Какое совращение? Какое соблазнение? Он в жизни никого не пытался соблазнить, что уж говорить о мужике в возрасте. Ему всего шестнадцать, он еще даже ни разу не целовался! — Ты грязный маленький подонок! — удар в под дых. — Никому не нужный паршивец! — удар по ребрам. — Ты должен благодарить меня за то, что еще не оказался на улице! Один мой звонок — и ни тебя, ни твоего брата никто не найдет! Выгнать вас двоих из приюта проще, чем щелкнуть пальцами, понял меня? — он схватил юношу за волосы и сильно потянул на себя. — Я заставлю тебя уважать меня! — он неожиданно выпустил волосы из хватки, отчего парень чуть не упал. — Ты. Должен. Меня. Почитать! — на каждое слово приходилось по одному удару в грудную клетку. Через двадцать минут Лань Хуань обессилено лежал на полу. Он уже не чувствовал боли — шок и адреналин прекрасно выполняли свою работу и ловко заглушали все чувства. — Проваливай, — тихо сказал господин Жохань и подошел к своему компьютеру, чтобы выключить музыку. В комнате стало непривычно тихо. Были слышны только звуки дыхания: тяжелого и прерывистого с пола, и частого и возбужденного возле стола. Лань Хуань все еще пытался осознать, что только что произошло. Может, он просто спит и ему снится кошмар? Он так не хотел ехать к министру, что просто уснул в транспорте — вот ему и приснилась вся эта белиберда. Не мог же, в самом деле, уважаемый мужчина только что избить подростка? — Я сказал, проваливай! — Господин Жохань сорвался на крик. — Сколько ты еще будешь там валяться? Нет. Это точно не сон. Слишком реальна тяжесть в каждой мышце. Слишком реален медный привкус во рту — он прикусил себе губу изнутри, чтобы не кричать от боли. Он не мог похвастаться тем, что стойко перенес все на ногах, но, по крайней мере, он ни разу не закричал. Он не издал ни звука. Лань Хуань медленно уперся ладонями в пол, пытаясь найти в себе силы подняться на ноги. Он сделал над собой усилие, заставляя тело выпрямиться. Он должен уйти отсюда. Чем быстрее — тем лучше. Ноги были словно свинцовые, а руки неконтролируемо дрожали. Мандраж охватывал каждую клеточку. — Спасибо. До свидания, — Лань Хуань учтиво поклонился стоявшему возле стола министру. В последний момент он успел заметить, что министр Жохань не просто получил удовольствие от избиения — он возбудился. И его возбуждение было так сильно, что даже одежда не могла этого скрыть. Лань Хуань сделал вид, что ничего не видел и молча вышел из кабинета. Он спустился по лестнице, вышел на улицу и долго брел куда-то. Он не замечал, что происходит вокруг, не слышал никаких звуков и не знал, куда направляется. Шок накатывал на него с новой силой. Он остановился, только когда заметил скамейку невдалеке. Вокруг не было ни души, и он с облегчением опустился на деревянное сидение. «Что это только что было?» — мозг Лань Хуаня отказывался понимать произошедшее. Он закрыл глаза и откинулся на спинку скамейки. Перед глазами мелькали картинки произошедшего. — «Что я сделал не так? Почему все так произошло?» Он вернулся в их с А-Чжанем комнату спустя час. Их общая с братом комната тоже была отдельным предметом для зависти у одногруппников — многие находились здесь с родственниками, или просто хотели жить с лучшим другом, но только куратор Цижэнь смог выбить им возможность жить вместе. — Брат! — в голосе Лань Чжаня сквозило беспокойство и, как только в дверях показался старший брат, он сразу бросился к нему с объятиями. — Ауч! — Лань Хуань невольно вскрикнул. Руки брата задели ушибленные места. — Что случилось? — А-Чжань отстранился, испугавшись реакции брата. — Все в порядке, — он выдавил улыбку и погладил брата по голове. — Ты уже все уроки сделал? — Да, конечно. Где ты был столько времени? Ты говорил, что быстро вернешься, я ждал… — Юноша нахмурился и со злобой поглядывал на брата. — Ты обещал, что проверишь мои задания. — Прости, я задержался. Было много работы в кабинете министра. Я в душ и спать, хорошо? А завтра вечером поделаем твою домашку вместе, идет? — он потрепал волосы младшего брата, отчего тот нахмурился еще сильнее. — Ну же, не дуйся, — он мягко провел пальцами по лбу брата, заставляя того убрать с лица хмурое выражение. — У нас есть только мы, поэтому нам нельзя ссориться, — Лань Хуань притянул к себе брата и крепко обнял. Он почувствовал живое тепло — тепло человека, который тебя любит. Несмотря на боль в теле, ему было приятно. Ради брата он был готов на все. Если придется еще несколько лет терпеть избиения, то так тому и быть. Взяв вещи для душа, Лань Хуань велел брату ложиться спать, включил старую лампу на столе и, погасив основной свет, ушел в душ. Душем здесь назывались старые ржавые душевые кабинки. Они никак не закрывались и отделялись друг от друга только тонкими перегородками, покрытыми потрескавшейся плиткой. А-Хуань включил скрипучий душ и порадовался, что сегодня в душевой не было никого, кроме него. Все потому, что время отбоя уже прошло, но он, как староста, имел право выходить из своей комнаты — иногда он даже должен был патрулировать по ночам коридоры. Обычно он предпочитал мыться под теплой водой, но сегодня выкрутил кран так, что на него лился почти кипяток. Он водил рукой по телу, прощупывая его. Кое-где виднелись красные пятна, которые могли сформироваться в синяки, но в остальном на его коже не было ни следа того, что его почти полчаса нещадно били. Тогда Лань Хуань догадался, что мокрое полотенце, которое принес в кабинет министр Жохань, для того и было, чтобы смягчать удары и служить барьером, препятствующим появлению гематом и синяков. Он уткнулся лбом в старую мерзкую склизкую плитку, которая служила стенкой душа, и тихо заплакал. Слезы лились ручьем, смешиваясь с водой. Ему было больно, горько и противно одновременно. Почему он? Почему все это случается именно с ним? Он стукнул кулаком по стене, будто пытаясь выбить из нее ответ, но та лишь безучастно молчала, ей, как и всем остальным, не было дела до его страданий. На этом свете не было никого, с кем он мог бы поделиться своими проблемами, никого, кому он мог бы рассказать о том, что сегодня случилось. А следовательно — не было никого, кто мог бы его утешить. В такие моменты, ему как никогда хотелось, чтобы мама оказалась жива, чтобы обняла его, как маленького и, успокаивая, приговаривала, какой он молодец, какой он хороший. Чтобы она сказала ему, что он не сделал ничего плохого. Что жизнь не наказывает, а просто испытывает его. С отцом дела обстояли не лучше — он уже много лет был в коме, и каждый день они с братом жили, осознавая, что в любой момент им могут позвонить из больницы и сказать, что их папа умер. Все счета, все имущество, все, что было у семьи Лань, было записано на него. Они с братом пока были несовершеннолетними, а их опекуном значился дальний-дальний родственник — Лань Цижэнь, работающий в приюте. Папа тогда вписал имя Цижэня в ту злосчастную строку «опекун», совершенно не ожидая, что когда-то его детям придется познакомиться с ним. Но судьба распорядилась иначе. Так, из детей известной и обеспеченной семьи, они оказались нищими сиротами. Лань Хуань, как мог, старался оградить младшего брата от лишений такой жизни, но приют брал свое — каждый из них расплачивался по своему.

***

Спустя два с половиной года Лань Хуань недавно вышел из кабинета министра Жоханя. Все пошло совсем не по его плану. Ему уже исполнилось восемнадцать, но бумажная волокита до сих пор держала в плену его брата. Лань Хуань уже нашел съемное жилье и работу, но процесс все равно затягивался. А до тех пор, пока Лань Чжань оставался в приюте, он должен был раз в месяц приходить к министру. За эти пару лет Лань Сичэнь успел многое осознать. Самый важный инсайт заключался в понимании, что господин Жохань просто старый извращенец, который возбуждался от того, что избивал молодых парней. Первый год этот мерзавец еще как-то скрывался, но потом вовсе перестал стесняться Сичэня. Он запирал его в кабинете, бил, а потом руками удовлетворял свои нижайшие потребности. Скорее всего, он был гомосексуалистом, но в силу возраста, убеждений, принципов и страха, предпочитал убеждать себя в обратном. Но сексуальная энергия, годами копившаяся в нем и искавшая выход, нашла вот такой способ. Только спустя много месяцев Лань Сичэнь понял, что он был виноват лишь в том, что приглянулся старому ублюдку. Но и министр Жохань не стоял на месте, он тоже становился все более извращенным в своих пытках. Нет, он по-прежнему не касался Лань Хуаня даже пальцем — только полотенцем, тряпкой или ножом. Не понятно, где он черпал такие сведения, но каждый раз он находил новые способы причинить боль, не оставляя следов. Даже порезы он делал там, где их скрывала одежда, и они почти не кровоточили. А после физического самоудовлетворения он был так добр, что даже заклеивал раны пластырем. Разумеется, лишь в его интересах было, чтобы никто ничего не заметил. Каждый раз тело Сичэня реагировало по разному — иногда после походов к министру его начинало рвать на улице. Иногда он на несколько часов выпадал из реальности, а потом обнаруживал себя сидящим в парке. Лань Хуань привык всегда носить с собой пару пачек обезболивающего, чтобы скрывать боль от себя и других. Жаль, что таблетки не могли облегчить его душевную боль. С тех пор, как господин Жохань перестал скрывать сексуальный подтекст своих действий, Лань Сичэнь разучился засыпать — его часто мучила бессонница, ослабляя тело и дух еще сильнее. Лань Хуань устал врать брату — каждый раз он приходил и говорил, что все прекрасно. Устал врать себе — убеждать, что в этом нет ничего плохого, что он просто делал то, что необходимо ради их блага, а теперь ради спокойной жизни младшего брата. Но вот его тело было с ним не согласно. Последние полгода у него стали появляться приступы паники. Когда он выходил от министра, то начинал задыхаться. Грудь сковывала боль от частого сердцебиения, и все тело бросало в дрожь. Он сидел в парке по несколько часов, чтобы успокоиться, и только потом шел в свою пустую маленькую съемную квартирку. Но сегодня он решил поступить иначе. Он поднял ворот своей куртки, защищая шею от холодного ветра, и пошел в клуб. У него были отложены деньги на шарф, но он неожиданно решил, что не хочет тратить их на него. Да, это было бы правильно. Да, так он и должен был поступить. Но сегодня он решил, что не будет поступать, как велит ему совесть. Пусть она заткнется хотя бы ненадолго. В тот вечер он лишился девственности в туалете клуба с какой-то рыжей девушкой, которая была чуть старше его. Он весь вечер угощал ее коктейлями и впервые попробовал виски. Надо сказать, оба первых впечатления ему не понравились — ни секс, ни виски. Это было быстро, мокро и не очень приятно. После этого он еще несколько раз пробовал делать это с девушками, надеясь найти ту единственную, но чуда не случилось. Тогда, проклиная господина Жоханя за то, что тот вообще поселил в его голове такую мысль, он решил попробовать поискать единственного. Но и тут волшебства не происходило. Да, было точно приятнее, чем с девушками, но все же не настолько, чтобы заводить с кем-то отношения. Не то чтобы ему не предлагали. Он слышал предложения встретиться еще раз чаще, чем большинство смертных. Но ни разу его сердце при этом не пропустило удар. В какой-то момент он просто смирился с тем, что не может любить. Так бывает: любовь — лишь гормоны, реакция мозга. Значит, у него что-то где-то защелкнуло, и он не может ответить людям взаимностью. Но, честно говоря, он этого и не хотел. Зачем? Так проще. Так легче. А проблем у него и так хватало.

***

Спустя еще полгода С невероятными усилиями, но Лань Сичэню все-таки удалось вытащить Ванцзи из приюта. Теперь они наконец-то могли жить спокойно. Конечно, если в понятие о спокойной жизни включить выживание в маленькой бетонной коробочке, в которую стоит возвращаться только для того, чтобы поспать. Лань Хуань работал на двух работах, чтобы Ванцзи мог поступить в университет. Но Лань Чжань не оставался в долгу и все равно совмещал работу с учебой. Сказать, что они уставали — ничего не сказать. Даже эта квартирка общей площадью около двадцати метров казалась им райским местом, потому что в ней они могли поспать, а большего им было не нужно. Старший Лань днем работал в фирме помощником менеджера. Фирма была небольшой и занималась PR и маркетингом. По вечерам он подрабатывал в небольшом круглосуточном магазинчике. Там он делал все подряд: уборка, готовка сэндвичей, разогрев панини, продажи, ремонт кассового аппарата. Иначе говоря, в восемь вечера владелец оставлял его там и возвращался только через двенадцать часов. Магазин всегда выглядел идеально после смен Сичэня: все чисто, разложено, убрано. Касса пересчитана, таблицы заполнены, чеки подшиты. Владелец магазина был полненьким мужчиной в возрасте. Когда он приходил с утра, свежий и отдохнувший, то всегда шутил, что Лань Сичэнь слишком усердный сотрудник для нашего века. Что он всегда работает на совесть так, словно боится, что его будут бить розгами за халатность. Лань Хуань натянуто улыбался, скрывая, что от таких слов у него по всему телу бегали мурашки. Младший Лань днем учился в экономическом на кафедре «Логистики и управления цепями поставок» по направлению «Торговое дело». Он всегда был хорош в математике и верил в то, что однажды сможет открыть свое дело. Лань Хуань всячески его поддерживал, искренне надеясь, что мечты брата сбудутся. После университета Ванцзи подрабатывал бариста в престижной кофейне, где получал достаточно для нормального существования.

***

Прошло еще семь лет (пять лет до настоящего времени) Судьба все решила за них, перевернув весь уклад их жизни в один миг. Лань Хуань дослужился до менеджера в фирме и был вполне доволен тем, как сложилась его жизнь к двадцати шести годам. Лань Чжань заканчивал университет и устроился в фирму, которая занималась грузоперевозками. Теперь они могли позволить себе снимать раздельные квартиры, но жили недалеко друг от друга. Лань Сичэнь никогда не слышал, чтобы брат говорил о том, что он с кем-то встречается, а сам он не спрашивал. Это было их негласным правилом — он не лез в душу брата, а тот не лез к нему. А изменил все один звонок телефона. Им казалось, что они были готовы к этому, учитывая, сколько лет у них было на подготовку. Но нет, слова врача: «Ваш отец умер» потрясли их до глубины души. Однако, как говорится, за черной полосой всегда идет белая. И смерть отца принесла им не только боль и опустошение, но и миллионы на счетах. Теперь в их собственности были четыре квартиры в центральных районах города и корпорация «Гу Су Лань». Две квартиры они сдавали ради небольшого, но стабильного притока денег, а в двух других решили жить сами. Фирму поделили пополам — старший сделал из «Гу Лань» маркетинговую фирму, а младший занялся логистикой в «Су Лань». И вроде все было хорошо, но зебра жизни уже готовила для них следующую полосу. Оказалось, что до того, как жениться на их маме, отец нагулял ребенка на стороне — Мэн Яо. Его мать была представительницей древнейшей профессии, поэтому отец скрывал его существование ото всех — репутация семьи Лань должна была оставаться чистой. И все же отец оставил для самого старшего сына письмо и несколько миллионов в придачу. Интересно, если бы не та авария, отец когда-нибудь рассказал бы им о существовании брата? Вообще, авария — такая нелепая смерть… Мать и отец ехали на прием и врезались в другую машину. Мать умерла на месте, а отец долгое время пролежал в коме, пока все-таки не воссоединился с женой. Почему все сложилось именно так? Был в этом какой-то высший умысел? Что было бы с Сичэнем, если бы это наследство они получили сразу, когда Лань Хуаню было четырнадцать, а Лань Чжаню — одиннадцать? Ну или хотя бы в восемнадцать… Они бы точно были другими людьми, но неужели судьба посчитала, что только пройдя через лишения они стали достойны такого высокого положения? Стоило ли вообще тогда расщедриваться? Лань Сичэня не покидало ощущение, что он не заслужил всего этого. Это не его деньги — он мог с таким же успехом выиграть в лотерею. Все равно он уже напрочь забыл, что значит быть главным наследником семьи Лань. Как он мог считать себя высокородным наследником после того, как его избивали три года, два из которых он еще и был предметом для рукоблудства? Теперь нужно было учиться всему заново. Нужно держать лицо, нужно управлять фирмой, нужно… В его жизни всегда было слишком много «нужно». Когда происходило зачитывание наследства, они познакомились со своим единокровным братом. Уже тогда стало ясно, что пути, которыми он зарабатывает, были не совсем легальными. Он позвал братьев к себе в клуб и, и не скрывая, что сколотил деньги на продаже наркотиков, показал всю его изнанку. Лань Чжань сразу невзлюбил Мэн Яо и никогда не скрывал своей неприязни. А вот Лань Хуань не был так категоричен. Он не смог бы возненавидеть брата, даже, если бы захотел. Разве он виноват, что родился не у высокородной девушки, а у проститутки? Он делал то, что умеет, и его не за что винить. Ему не показали другой мир, он не знал, что бывает иначе. В тот вечер Ванцзи рано ушел из клуба, оставив старших братьев наедине. Но в планы судьбы не входило дать им спокойно пообщаться. Через час на горизонте объявился человек, которого Лань Хуань не видел семь лет и предпочел бы не видеть еще… Никогда. Это был господин Жохань. Он поджидал бывшего помощника в туалете, успев изрядно выпить до этого. Жохань так резко обрушился на Сичэня с ударами и пинками, что тот даже не успел ничего понять. Этот мерзавец постарел, но не забыл старой схемы и стал поспешно расстегивать штаны, чтобы самоудовлетвориться после избиения. Но Лань Хуаню повезло, Мэн Яо забеспокоился за брата и решил зайти в туалет проверить, почему его так долго нет. Увидев развернувшуюся картину, директор клуба не растерялся и от души врезал старому подонку. Он бил его до тех пор, пока к Сичэню не вернулись силы, чтобы встать. Тогда он оттащил Гуанъяо и попросил не марать руки о такое недостойное существо. Директор клуба вызвал своих вышибал и велел им выкинуть извращенца на улицу, предварительно хорошенько объяснив, что с ним будет, если он еще хоть пальцем тронет Лань Сичэня. Пока Мэн Яо раздавал приказы, Лань Хуаня скрутил самый сильный приступ паники из всех, что он когда-либо переживал. Он не мог сделать ни единого вдоха, на глазах выступили слезы, а по груди будто ударили кувалдой. Мэн Яо вовремя заметил, что брату плохо, нашел за баром бумажный пакетик и приставил его ко рту Лань Хуаня, заставляя того дышать. С трудом, но Сичэню все же удалось сделать несколько рваных вдохов и выдохов. Пакет служил буфером, который помогал быстрее выровнять ритм дыхания, и обеспечивал приток жизненно необходимого кислорода. Гуанъяо отвел брата в заднюю комнату и, поглаживая по спине и приободряя, расспросил обо всем. Что это был за мужчина, почему он его бил, давно ли у него приступы. Лань Хуань впервые рассказал кому-то о господине Жохане. Он даже представить себе не мог, чем бы все это кончилось, не окажись там брата — он был настолько не готов к очередной встрече с прошлым, что ни его психика, ни тело, не выдерживали. Мэн Яо был единственным, кто знал всю историю Лань Хуаня от начала и до конца. Он знал обо всем, даже о том, что каждую ночь Сичэнь мучился от бессонницы. Почти каждую ночь он часами лежал в кровати, мечтая уснуть. Он знал и об обезболивающих, которыми в юности не в меру увлекался Сичэнь. Он сам не до конца понимал, какую именно боль пытался тогда вылечить — душевную или физическую? В любом случае, таблетки не помогали ни от того, ни от другого, но однажды чуть не привели его к случайному передозу — он вовремя опомнился и успел вызвать рвоту. Сичэнь никогда не жалел о том, что доверился брату. «Доверие» — слово, которое не часто встречалось в его лексиконе, и все же… Впервые он почувствовал себя младшим. Рядом с Ванцзи он всегда чувствовал груз ответственности, как за него, так и за свои действия — он всегда должен был служить ему примером. А с Мэн Яо было просто — у него не было высоких моральных устоев, он не критиковал Сичэня за его прошлое и принимал его в настоящем. Разве было ему нужно что-то большее?

***

Настоящее время. Субботнее утро Лань Хуань проснулся первым. Его шея и позвоночник затекли. Оказывается, сам того не заметив, он заснул сидя, положив голову на кровать, где спал Цзян Чэн. Учитывая его жуткую бессонницу, было удивительно, что он мог вот так уснуть… Сичэнь не стал придавать этому значения, и поспешно встал. Он двигался тихо-тихо, чтобы не разбудить гостя. Вчера, еще до того, как погрузиться в сон, Лань Хуань решил, что должен сказать Цзян Чэну, теперь оставалось только дождаться его пробуждения. Лань Сичэнь только-только закончил заваривать кофе, когда на кухне показался Цзян Чэн. Он был весь сонный и помятый. Разбитая губа уже выглядела немного лучше, чем вчера, а вот подбитый глаз распух — кожа вокруг него приобрела неестественный лилово-зеленый оттенок. На его лице красными буквами было написано «похмелье», и Лань Хуань улыбнулся. Не каждый день встретишь его вечно собранного и серьезного сотрудника таким. — Держи, — он положил на стол две таблетки аспирина и поставил стакан с водой. — Присаживайся, сейчас принесу кофе. Лань Хуань поставил на стол кофейник и две кружки, и сел напротив Ваньиня. Тот уже допил воду и принялся наливать себе кофе. — Извините, я, наверное, вчера доставил вам кучу хлопот, — смущаясь, сказал Цзян Чэн. — Ничего страшного, со всеми бывает, — благодушно заметил начальник. — Ты хоть помнишь вчерашний вечер? Конечно, его интересовал только один конкретный момент, но он не мог спросить напрямую. — Э-м… Ну, я смутно помню, как мы уходили от вашего брата, а потом все как в тумане… Вы, наверное, не могли спросить у меня адрес и привезли к себе, да? Извините, пожалуйста, — он слегка поклонился. — Мне было очень приятно, что вы взяли меня с собой, как друга и… — Да, об этом, — Лань Хуань хотел поскорее провести черту между ними. — Знаешь, я подумал, что нам не стоит общаться вне офиса, — он водил большим пальцем по кружке с кофе, разглядывая несуществующие узоры. Все, ради того, чтобы не смотреть на собеседника. — Я — твой начальник, ты — мой заместитель. Нам не стоит дружить. Это на самом деле может негативно сказаться на работе. И, правда, не переживай за вчера. Ничего страшного не случилось — со всеми такое бывало. — Ясно, — Ваньинь вздохнул. — Вы правы, было глупо полагать, что мы можем быть друзьями — мы совершенно из разных миров, — он быстро допил кофе и поднялся на ноги. — Еще раз извините за причиненные неудобства и спасибо за гостеприимство. До свидания! — он слегка поклонился, оделся в коридоре и ушел, тихо затворив за собой дверь. Лань Хуань даже не стал его провожать, он тихо сидел на кухне до боли сжимая кружку с остывшим кофе. Сичэнь закрыл глаза. «Так будет лучше. Все к лучшему. Нельзя тешить его ложной надеждой. Я не могу никого полюбить. Не хочу, чтобы ему показалось, что есть шанс на взаимность. Нужно выкорчевать из его сердца любовь ко мне с корнем. Цзян Чэн заслуживает нормальных человеческих отношений с тем, кто будет любить его всей душой. Я не могу дать ему этого…»