Как мы спасались от боргов

      Я не знаю, почему мистер Беннет так не любит Сайлара. То есть знаю, конечно, но ведь с Клэр ничего не случилось, она живая, она вообще умереть не может, такая уж способность. Отрежет себе что-нибудь — ну так, случайно или даже нарочно, чтобы кому-нибудь показать, — и всё отрастает обратно. Смотрится жутко, но по сути-то очень клёво. Хорошая способность. Такая есть только у неё — и вот теперь у Сайлара. У Питера тоже была, но он её потерял, когда встретил своего отца. Понимаете, у Питера оказался жуткий отец — готов родных сыновей убить, только бы до власти дорваться, ну и дорвался. А затем нарвался — на Сайлара. А Сайлару тогда убить было — что плюнуть. Вот и остался Питер и без отца, и без способностей. А после способность он себе всё-таки привил, тоже хорошую. Теперь Пит может перенимать любую чужую способность — но только одну. А раньше он был круче всех, чужие способности к нему сами прилипали, и никого не надо было убивать. Сайлар так не умел. Если бы ему сразу сказали, что он тоже так может, разве стал бы он людям черепа вскрывать? Я думаю, что не стал бы. А Клэр и её папа думают, что стал бы всё равно. Что ему это нравится.       Мистер Беннет не верит, что Сайлар может измениться, а я знаю, что так бывает. Просто мистер Беннет не видел, как Сайлар мучается, а я видел. Мне это знакомо — у меня мама была такая. Одна половина мамы была злая и страшная, и жутко сильная, и вторая половина ничего не могла с этим поделать. Она была слабее, понимаете? Мама будто очнётся — а вокруг одни трупы, да ещё поломаны по-всякому, Джессика не церемонилась, я же говорю. И что? Что делать-то было? Пока мама внутри себя с Джессикой не разобралась, нам с папой даже прятаться от неё приходилось, даже убегать. Вот так и от Сайлара все бегали, а я знаю, что внутри он неплохой парень, он мне жизнь спас. Он себя расстрелять позволил вместо меня, скажете — пустяк? Чтó ему, он всё равно умереть не может? Только это больно, когда тебя пулями рвут, а Сайлар боль чувствует, ещё как. И потом, он ведь не обязан был меня спасать, понимаете? И приводить к себе домой, когда за мной охотились вовсю, тоже не должен был. Но ведь привёл, накормил и дал выспаться, а я к тому времени уже и вспомнить не мог, когда спал спокойно в последний раз.       Той ночью я проснулся от голосов и подсмотрел, как он превращается в свою маму и разговаривает с ней — не в настоящую маму, а в приёмную, но всё равно она его любила, как родного, а он её нечаянно убил. Она была совсем обыкновенная, не было ему никакого резону её убивать. А вот я — другое дело, я «особенный». Но Сайлар меня отпустил. Только велел больше на глаза ему не попадаться. Я понимаю: когда злая половина его одолевает, он людей перестаёт видеть, только способности у них в мозге. Нет человека, одна способность висит, бери, пожалуйста! Вот он и берёт. Не знаю как, но он это может. А я зато умею разговаривать с машинами. С любыми, и они слушаются, делают, что я хочу. Но внутри у меня нет второй половины, так что я этим пользуюсь, чтобы людям помогать. А Сайлар болтается как неприкаянный. Одному поможет, другого убьёт, совсем запутался. Ну я ему и сказал перед тем, как уйти: чего ты паришься? У тебя такие способности, ты можешь всем нам помочь! Ты же можешь хоть в президента превратиться — и на нас перестанут охотиться, чего ты, подумай!       Он, видно, подумал и согласился, потому что перекинулся в сенатора Нейтана Петрелли и отправился на встречу с президентом. Но об этом мне уже после рассказали. Тогда-то я просто испарился из его квартиры, пока он не передумал и не перестал видеть во мне человека.       Я вернулся к Доусонам, к бабушке и Монике. И всё закончилось, за «особенными» вдруг перестали охотиться, как будто и не было ничего — ни оранжевых комбинезонов, ни здания 26. Жизнь пошла… обыкновенная. Только сенатор Нейтан Петрелли вдруг погиб — разбился на самолёте. Монику злило, что я не поверил, будто это несчастный случай, ей-то хотелось, чтобы всё стало как раньше, спокойно, без внезапных смертей и без чужих людей в нашей жизни. И так уж им пришлось переехать в Оклахому, когда на «особенных» устроили охоту.       И вот через несколько месяцев сидим мы всей семьёй в Оклахоме и смотрим вечерние новости, а там показывают нашу Клэр! И Клэр в открытую заявляет, что она — «особенная». И прыгает с колеса обозрения вниз, чтобы это доказать. Прямо на глазах у репортёров! Ну и доказала. И всё это посреди Нью-Йорка. Буквально через пять минут после того, как какой-то «особенный» псих чуть не похоронил полгорода, чтобы обратить на себя внимание. Обратил, конечно, и Клэр вот тоже — обратила. Мы с Моникой только переглянулись, глаза у Моники круглые-круглые, и уже понимает она, что недолго ей жить в Оклахоме осталось, прощай, спокойная жизнь! А на экране тем временем появляется Питер Петрелли и обещает, что все пояснения будут завтра, на пресс-конференции, а на сегодня достаточно уже новостей.       Тут бабушка поднимается и говорит: ну вот что, в Тампе есть у меня троюродная сестра, поезжайте-ка вы с Моникой к ней. На пару месяцев. На шее у сестры не сидите, устройтесь на работу, и слышать ничего не хочу, Моника, баров повсюду хватает, а расторопные официантки и в Тампе нужны. Давайте, дети, и забудьте слово «особенные», а когда всё уляжется, я сама за вами приеду. Вот пресс-конференция пройдёт — и отправляйтесь.       Только не было никакой пресс-конференции. В новостях на следующий день говорили лишь о том, что в Центральном парке газопровод взорвался. А девушка, которая пыталась покончить с собой, — просто ненормальная, но ей помогут, пусть американские граждане не волнуются. Но я, понятное дело, не ждал, пока мне новости по ящику сообщат, а выловил их сам в сети — и приказы о перемещениях солдат, и запросы в медицинские институты, и первые списки «особенных». Так что, пока все ждали пресс-конференцию, мы уже летели прочь, и не в Тампу, а в Балтимор, где нас вообще никто не знал, и документы у нас были фальшивые.       Однако и в Балтиморе мы прожили недолго. Несколько дней просидели в частной гостинице, Моника даже горничной успела устроиться, и вдруг однажды вечером прямо посреди нашего номера — хлоп! — образовался тот японец, Хиро, который проткнул Сайлара самурайским мечом на Кирби-Плаза, три года назад.       — Майка Сандерс, — говорит он. — Нужна твоя помощь!       Кладёт мне руку на плечо и — хлоп! — прощай, Балтимор. Не знаю, когда увидимся, Моника.       Мы стоим посреди большой комнаты, а вокруг сидят — кто в креслах, кто на диване — разные люди, и некоторых я знаю — кого-то выручал-предупреждал, что идут за ними солдаты, с кем-то знаком лично: с мистером Беннетом, с мистером Паркмэном, с Питером, ну и его маму тоже ни с кем не перепутаю.       — А что случилось? — спрашиваю я. — Ну, кроме всего, что уже случилось?       Хиро смотрит на меня сквозь очки, и лицо у него грустное и виноватое такое.       — Случилось, мистер Майка, что нужно людей спасать. Болельщицу и мистера Сайлара.       — Мистера Сайлара! — скрипит зубами мистер Беннет, а Хиро продолжает:       — И только ты, Майка Сандерс, можешь их спасти!