Лабиринт отражений

      Бен утыкается носом в горячую кожу в сгибе локтя и старается совсем не смотреть на Джо, — у того улыбка белоснежная, почти слепит, и глаза всегда смеются, — точно он ещё ребёнок, и не вырос ни черта за эти тридцать пять с лишним лет. Оно и видно, ведь станет разве взрослый человек заказывать в типографии картонную версию тебя лишь потому, что ты не смог поехать с актёрским составом очередного фильма на автограф-сессию в другую страну? Конечно, не станет. Потому что это очень глупо и по-детски, не более.       Бену сложно думать и очень хочется вздыхать ежеминутно, оттого ли, что в машине жарко, или это всё же лёгочная недостаточность у спортсмена с многолетним стажем и великолепным здоровьем, — то, что люди называют «чувствами» Харди не рассматривает принципиально и даже строптиво, потому что это очень глупо и по-детски, не более.       У Джо глаза каждую новую минуту меняют свой цвет и, кажется, горят всегда по-разному, — в свете солнца линия радужки кажется совсем зелёной, с тёмными крапинками, но, стоит ему уйти в тень, они становятся глубокими янтарно-карими, со светлой линией бежевого где-то посерединке, а когда стоишь так близко-близко, что даже дыхание его на себе чувствуешь, они пепельно серые, — металл и пыль, не иначе, — и всегда смеются, будто бы над тобой.       Давно пора признать, что Бену всё это просто кажется, — ему нужна срочная медицинская помощь, ведь доктор же знает, как вылечить влюблённость, правда? Хотелось бы верить, да вот не получается ни черта, потому что не знает он таких случаев, когда врач помогал бы пациенту перестать любить. И мысль эта тоже очень глупая и звучит по-детски.       И в тот момент, когда Джо целует его, в голове Харди в одночасье взрывается вся солнечная система с мириадами звёзд и золотыми поясами планет, — каждый чёртов раз, когда их губы соприкасаются, Бен уверен, что это их последний раз, и он снова и снова становится проводником для электрического разряда, — такого, что на ногах устоять непостижимо сложно, и только поэтому он тянет Джо на себя, падая с ним на кровать за спиной. Только поэтому, честно-честно.       Джо всегда улыбается, — открыто, счастливо, словно ты для него — центр всего хорошего, что осталось в этом гнилом и продажном мире. Он ведь не понимает, что и сам такой, — хороший, светлый, самый лучший, — из благородной породы тех, кто ещё мечтать не разучился и хочет верить в чудо. Очень глупо. По-детски.       Джо тридцать пять, а у него ни жены, ни детей, словно жизнь нарочно издевается, но не над ним, — над Беном, поэтому и дразнит так жестоко, беспощадно даже: «Что, хочется, но колется?», «Ты мог бы сделать вид, что он здесь только для тебя, но так ли это на самом деле?». Бен злится и просит Джо не смотреть так, а Маццелло словно не понимает, не слушает, и смотрит так, потому что нет ему никого дороже мальчишки с испуганными зелёными глазами и вьющимися пшеничными кудряшками.       У Джо в глазах — пояс Ориона от ярких вспышек фотокамер, когда он стоит рядом с Беном на красной ковровой дорожке, и Харди страшно, потому что он не знает сколько у журналистов получится фотографий, на которых он так бесстыдно пялится на партнёра по съёмкам. «Партнёр по съёмкам» — звучит привычно и сомнению не подлежит, и Бена это почти устраивает, — почти, потому что в действительности они любовники, но Джо не может осмелиться и сказать это вслух, и лишь поэтому Бен продолжает сомневаться, задумчиво кусает костяшки пальцев, смотрит исподтишка, трогает укусы от чужих зубов на своих руках под плотной тканью пиджака, который точно нельзя будет снять в присутствии репортёров.       Когда по радио в машине Джозефа начинает играть «Somebody to love», Бен вдруг поворачивается налево, кажется, лишь для того, чтобы увидеть, как Маццелло радуется словно щенок, которого наконец-то вывели на прогулку, — восторженно машет руками, напрочь забыв про руль, и просит Гвилима снять видео, просто так, без особой цели. Бен будет жалеть, что согласился на это, — в кадре он мелькает перманентно, в основном спиной, но влюблённый взгляд всё равно попадает на видео, и лишь тогда Харди понимает, что даже за солнцезащитными очками подобное скрыть не получится.       Бен целует спешно и даже смазано немного, — не то в уголок губ, не то в щёку, хотя сначала целился в кончик длинного носа, — Джо вдруг хватает за запястье, тянет на себя, не даёт уйти. Харди вырваться — раз плюнуть, но он, конечно, не станет, потому что глаза металлического цвета не позволят, удержат рядом с собой и молча попросят довериться.       У Джо красивое лицо, — так Бен думает каждый раз, когда Маццелло хочет поцеловать его прежде, чем Бен сделает это первым, — и косточки на запястьях немного выпирают, как и аккуратные ключицы под тонкой тканью рубашки пастельного зелёного цвета. Маццелло кажется в каком-то смысле утончённым, а в светлых глазах Бена так вообще — идеальным до луны и обратно.       Джо несильно сжимает чужие острые колени длинными пальцами и шепчет извинения за то, что сказал в интервью про драг-образ Бена в клипе «I want to break free», — Джо не думает плохо, совсем наоборот, — поёт гимны мускулистым бёдрам Харди, потому что уверен, что Бен расстроился в тот день. Бен не обращает внимания на слова лишь до тех пор, пока Джо не позволяет себе сказать то, чего Харди не ожидает услышать, — сегодня Маццелло немного перебрал в баре, а значит, у Бена есть толика надежды на то, что Джо не будет сдерживать себя мифическим американским приличием.

«Я люблю тебя»

      Звучит так искренне и идёт от самого сердца, наверняка смягчённого градусом алкоголя, так глупо и, чёрт возьми, по-детски, и Бен невольно смеётся, зарываясь носом в подушку, когда Джо касается его плеча губами совсем мимолётно и почти неощутимо. Очень хочется назвать его как-нибудь по-обидному, свалить вину на лишний стакан виски, или вообще скинуть на пол с гостиничного дивана, который так мерзко скрипит каждый раз, когда кто-то из них делает малейшее движение, — но Бен боится.       Бену страшно громко смеяться, когда он наедине с Джо, Бену страшно, что за каждой из дверей скрывается по несколько пар пытливых, ненужных, лишних глаз пытливых, ненужных, лишних людей. Это походит на паранойю, — Бен задвигает плотные шторы и запирает дверь на замок за спиной Джозефа.       Он сбито шепчет влажными губами куда-то Бену в ключицы, когда они решают, что диван слишком мал для них двоих, и перебираются на пол, — они не могут остановиться, потому что меньше всего уверены в том, что завтра всё будет в порядке.       Утром Харди спросит, помнит ли Джо о сказанном прошлой ночью, — Маццелло, конечно, задумается сначала, будет кусать губы и поднимать глаза к потолку, потом ответит что-нибудь глупое: «То, что мне нравится запах стирального порошка — это правда», а затем рассмеётся, добившись для себя лёгкого удара по предплечью от блондина, и попросит поцеловать его.       Бен снова будет думать о том, что у Джо, вообще-то, красивое лицо, когда он тянется за поцелуем, а Джо скажет: «Я люблю тебя» одними только губами, прежде чем доказать это делом. И в голове Бена снова яркой вспышкой взорвётся вселенная, пронзая тело разрядом в сотни вольт, а глаза Джо вновь блеснут металлической гладью, молча обещая им двоим их личное «долго и счастливо».