Twinkle twinkle little star

Температура воздуха понижается до минус двадцати пяти; мерзнут голые руки, мерзнут щеки; слезы застывают инеем на ресницах, жемчугом на веках; Чжэнтина трясет, разрывает откуда-то изнутри. Ростки холода разрастаются и ледяными лозами путаются меж вен и артерий, обвивают кости, дробят ребра, ключицы, подвздошные — пронзают сердце. Пронзает Чжэнтина насквозь и — взгляд. Внимательный; Ынги ничего не говорит, но на долю секунды, на одно застывшее мгновение — проклятый хроностазис, — кажется, что он знает буквально все. Чуть больше, чем есть в самых больших энциклопедиях, в памяти семи миллиардов человек, в —. Груди Чжэнтина. Пожалуй. Под его взглядом мурашки по коже, снежная змея вдоль позвоночника; упругое тело по гладкой коже, близ острых позвонков. Пронзает болью в области таза, Чжэнтин чуть морщится; едва не падает — понижение температур, накатанный снег, сбивающая с ног харизма Ынги, головокружение. Возможно, Чжэнтину нужно к доктору: пожалуйста, быстрее, моя температура срывается под стать температуре воздуха, и скоро, наверное, тоже уйдет в минус. Охватит лихорадкой — симптомы уже сейчас, Ынги, звони девять-один-один, — Чжэнтина разорвет на части подкожным и неизбежным, и абсолютно некрасивым, и болезненным до безумия, до десяти пластинок обезболивающего, до сломанных шприцев и, наверное, искусанных до — отвратительно — мяса губ. Скольжение по краю, по самому краю, и в нынешней реалии — лишь дороги, одностороннего движения; красный свет, блестящая металлическая поверхность, визг шин, скрип тормозов. Очнись, Чжэнтин, этому не бывать. Ынги хватает за руку. В голове: баланс на краю пропасти, туман хватает за ноги и тянет вниз; заманчивый шепот — почувствуй себя птицей, взмахни руками как крыльями с чернильным оперением; издай крик, пусть будет победным, а не предсмертным. Отдайся полету; Хьюстон, у нас никаких проблем; тьма мягкая, нежная, слаще сахарной ваты. Определенно чуть более лучший конец, чем. Ынги все еще тянет за руку — на себя. Падение на спину; меж лопаток — заточенные на Чжэнтина кинжалы, острый край оперения, ледяная месть дробленых зеркал зимы. Пронзающая боль до самой груди, до тугого узла в животе, до рваного вздоха (отзвучало как Хон Ынги, но заглушено — хрустом снега). Холодные пальцы касаются шеи Чжэнтина, его лица и запястий, и кажется, что вот-вот сердца коснутся. Ынги падает на снег рядом и определенно не чувствует острого и неизбежного, и орошенного чжэнтиновой кровью; вот странность, посмотреть так — и не увидишь ни следа. Ни пятнышка. Закономерный вопрос — исчезнет ли Чжэнтин так же бесследно, когда? Чувства затопят его. Он захлебнется. Ими. Не сможет больше откашливаться, не спишет на простуду; и лучше докторам не знать истинной причины головной боли, межреберной невралгии, тяжелого дыхания; а легкие опять сжимаются — банально нет сил на вдох. На выдох. Но Чжэнтин через себя давит: вдох-выдох, два удара сердца, вдох-выдох, два удара сердца. Какая холодная, безжалостная зима. Какие теплые ладони у Ынги, когда он — что за милосердие, — греет озябшие Чжэнтина. — Вот так, — фыркает. — Вышли за елкой, а теперь лежим на снегу. Ты невыносимый. Да, — готов согласиться Чжэнтин. — Я невыносимый. Это неоспоримо, это общеизвестный факт, и только ты закрываешь на это глаза так, будто правда пытаешься дать какую-то надежду или, может, правда… Невозможно. А им в лицо летят холодные цветы зимней вишни; с неба, как белоснежное конфетти; Ынги ловит языком, такой совершенно ребенок и абсолютно глупый. Игнорирующий повисший над городом смог, наличие дороги совсем рядом, удушающий запах паленого пластика; Чжэнтин опять заходится в кашле. Прижимает колени к груди, зажимает ладонями рот. Замок бы, скользящую молнию. Зиплок. Липнут неприятно к губам и языку — лепестки; Ынги однажды сказал, что любит нежно-розовый; что мечтает съездить к Кенте в Японию на тот самый традиционный фестиваль; что веточка сакуры из чернил на бедре Чжэнтина — как искусство. Так иронично, Хон Ынги, ты влюблен в вишню; неизвестное для него — в чувства Чжэнтина; в невысказанное лепестками и соцветиями, в всегда крутящееся на языке и забивающее горло; в смерть. И Чжэнтин, кажется, уже не боится; принятие как данности: Ынги теплый и уютный друг, у него мягкие толстовки и ласковые руки, он варит вкусный кофе и какао, его волосы по утрам смешно спутанны; он прекрасен сонной улыбкой и лисьим прищуром, и широкой нелепой улыбкой; он называет Чжэнтина «гэгэ» на китайский манер, постоянно ломает звучание — простительно. До тех пор, пока ломать не начинает Чжэнтина; спазмы; судороги; головокружение; лепестки; жалость к себе. В ретроперспективе сегодняшнее покажется неважным; один день из ста (или года? Или тысячи дней? Или уже завтра — абсолютно ровная линия пульса); вот есть снег, а вот есть два — в глазах целого мира, — придурка; вот есть натянутая улыбка Чжэнтина и искренняя Ынги, есть промокшие джинсы и даже куртки, и озноб. Вновь лихорадит? Ынги беспокоится — ты побледнел и трясешься, тебе бы к доктору. Может, выпишут витамины? Может, уколы — неприятно, но ведь потерпишь немного? Чжэнтину бы рассмеяться — таких витаминов еще не изобрели; тонкой иглой не избавишь от целого сада внутри; капельница не отсрочит логичное завершение истории; сейчас — антракт, чуть позже непременно финита ля комедия. Только главный герой не выйдет на поклон. — Просто замерз немного, — Чжэнтин отмахивается, Ынги тянет ладонь к его лбу. — Правда нет температуры, не переживай. — Откуда тебе знать? Минусовая и ломающая, но не воздуха; Чжэнтин со свистом вздыхает и сипло выдыхает; снежинки на ресницах, на волосах, на одежде; Ынги сейчас красивый — так неожиданно и… Слова забываются. Просто у Ынги целованные солнцем и морем щеки — а хотелось бы губами Чжэнтина, — и губы у него чуть потрескавшиеся от мороза, но аккуратного изгиба и плавности линий последователи. В перспективе, совмещающейся с наивным желанием на хэппи энд — Чжэнтин их целует, а грудь не разрывает ранней (слишком внесезонной) вишней; Ынги не отстраняется и не отталкивает, не кривится и не обвиняет. Лишь в перспективе. Но не сейчас. Встает, отряхивает одежду; протягивает руку; Чжэнтину хочется гордо — отказаться и подняться самому, быть таким же недоступным и желанным, как взаимность ему, как безболезненное дыхание. Какая жалость. Несбыточные мечты. Пустые планы. И до рождества — считанные дни плюс часы. Возможно, последнего; чертова природа, отбор, искренность чувств; одиночки живут, влюбленные выживают; взаимность на вес золота, и потому Чжэнтин нищий. Чертова цветущая вишня и смеющийся Ынги: перед ним весь мир как на ладони, такой яркий и зачаровывающий. Краски океана в синих шарах для их елки; золотистый искрится на мишуре и солнечных зайчиках; расплывается зелень лугами и глазурью на торте. — Ты веришь в цветение по тем, кого любишь? — Я не цвел, и никто из моих знакомых не цвел. Но, наверное, это круто. Красиво. Знаешь, романтично так, как в книгах или фильмах. Как думаешь, чем бы цвели по мне? Хаха. Чжэнтин ловит снежинку на язык — как пародия. — Вишней. — Почему? — Просто знаю. Красиво наверное, да? Вскрытые запястья и раздробленные ребра, овитое лозами сердце, сжатые легкие; степенное увядание; атмосфера смерти и запах гниения заживо; никто не знает, куда деваются отжившие свое лепестки, соцветия; никто не держался достаточно долго, чтобы дать ответ хотя бы на один вопрос. Вот так и Чжэнтин — ни одного ответа; не ему, не от него; вынужденное молчание и улыбка уголками губ; любить на самом деле классно. Когда согревает лишь одна мысль о нем, когда легкое касание до кончиков пальцев разносится током, когда не находишь слов, которые опишут все в нем — прекрасное и незаметное под тонкой скорлупой отчужденности; но вот Чжэнтин находит трещину, подцепляет ногтем, обнаруживает Ынги настоящего и искреннего: танцы в свете звезд и луны, пение под гитару, солнечное сияние. И ради такого Чжэнтин терпит; в ретроперспективе померкнут краски, выцветут дома и дороги, и небо с морем покажутся асфальтом, и вишня останется бумажной; Ынги полярно всегда будет ярким. И возможно, Чжэнтин успеет увидеть это еще раз перед тем, как в своем стойком молчании закроет глаза и растворится в предрассветном воздухе и сумраке комнаты; лишь несколько росинок напомнят; лепестки; записанные на диск их разговоры и смех Ынги; спутанные наушники; сегодня.