Twinkle twinkle little star

Теплая размеренность в шуршании целлофанового пакета, похрустывании искусственного снега, рассыпанного под ногами — о боже, Донхун, неужели так сложно убрать? — и пряный запах печенья. А разбирая на составляющие парфюм зимнего дня, можно уловить: пачули, терпкая острая хвоя, нежно-сладковатый крем, до сих пор не остывший бисквит; Джунхи слизывает с пальцев глазурь; губы липкие, ладони тоже, и даже стол липкий. Почему это так смешно? Закрывшись от Донхуна ладонями, Джунхи тихо смеется; искусственный снег все еще хрустит под ногами, когда Джун перекатываетсяс пятки на носок и пытается немного успокоиться; его трясет и распирает откуда-то изнутри, но — совершенно без боли. Ему тепло. Тепло и уютно, и бесконечно волшебно стоять на этой тесной кухне, мазаться в сладковатой розовой глазури. Обесцвеченные волосы спадают на глаза; Джунхи ничего не видит, и такая слепота — почему настолько в радость? Обостряются чувства, все вокруг: таинство сочельника, размеренное предчувствие праздника, немного — сказка, немного все же реальность. Донхун промазывает кремом бисквитные коржи и покачивает головой, мол, ты совершенно с ума сошедший; что я вообще делаю на этой кухне с тобой; почему ты поручил торт мне, я паникую и не справляюсь; ты иногда такой невыносимый. — Но ты все равно любишь меня, — вслух отвечает Джунхи и пожимает плечами, так что фартук немного сползает с плечей; глазурью мажется рубашка при попытке поправить его. Липкий-липкий-липкий мир с привкусом молочной карамели. У Донхуна опять: грустный взгляд котенка, чуть покрасневшие веки, обласканные солнцем и морем щеки, закатом разрисованные губы — вишневые. Немного на вкус. Уголками — улыбка; смешливые морщинки; неудачная попытка выразить равнодушие и отчужденность, и немного неодобрение детским поведением Джуна, его падением из крайности в крайность, его мечтой о празднике. О таком, чтобы вот не только в душе, в сердце гирляндами, но и вокруг: елочные игрушки, печенье с корицей, кофейный торт, морозная живопись на окнах и по полу рассыпанный пластиковый блестящий снег. Ладно, снег все же инициатива Донхуна, который «ты правда думаешь, что я выйду на улицу в такой холод?» и «окей, это ведь выглядит правдоподно». Джун твердо убежден, что — ни капли не; но не спорит. Потому что в голове приятная тягучая пустота; искрящиеся бенгальскими огнями чувства; что-то щекочущее в животе; послевкусие шампанского на языке; ощущение рук Донхуна в своих ладонях. Первое вместе рождество и первая вместе кухня, и первый вместе торт; «Донхун, пожалуйста, постарайся промазывать коржи, а не стол». — Вот сам и делай, — демонстративно дуется, мажется в маслянистом креме. С окна солнечные лучи стекают в его волосы, бликами и блестками покрывают медные прядки. Нежные ореховые тени ложатся на лоб и немного — скулы, и еще прячутся в уголках губ. Подсвеченные бледные ресницы, созвездие родинок близ шеи и за ухом — сейчас не видно, но имеет место быть, — и Джунхи забывается. Не то чтобы незнакомый портрет, не то чтобы он не видел это примерно две сотни тридцать пять раз… Хорошо, каждый раз как в первый. «Ласт кристмас» из проигрывателя раздается едва слышно и задним фоном, чем-то незначительным, но меж тем — необходимым. Прозрачные мазки накладываются друг на друга, обращаясь картиной. В главный ролях — какие-то карикатурно безумно влюбленные Пак Джунхи и Ли Донхун, и кофейный торт, и аляповатые открытки на столе для Ючана, Бенквана и Сэюна; если приглядываться к деталям, то: ретроперспективный морской пейзаж из две тысячи семнадцатого года, когда Джунхи еще нелепый и глупенький, а Донхун как недостижимая звезда; самый красивый в офисе и всем мире; его парфюм сводил с ума. А возвращаясь в настоящее и признаваясь самому себе — сводит до сих пор. Мерцание красных-зеленых-голубых-желтых-снова-красных огоньков гирлянды Джунхи находит отражением в глазах Донхуна; примерно в ту же секунду губы Донхуна находят его. Сначала теплое дыхание и едва различимый запах кофе от кожи; потом легкое касание. И поцелуй. Три ноты в «ласт кристмас», кончиком языка Джун ведет: край губы, десны, снова губы. Еще три ноты, Донхун притягивает его к себе и что-то выдыхает — не различить; возможно, сейчас и маловажное; у Джуна губы все еще от глазури липкие, не оторваться. Поэтому Донхун задерживается; секунда, другая, минута; его ресницы щекочут Джуна; глаза прикрыты, но под веками: эфирный образ, пастельные тона, редкие яркие вспышки фейерверков. Ласт кристмас сменяется чем-то незнакомым, когда Донхун улыбкой разрывает поцелуй и «слишком много глазури на одного человека, Пак Джунхи». «Слишком много кофе и вишни на одного человека, Ли Донхун» — в тон ему; и они смеются. Возвращение к крему и украшению печенья, к ленивым колкостям; у Донхуна кожа нежная, почти зефирная, Джун пальцем чертит «люблю», вслух добавляя «тебя». Доносится запах чего-то резкого и сладковатого, знакомого и: — О боже, Джун, только не говори мне, что ты забыл следить за печеньем! — Только не говори мне, что это не ты отвлек меня! Счастливого рождества.