do you believe in miracles?

      джинён не знает, сколько проводит в состоянии полного отключения, однако, очнувшись, ощущает себя, кажется, еще хуже, чем было до. нога до отвратительного ноет, отдаваясь болью во всем теле, голова болит от долгих рыданий и, ко всему прочему, пак ощущает, что воды в организме совершенно не хватает. лёжа с закрытыми глазами, он понимает, что открывать их совсем не хочется, однако оставаться в больнице больше смысла не видит. как он понимает, что находится именно в ней? запах выдает. и количество разных голосов на фоне. единственное, что ему оказывается жаль, это то, что сказать спасибо своему спасителю он просто напросто не успел.       выдохнув, брюнет, наконец, распахивает глаза и тут же морщится от резкого света, пытаясь прикрыть его рукой. джинён старается привыкнуть к нему и, даже, силится вместе с тем сесть на кровати, как слышит со стороны отчего-то знакомый голос: — уже очнулся? как себя чувствуешь? — по тону пак слышит, что человек улыбается, в чем он убеждается, стоит перевести взгляд на источник звука. тот самый солнечный блондин, коим юноша его уже окрестил, сидел на стуле рядом, закинув одну длинную ногу на другую. выглядел он счастливым, пусть и, между тем, можно было заметить беспокойство. джинён искренне не понимал этого, что, вероятно, отражалось на его лице. он просто не мог осознать, почему совершенно незнакомый ему человек так за него переживает. — я… да, — внезапно, откашлявшись, пак старается принять как можно более серьезный вид, поправляя собственные спутавшиеся волосы и слегка кланяясь, в знак благодарности, — все хорошо. спасибо вам большое. — неловко встречаясь взглядом с чужим, пак ощущает острую потребность в том, чтобы исчезнуть с белого света. он прекрасно осознает, в каком состоянии его застал этот молодой, по крайней мере на вид, человек, и чувствует небывалый стыд. он никогда раньше не позволял себе подобных эмоций на людях, но ситуация с джебомом… вздох срывается с чуть приоткрытых губ. думать о своем уже бывшем женихе не хотелось от слова совсем. — не нужно меня благодарить, так поступил бы любой на моем месте, — яркая улыбка озаряет чужое красивое лицо и блондин поднимается, протягивая вперед руку, — я марк. марк туан. — стараясь поймать взгляд своего скромного нового знакомого, туан, очевидно, ожидает, пока тот пожмет руку. и пусть поначалу брюнет немного недоверчиво смотрит на ту, в итоге он, заглянув в чужие глаза, все же слегка приподнимает уголки губ в улыбке, негромко произнося и пожимая руку в ответ: — пак джинён. приятно с тобой познакомиться.       эта встреча становится роковой. пак оказывается не в состоянии самостоятельно добраться до дома, что он пытается скрыть добрые десять минут; на все его потуги марк едва сдерживает свой заразительный смех и, как итог, делает вид, что это ему нужна помощь, а не джинёну. сообщая, что недавно переехал в корею, он просит своего нового друга немного рассказать ему о здешней жизни и, заодно, просит прогуляться с ним, якобы, им в одну сторону. нён прекрасно понимает, что все это — бред собачий, но отказываться не решается и, словно раненный пират, как отшучивается туан, идет с блондином до дома своей бабушки, привалившись на чужое крепкое плечо. по дороге джинён рассказывает те или иные рандомные факты, стараясь говорить только то, что действительно могло бы заинтересовать его, как оказывается, американского товарища, совершенно не подозревая о том, что марк живет в корее вот уже, как год.       — мы пришли. — прерывая чужой смех, с легкой улыбкой на губах сообщает пак. туан, секунду назад смеявшийся над одной из шуток джинёна, замирает на мгновение и, окинув небольшой, но, очевидно, уютный дом взглядом, кивает, улыбаясь корейцу. — спасибо, что рассказал о корее. мне было очень интересно тебя слушать, — помогая паку опереться на небольшое ограждение, марк слегка кланяется и, отойдя на пару шагов назад, тормошит себя по волосам на макушке, — выздоравливай, хорошо? и, если будет нужно, ты можешь мне позвонить. — пак удивленно моргает, не совсем понимая, зачем и как он будет звонить, если у него, даже, номера нет, но американец без лишних слов молча достает ручку и, аккуратно взяв в свою руку ладонь джинёна, быстро пишет на ней свой номер. тот, в ответ, не сильно упирается, лишь с интересом наблюдая за своим новым, безусловно необычным, знакомым. когда же тот заканчивает и, отсалютовав, начинает уходить, пак слегка выдыхает сквозь приоткрытые губы и, поклонившись на прощание, еще пару секунд наблюдает за удаляющейся фигурой. отчего-то джинёну кажется, что марк улыбается во все тридцать два. а, может, и нет? кто знает.       решив больше не задерживаться на холоде, пак, наконец, разворачивается и, подходя к двери, стучит в нее пару раз, ожидая ответа. он прекрасно знает, что сейчас он — незваный гость, однако для бабушки он всегда был желанным. у него никогда не было никого более близкого, чем она, и сейчас это лишь подтверждалось. тем не менее, юноша все равно испытывает легкое волнение, оттого, когда дверь открывается, он на мгновение запинается, не зная, что сказать. виновато улыбается, смотря в родные глаза, и ощущает, как вся усталость, на самом деле, опускается на плечи. бабушка смотрит с такой любовью и понимаем, что он невольно вспоминает все произошедшее ранее вечером и сам не замечает, как глаза начинают слезиться. и его бабушке не требуется лишних слов, она просто пропускает внука в квартиру и, заключая в объятия, гладит по шелковистым черным волосам, улыбаясь и приговаривая: — всё будет хорошо, джинён-а. все будет хорошо. — эти слова, буквально, касаются сердца пака. он крепко обнимает женщину и, поджимая губы, старается не заплакать. они, конечно, очень часто виделись, но приходить вот так, с порога пускаясь в плач, словно маленький ребенок. джинён уже давно перерос подобные вещи, по крайней мере ему так казалось, ведь последний раз был точно в детстве. и лучше бы все так и оставалось. — прости, что пришел так поздно и без предупреждения. — отпустив бабушку, пак опускается на колени, собираясь кланяться, но та быстро ловит его и, качая головой, машет указательным пальцем перед носом внука. — ты ведь знаешь, что можешь приходить сюда, когда захочешь, джинён-а. это твой дом, так что поднимайся скорее, — поднимая брюнета с колен, госпожа пак ли ён слегка отряхивает импровизированную пыль с его одежды и, наконец, замечает, что с ногой что-то не так. тут же всплеснув руками, женщина выдыхает обеспокоенно, хватая нёна за руку, — что произошло с твоей ногой? нет. потом расскажешь. разувайся, скорее, и проходи, а я разогрею тебе еду. ты же голодный? — не особо дожидаясь ответа, ён торопится на кухню, даже не прислушиваясь к тому, что джинён пытается сказать. к тому же, он итак знает, что отказаться от еды не сможет, потому лишь вздыхает обреченно и, издав тихий смешок, осторожно снимает обувь. накинув кожанку на крючок, слегка задевает себя взглядом в зеркале и морщится, словно увидел что-то безобразное. отчего-то собственное отражение сейчас казалось слишком ненавистным и смотреть на него пак больше не хотел. по крайней мере в ближайшее время.       перебираясь на кухню, брюнет по дороге записывает в телефонную книгу номер нового знакомого, отправляя ему короткое сообщение с простым 'спасибо', и, прежде чем пойти за стол, моет руки, позже насухо вытирая их кухонным полотенцем. запах мяса окутывает все помещение и пак прекрасно слышит, как урчит его собственный живот. тут же получая укоризненный взгляд, он стыдливо опускает взгляд в пол и пытается помочь разложить хотя бы посуду, но госпожа пак активно отбивается от помощи и заставляет брюнета сесть. спорить с ней в очередной раз оказывается просто бесполезно, потому он молча ждет, когда же бабушка, наконец, усядется за стол. себе еды она не берет, так как, вполне очевидно, уже ужинала, но любимому внуку накладывает крайне много еды. тот всегда любил покушать, но сегодня аппетит ему не сопутствовал — это было очевидно по тому, как самый приличный ребенок на свете ковырялся в собственной еде, с неохотой иногда отправляя кусочки мяса в рот и, очевидно, стараясь подобрать слова. наблюдая за этой сценой около десяти минут, в итоге, женщина мягко улыбается и, положив свою руку на руку внука, заставляет того поднять взгляд. — расскажешь мне, что случилось? пак застывает на мгновение. он так и не решил, с чего мог бы начать, потому решает просто говорить то, что придет на ум. редкое для него решение, но иного сейчас джинён просто не видел. о его отношениях с джебомом госпожа пак была прекрасно осведомлена и ничуть никогда тому не противилась: имея довольно свободные взгляды, женщина всегда принимала има, как избранника своего любимого внука, но внутри ощущала, что рано или поздно он исчезнет. объяснить это чувство было нельзя. она не хотела бы сказать, что джебом был каким-то плохим, нет, просто им с джинёном не суждено было быть вместе и это она всегда старалась объяснить внуку, который ни в какую не слушал, пусть и не грубил. сейчас, в связи с этим, он чувствовал себя невероятно глупо. единственный раз, когда он не послушал самого близкого человека в своей жизни, и все обернулось разбитым сердцем, которое он берег на протяжении двадцати трех лет. — джебом. — слегка хриплым голосом начинает пак и тут же тихо кашляет, прикрывая рот рукой. женщина понимающе кивает и пододвигает стакан воды, который брюнет осушивает враз. и продолжает говорить лишь потому, что бабушка с такой заботой сжимает его руку, говоря, что она рядом. — он больше меня не любит, — стараясь улыбнуться, джинён поднимает взгляд на бабушку, однако, замечая ее сочувствие, чуть отворачивается, пытаясь держаться, — поэтому мы расстались. но это ведь правильно, так что все хорошо. я в порядке. — пак ощущает, как по щекам начинают скатываться слезы и сам на себя тут же злится, вытирая их и качая головой. всё не так, хочет сказать он, всё совсем не так. ему не больно вовсе — это то, что он хочет показать и произнести вслух, но боль вновь захватывает все чувства и дерет все где-то там, внутри. терзает сердце, не оставляя ни шанса на то, чтобы позволить быть привычно сильным джинёном. боль накрывает его с головой, словно большое зимнее одеяло, и это кажется чем-то столь тяжелым, что он не понимает, как справляться. он больше не контролирует свои эмоции и оттого, всхлипнув, стыдливо накрывает лицо рукой. ожидаемо. госпожа пак окружает своего внука заботой, тут же вновь крепко обнимая и понимающе кивая головой. гладит по волосам и позволяет плакать в свое плечо, не нуждаясь в лишних словах. глядя на это, ей отчего-то вспоминается сцена из его детства: день, когда родители покинули маленького джинёна. кажется, что сейчас он плачет так же горько, как и тогда, в далеком детстве.       ни госпожа пак, ни сам нён не знают, сколько вот так проводят времени на кухне, однако значения это особо не имеет. пак чувствует себя совершенно опустошенным и, осторожно вытирая собственное лицо, ловит теплую улыбку бабушки, приподнимая уголки губ в ответ. пытается помочь ей прибрать кухню, но, как и с самого начала, вновь получает отворот — поворот, в итоге уходя в ванную комнату. прохладный душ позволяет отрезвить разум и джинён, безусловно, может сказать, что чувствует себя намного лучше и свежее. холодная вода не позволяет придаться воспоминаниям и мыслям, потому, закончив, как можно быстрее, чтобы лишний раз не простудиться, пак насухо вытирается полотенцем, влезая в домашние вещи, которые всегда находились в доме бабушки пак. так, на всякий случай. и, как правило, это никогда не оказывалось чем-то бесполезным. лишний раз избегая зеркала, джинён, прихрамывая, направляется в свою комнату. там всё так же, как и всегда: чисто и свежо, пусть и немного скромно. он никогда не был любителем вешать различные плакаты или нагружать комнату какими-то фигурами. простота и практичность — вот, что было нужно паку в его комнате, правда, одна деталь все же была. их общая с джебомом фотография, находящаяся в рамке на столе. к его удивлению, впрочем, на этот раз в комнате ее не было и джинён не сразу догадывается, чьих рук это дело. только по улыбке бабушки он понимает, в чем тут дело, когда она приходит помочь с перевязкой. разве не назвать ее золотой женщиной?       — спасибо. — когда они уже почти заканчивают, выдыхает джинён. он знает, что если будет извиняться, ба начнёт ворчать, оттого решает обойтись таким простым словом. его, впрочем, хватает для того, чтобы вызвать улыбку на губах госпожи ли ён, которая, склонившись, обнимает внука, похлопывая его по спине. — ты же знаешь, что для любимого внука мне ничего не жалко, зайчишка пак. — услышав детское прозвище, джинён невольно морщится и, стыдливо отворачиваясь, слышит, как госпожа пак смеется. такая реакция всегда забавляла ее, ведь именно она так и оставалась неизменной чертой нёна. он, буквально, терпеть не мог подобных смущающих вещей и всегда выглядел чересчур смешно и мило, когда слышал подобное. разве это могло не вызывать у нее улыбки? — ложись спать скорее. сегодня был тяжелый день для тебя, джинён-а. утро вечера мудренее. — последнюю фразу пак повторяет ровно одновременно вместе с бабушкой, прекрасно зная, что та так скажет. всегда, в общем-то, говорила. и это всегда навивало детство. улыбнувшись, пак провожает женщину взглядом, а когда свет в комнате выключается, и негромко хлопает дверь, издает тихий вздох. он уже успел отвыкнуть от того, что ночевал здесь раньше. от этого комната и кровать не становились менее уютными, нет, просто все ощущалось уже совсем иначе. и это разбивало джинёну сердце. всё больше не будет так, как раньше.       стирая улыбку с собственного лица, брюнет поворачивается набок и, прикрывая глаза, покрепче укутывается в одеяло. он не хочет ни о чем думать и, пусть сражается с собой на протяжении добрых двадцати минут, как итог все же выигрывает, когда усталость берет свое. веки слегка подрагивают во сне и пак, бессознательно, хмурится, кажется, сталкиваясь с кошмаром. сон ухватил его крепко и не выпускал из своих тисков, мучая. ровно до тех пор, пока в ночной тишине вдруг не раздался негромкий звук пришедшего сообщения. экран телефона загорелся и на дисплее высветилось такое простое: «волшебных снов, джинён». отправитель — марк туан.

в эту ночь джинёну больше не снились кошмары.