Ледяная нежность

      Доверие между фигуристом и тренером — это основа основ. Когда оно исчезает, дальше не бывает развития. Потому что это болото.       Когда тренер говорит спортсмену прыгать, тот прыгает, хоть иногда сам в себя и не верит. Веры тренера всегда хватает на двоих. Даже если каждая клеточка тела кричит о том, что дальше невозможно. Наступает момент, когда ты ломаешь этот предел и взлетаешь. Или ломаешься сам.       В той сочинской эйфории я не заметила, когда стала терять Юлю. Она шла к олимпиаде всю свою сознательную жизнь. Когда ее мама сказала, что по возрасту Юля туда попадает, даже я не занималась такой математикой. В тот момент я поняла, что они сделают все, чтобы там оказаться. С одной стороны это было хорошо, но с другой мне хотелось бы разделить их желание — Юли и ее мамы. Потому что в конце концов я так и не поняла, кому это было нужно больше и кого сделало счастливее.       Спустя время я специально пересматривала интервью и пресс-конференции. Мне было важно понять, когда все пошло не так. И теперь я вижу, в чем была моя ошибка. Я не уберегла ее. В какой-то момент эта слава, ненужный шум и люди приблизились настолько близко, что Юля стала похожа на загнанного зверя. Она смотрела, прищурившись, на всех журналистов и фанатов, словно готова была драться насмерть за то, чтобы ее оставили в покое. А они не оставляли. Пытались залезть все глубже, выведывая секреты, любимые вещи, приближаясь к любимым людям.       В какой-то момент Юля перестала быть собой. Она забыла, что она фигуристка, и превратилась в бойца, вынужденного защищать свою территорию. Наверное, мне следовало сказать «хватит», взять ее за руку и увести из этого балагана, контролировать все вопросы и не дать сломать ее. Но тогда я еще не знала, как. Тогда я еще не знала, что делать с олимпийской чемпионкой на своем катке. Не слава вскружила ей голову, как казалось многим, ее затянул страх.       Страх упасть, проиграть, не соответствовать. Я даже не знаю, насколько она расстроилась, не выиграв золото в индивидуальном турнире. Мне кажется, она была просто рада, что все закончилось и можно выдохнуть. Но клетка становилась все уже. Девочке в красном пальто было в ней тесно. А Юле еще теснее.       Это я привела ее к олимпийскому золоту. И я не смогла показать, как с ним жить. Эта медаль всегда тянет на дно не хуже мельничного жернова, привязанного к ногам. И ты тонешь. Точнее, Юля тонула, а сил выплыть у нее уже не было.       Когда спортсмен выигрывает олимпиаду, пусть даже и командно (ведь все знали, что именно Юля внесла основной вклад в эту золотую победу), ему приходится искать новую цель. И новые образы. А еще постоянно доказывать всему миру, что ты развиваешься.       Для фигуристок есть большая разница между «развиваться» и «расти». Потому что о развитии они мечтают, а роста боятся. Они все боятся вырасти и понять, что собственное тело их победило.       Мы знаем, что это неизбежно. Что наступает день, когда ты начинаешь ездить медленнее и не докручивать каких-то пару миллиметров, заставляющих не прыгать, а падать. И тогда начинается тревожная математика. На сколько сантиметров ты вырос? На сколько граммов поправился?       А ведь это действительно неизбежно. Все растут. Все взрослеют. Только не все могут с этим смириться.       Когда у Юли получилось выкатать Список Шиндлера, мне показалось, что она уже готова двигаться дальше.       Однажды бессонной ночью моя история наконец обрела голос. Наутро я предложила Юле новую музыку и новую программу. Я достала из самой глубины свою боль и рассказала о ней Юле в танце. Мне казалось, что она поймет меня, что эта программа отзовется в ней, потому что слышать и не слышать себя — это то, через что она сама проходила. Чтобы взяться за эту программу, нужно было иметь очень большую смелость. И доверие. Потому что Юле нужно было преодолеть себя, вытащив наружу то, что ее страшит, а еще поделиться этим с миром. Как и мне.       Я смотрела в ее глаза и просто спросила:       — Что скажешь?       Она прищурилась и каким-то чужим, незнакомым мне голосом сказала:       — Нет. Мне не нравится. Я не буду это катать.       И все. Сказала — как отрезала. Безапелляционно, упрямо, окончательно.       Слова застыли у меня где-то на кончике языка. Тогда я слишком явно увидела, что Юля уже меня не слышит. И вряд ли когда-то это изменится, потому что гораздо проще в очередной раз прокататься маленькой девочкой, не хотевшей видеть реальный мир, чем переступить через себя. И это был ее выбор. В тот момент мне показалось, что часть меня навсегда заледенела.       Вечером я снова просмотрела Юлины шедевральные прокаты, словно прощаясь с ней. Тогда я уже знала точно: Да, не отрекаются любя. Даже продолжают любить, отрекаясь. Но, достигая точки невозврата, нужно научиться отпускать, потому что, когда взаимная боль становится сильнее любви, это единственно правильное решение.