Pulling Under

It all went by so fast I still can't change the past If we could start again, Would that have changed the end? Все произошло так стремительно, И я не могу изменить прошлое, но Если бы мы начали сначала, Мог ли у нас быть другой финал?

Гриндевальд не заходил к нему уже несколько дней. Снова решил избегать? Как глупо. Альбус начал откровенно скучать. Работу над заклинанием он почти закончил и даже переписал свои черновики более аккуратным почерком с пояснениями, в которых не нуждался сам. Раньше Гриндевальд улавливал его мысли и так, но многое изменилось между ними. Разве могут они мыслить все так же синхронно спустя столько лет порознь? Обдумав свое положение еще раз, он решил, что даже хорошо, что он не предпринял попытки сбежать. Девять шансов против одного, что ему это все-таки удалось бы, но, тем не менее, стратегически важнее было остаться. Что он делал бы на свободе — готовился к новой дуэли, пока люди продолжали бы гибнуть? В Нурменгарде он был куда ближе к Гриндевальду, и это можно было обернуть себе на пользу. Стоило только убедить его в своей лояльности. Не идеям Большего Блага — Геллерт не поверит, не так скоро, а времени на долгоиграющий план не было. Стоило убедить его в том, что Альбус все еще верен их отношениям и не имеет ничего против того, чтобы выйти из игры, не создавать конфликт интересов. Происшествие с выстрелом раскрыло ему Гриндевальда с неожиданной стороны. Он готов доверять Дамблдору. Нужно только убедить его, что так — правильно. Он был прав, предполагая, что заперт здесь не только ради секса. Гриндевальду, — независимо от того, что он сам чувствовал к Альбусу, — хотелось быть любимым. И, кажется, Дамблдор единственный, в чьи чувства он мог хотя бы поверить. Геллерт дал знать о себе через неделю. Тумбочка около кровати вдруг с треском вспыхнула синим пламенем посреди ночи. И Альбус, только проснувшись, почему-то решил, что это продолжение сна. Когда до него дошло, что тумбочка и впрямь зажглась, она уже успела почти погаснуть — хотя лежавшие на ней вещи сгорели. Повезло, что там не было ничего важного, кроме парочки оставшихся с вечера вафель (их специально доставляли откуда-то и называли «gauffre», вкус был прекрасен) и сложенного вчетверо листка, на котором Альбус отмечал для себя номера наиболее интересных эссе Гэмпа. Номера эссе он помнил наизусть, а вот вафли было жалко, Дамблдору очень хотелось бы их все-таки съесть. Альбус мученически вздохнул. Никогда не знаешь, чем обернутся твои лучшие намерения… Он всего-то не хотел переедать на ночь. Вместо исчезнувших вещей на тумбочке появился теперь лист бумаги. Его не было здесь изначально, и он даже слегка не обгорел — скорее всего, потому что был источником пламени. Письмо (а это было письмо) начиналось просто и прямо, даже без обращения… Хотя вряд ли Альбус мог ошибиться с адресатом. «Хотел бы я, чтобы ты сейчас был со мной, mein Sonnenschein. Я много раз говорил, как не люблю Англию, и мое мнение до сих пор не изменилось. За свою жизнь я лишь несколько раз бывал тут, и единственным приятным визитом был тот, когда я встретил тебя. Что ж, по крайней мере в этот раз я сделал кое-что полезное. Надеюсь, сегодняшняя почта немного порадует тебя. Вынужден признать, что мне действительно не пришло в голову, как самые малые усилия могут привести к лучшему. Спасибо, что открыл мне глаза.       Grüße aus dem unsonnigen London,       Gellert Grindelwald. P.S. Сегодня вечером вернусь. Много работы.» Альбус прокашлялся. Геллерт был пьян, когда писал это письмо? Хотя, учитывая время отправления, вполне вероятно. И с чего это вдруг… Альбус перечитал письмо еще раз и похолодел. «Ежедневный пророк»? Альбус — англичанин, а в Англии все читают «Пророк»… Мерлин и Моргана, что же он увидит завтра на первой полосе — убийство министра? Что он мог иметь в виду под этим, — «как самые малые усилия могут привести к лучшему»? Проклятье, Геллерт! Альбус так и не смог заснуть в тот день, напряженно ожидая корреспонденции. К утру он перечитал письмо, должно быть, сотню раз, но так ничего и не понял. Гриндевальд в Лондоне — отлично, британская программа началась. А еще он снова пытается смутить Альбуса, слишком открыто выражая свою симпатию. Нет, ну вот к чему было обращаться к нему «мой свет», — да еще и на немецком! На этом языке все почему-то звучало чересчур интимно. Он так извелся, что не поверил в реальность происходящего, когда все выписываемые им газеты вдруг появились на журнальном столике. Дамблдор подскочил и выудил «Пророк», просто для того чтобы… ничего там не обнаружить. Он проверил трижды: ничего. Ни убийств, ни нападений, ни малейшего намека на то, что присутствие Геллерта было замечено авроратом. Он облегченно вздохнул — что ж, по крайней мере сегодня по его вине никто не умер. Он взялся за письмо еще раз. Теперь обращение «mein Sonnenschein» вдруг показалось ему даже милым, таким очаровательно-тонким признанием его важности… Альбус невольно улыбнулся. Все-таки Геллерт что-то чувствовал к нему, — Мордред его разберет, как правильно назвать эти эмоции, но он привязан к Дамблдору. И понимает его сильнее, чем кто-либо когда-либо понимал. Альбус поднес руку к лицу и, прикрыв глаза, глухо засмеялся. Нет, ну как можно было быть таким дураком? Геллерт никогда бы не опустился до банальных стереотипов. Он приподнял вторую руку вверх ладонью и тихо произнес: — Акцио «Трансфигурация Сегодня». Глаза нашли нужную статью почти сразу, — «Раны, нанесенные убийственным магловским оружием, излечимы магией: транфигурация металла внутри вашего тела», — заголовок броский и слегка агрессивный, в стиле Геллерта. Он был в Лондоне и решил воспользоваться возможностью, посетив редакцию «Трансфигурации», как Альбус и советовал. Не то чтобы он всерьез ждал, что Гриндевальд к нему прислушается, но было даже отчасти приятно. Он нашел нужную страницу и быстро просмотрел статью, ничего нового для себя не отыскав. Геллерт не стал упрощать формулу и опубликовал прямо в первоначальном виде. Наверное, сроки поджимали. Надо будет посмотреть, не возьмется ли кто-нибудь доработать заклинание. Эх, жаль, что нельзя написать Николасу отсюда и спросить, что он думает… Его взгляд зацепился за подпись внизу страницы — «Matthew Asendorf». Что-то в этом имени показалось Альбусу подозрительным. Слишком уж по-магловски оно звучало, но при этом довольно необычно. За ним могло крыться что-то большее. Потребовалось какое-то время, чтобы догадаться, но он нашел нужный ключ к неожиданно простой шифровке. Это было так по-детски. Интересно, он тогда уже успел напиться или стоит благодарить его сохранившуюся с юности импульсивность? Дамблдор поймал себя на том, что широко улыбается, глядя на разворот «Трансфигурации» с геллертовой статьей. Поводов для улыбки не было, но осознание того, что он, кажется, думал о Гриндевальде хуже, чем тот заслуживал, приятно грело изнутри. Хотя… он все еще был темным магом, творящим страшные вещи. Не стоило об этом забывать! А еще этот темный маг вернется в Нурменгард сегодня вечером. И почему так хотелось, чтобы это поскорее наступило? Проклятье… Геллерт.

***

— «Мэттью Азендорф»? Ты серьезно? — Не устаешь удивлять меня. Думал, заметишь не сразу, — Гриндевальд улыбнулся в ответ, хотя синяки под глазами и в целом поза явно выражали усталость. Он прибыл меньше получаса назад: отказался от ужина и перенес все внутриреволюционные дела на завтрашний день. Альбус колебался немного, прежде чем придти. Никто ведь не говорил, что Геллерт освобождает время для него — может, действительно сильно устал? Но в итоге не смог удержаться. — Ты бываешь довольно предсказуем. — Да неужели? — И, к тому же, не забывай, что я работаю с подростками. В их духе отвлекаться от учебы ради таких глупостей. Однако я не ждал, что и ты подобным не побрезгуешь. — Что, слишком глупо? Ну, знаешь ли, возглавлять революцию не так уж просто. Мне тоже иногда нужно отвлечься. — Мог бы хоть иногда заглядывать сюда. По крайней мере, когда мы в прошлый раз спали вместе, ты выглядел довольно отвлеченным от революции. Это потому что ты тогда сочинял свой псевдоним? Бедный я, воспринял все на свой счет. — Альбус Дамблдор научился флиртовать? — Гриндевальд вскинул брови. — Я научился многому за эти годы, — ответил Альбус, полностью осознавая, как прозвучат эти слова. — Например, тонкостям трансфигурации тканей живых существ. Формула попроще и требует куда меньше практики от неопытного мага, — он достал из внутреннего кармана жилета несколько сложенных вчетверо листов и улыбнулся Геллерту краем губы. — Так я обогнал вас в нашем небольшом соревновании, герр Азендорф? Гриндевальд практически вырвал бумаги у него из руки и начал быстро читать. — И оно будет работать? — Я не могу проверить, но думаю, да. — Это так… — Геллерт оторвался от чтения и посмотрел на Дамблдора в упор. — Это восхитительно, Альбус. Ты — восхитителен. — Я знаю. Знаю, что тебе нравится во мне. — Не только это. Мне нравишься весь ты. — Это я тоже заметил. — Жаль, что я уже отправил статью. — Можешь отправить туда же мою статью. Под чужим именем, конечно же. Например, что-то вроде… — Альбус сделал вид, что задумался, контрольно пересчитывая в голове буквы, а затем взмахнул рукой. Перо, лежащее на столе Гриневальда, легко поднялось в воздух и быстрым росчерком написало два слова внизу листа с расчетами, который все еще лежал на столе. Подпись была широкой и намеренно усложненной — в удовольствии подписаться красиво Альбус никогда себе не отказывал. Выведенное на листке имя — «Adler Dwellrovings» — полностью совпадало с его настоящими инициалами, хотя, по-настоящему, важно было только имя. Точнее — буква «А» и ее написание. Геллерт заинтересовано опустил взгляд. — Значит, Адлер Двеллровингс? — Да. Ты был прав, это неплохо отвлекает. Гриндевальд ничего не ответил, напряженно вглядываясь в слова. Ничего, кроме крайне сосредоточенного взгляда и чуть сдвинутых бровей, не выдавало его погруженности. Но Альбус достаточно хорошо знал Геллерта, чтобы понимать, что тот старательно ищет решение. С каждой секундой улыбка Дамблдора становилась чуть шире — все-таки он оказался куда менее предсказуемым, чем Геллерт. Альбус обошел вокруг стола и присел на корточки сбоку от кресла Гриндевальда, сложив руки в замок на подлокотнике и поставив на них подбородок. Он задумался, уместно ли сейчас запустить руку в волосы Геллерта и не будет ли это считаться жульничеством, раз уж ему так хочется знать, как скоро тот разгадает его анаграмму сам по себе. Гриндевальд замер на несколько минут, не отрывая глаз от имени под расчетами. — Оу, надо же, — улыбнулся Гриндевальд, повернувшись и проведя рукой вдоль скулы Альбуса. — Хороший псевдоним. Мне нравится. — На это и был расчет, — честно признался Дамблдор. Но Геллерт пропустил эту фразу мимо ушей, вставая с кресла. Его рука с лица Альбуса переместилась на затылок и легко потянула на себя. Дамблдор позволил вовлечь себя в поцелуй, но затем, когда Гриндевальд попытался подтолкнуть его в сторону стоявшего в кабинете дивана, он остался стоять на месте. — Что-то не так? — Геллерт приподнял на него насмешливый — и лишь кажущийся обеспокоенным — взгляд. — Может быть, — улыбнулся Альбус, не отводя глаз. Он положил ладонь на бедро Геллерта, легко направляя его. Тот, уловив идею, заинтриговано улыбнулся. Затем сжал Дамблдора за лацканы и дернул его на себя, одновременно делая шаг назад, чтобы опереться о стол и посмотрел на Альбуса с насмешливой полуулыбкой. Не нужно было быть легилиментом, чтобы догадаться, что она значит что-то вроде «Думал застать меня врасплох?». Дамблдор только хмыкнул и наклонился, чтобы стереть ее с лица Геллерта. Левой рукой Альбус опирался о столешницу, слегка нависая над Геллертом, а правой скользнул между бедер, чтобы развести их — прежде, чем Геллерт догадается сделать это сам. Волна магии Гриндевальда была довольно неожиданной. Дамблдор даже подумал, что, может быть, согласие Геллерта на смену ролей не было таким уж согласием и его ждет какое-то наказание, но опасения оказались напрасны: тот просто сдвинул лежащие на столе документы, оставляя большую его часть пустой. Дамблдор тем временем перешел на шею Геллерта, смешивая поцелуи с укусами — несильными, чтобы не оставить следов. Ему не хотелось, чтобы Гриндевальд их стирал или прятал, а расхаживать так тот явно не стал бы. Дамблдор не торопился расстегивать ширинку, поэтому Геллерт потянулся к ней сам. Он уже успел расстегнуть пуговицу, когда Альбус мягко перехватил его запястье и отстранился. — Пока мы окончательно не потеряли способность мыслить здраво. У меня была к тебе просьба. Геллерт посмотрел в ответ слегка разочаровано. — Это нельзя решить через домовиков? Я приказал им тебя слушаться. — Я про заклинание, которое я составил. — Ты выиграл спор и хочешь что-то в качестве приза? Альбус фыркнул. — Можно сказать и так. Просто… не используй это заклинание во зло, ладно? — Как я могу? — Гриндевальд пожал плечами, не уточняя, что он имел в виду. Он протянул руку к шее Альбуса, притягивая его снова на себя. Тот поддался слегка нехотя. — Если я сейчас буду тебе рассказывать, что и как ты можешь, мы потратим время зря. Теплое дыхание Геллерта щекоткой отозвалось на его шее. — А что насчет наглядной демонстрации? — Геллерт, — настойчиво повторил Альбус, начиная расстегивать пуговицы на рубашке Гриндевальда, как бы ненароком несколько раз касаясь пальцами кожи. — Пообещай. Он услышал, как Геллерт сглотнул, но его голова все еще лежала на плече Дамблдора, поэтому выражение лица разглядеть было невозможно. Тем не менее, он не напрягся и не отстранился, просто перестал на время перебирать волосы Альбуса. — Обещаю, — сказал он наконец. Прозвучало почти снисходительно, но Дамблдору этого было достаточно. — А теперь заткнись. Геллерт притянул его ближе к себе, откидываясь при этом назад. Грохнулся бы спиной о столешницу, если бы рядом не было Альбуса, чтобы на нем повиснуть. Гриндевальд оказался довольно тяжелым, и Дамблдор сначала хотел было в шутку разозлиться, пока не понял, что это был способ обратить его внимание к себе — целиком и полностью. Какая низкая манипуляция… Альбус усмехнулся сквозь поцелуй, в который тут же вовлек Геллерта. Тот подергал плечами, и он на секунду прервался, — хоть и было крайне глупо полагать, что не очень-то правдоподобные попытки вырваться это именно то сопротивление, которое оказал бы самый могущественный темный маг столетия, если бы что-то произошло против его воли, — но Геллерт только быстро стянул рубашку, сбросив ее на пол и потянулся пальцами к альбусовой. Раздевать Альбуса ему быстро надоело и он откинулся на спину, вытягиваясь и заводя запястья за затылок. И, проклятье, как же соблазнительно это выглядело. Правда, Геллерт был подозрительно довольным, хотя Альбус рассчитывал его несколько… смутить? Нет, не то слово. Впечатлить, возможно. А теперь ему казалось, что он просто поддался на какую-то тонкую провокацию. Ему было на удивление плевать на такую вероятность, — поэтому он мимоходом пообещал себе додумать мысль позже, продолжая исследовать пальцами тело Гриндевальда, который для разнообразия не тянулся потрогать в ответ. Это, почему-то, подкупало. — Жмуришься, как низзл под летним солнцем, — как бы между прочим произнес он, неприкрыто любуясь Геллертом. Тот в ответ лишь выгнулся сильнее и чуть шире улыбнулся. — Так и есть, Sonnenschein, — тихо ответил Геллерт, проводя затем языком по верхней губе. — Не облизывайся так, это выглядит немного пошло, — Альбус приподнял его подбородок левой рукой, намеренно подталкивая подушечку большего пальца ближе к геллертовым губам. Тот слегка прикусил его и вопросительно вскинул брови. «Немного?» Впрочем, дискурсу мешал не только палец Альбуса. Точнее, — палец не только лишь его левой руки. Геллерт со сдержанным стоном двинулся навстречу его правой руке, уже совершающей вполне однозначные действия в районе его промежности, и Альбус сам не сдержался и облизнулся, — но только он это сделал потому, что губы и действительно сделались сухими. Наверное, в его исполнении этот жест выглядел еще более пошло. Но и ситуация располагала. Он уже почти забыл, как это, — полностью терять голову во время секса от одной только возможности видеть, слышать, прикасаться, во всех возможных смыслах пробовать партнера. Он вошел осторожно и сначала двигался медленно, набирая темп до приемлемого: не мучительно медленного, но и не жесткого. Сопровождал свои действия ласками и поцелуями, стараясь угадать, где, как и в какой момент это будет наиболее уместно и приятно, и все равно — как будто растворялся во всех этих ощущениях, как будто бы… О, Моргана, неужели он действительно сейчас подумал об этом? Как будто бы они с Геллертом снова были так же непозволительно близки, как тем летом в Годриковой Впадине. Близки — не только и не столько «физически». Гриндевальд, вопреки впечатлению, которое он обычно производил на окружающих, был сейчас теплым и податливым, и еще, — это осознание, совершенное иррациональное, пришло к нему будто из ниоткуда, — таким же тонущим в удовольствии, разделяющим что-то большее, чем просто постель или набор революционных идей. Он чувствовал пальцы в своих волосах, и сбившееся дыхание, и думал. А что, если. Что, если бы они все-таки остались вместе? Если бы Ариана умерла от какой-нибудь другой незначительной мелочи, если бы они оба оказались терпеливее друг к другу, если бы теперь они были вдвоем без всего этого фарса с пленом… И в пиковый момент, глядя на прикушенную губу Геллерта и его покрасневшие щеки, Альбус вдруг с горечью осознал: если бы все сложилось иначе, он был бы счастлив; даже так — они оба были бы счастливы. Может быть, излишне жестоки, или совершенно неправы, и даже фатальны для этого мира, но — счастливы. И что делать с этим осознанием, Альбус не знал.