О жнецах и не только

      Уильям устало откинулся на спинку стула. Снял очки и закрыл глаза, чувствуя, как жжет веки от недосыпа. Конец месяца, как всегда, выдался очень сложным. Кто-то сдал отчеты с кучей ошибок, кто-то вообще не озаботился их сделать. Но те, кто сдал, явно делали все в последний момент и не слишком заботясь о том, что они пишут. Порой жнец очень удивлялся своему терпению, исправляя за подчиненными банальные ошибки. И это съедало те немногие минуты свободного времени, которые он мог бы посвятить себе. Впрочем, он уже закончил проверку и теперь оставалось только сдать дела в Архив, чем он, собственно, и собирается заняться. А завтра устроит себе небольшой праздник. Нельзя же все время работать, так и озвереть совсем недолго. Но, с другой стороны, подчиненным не помешает немного страха, а то совсем распустились.       Поправив очки, Уильям взял папки с отчетами и направился в Архив. Да, уже поздно, но не его вина, что он только закончил. Начальник Отдела и сам был рад закончить работу еще часов так пять назад. Но обстоятельства…       Сдав дела, Уильям вернулся в кабинет. Удостоверившись, что все лежит на своих местах, жнец надел пальто, погасил свет и, заперев дверь, направился к выходу из Департамента. Он уже предвкушал отдых от бесконечной рутины, хотя домой еще нужно было добраться.       Ти Спирс вышел из Департамента и вздохнул — пока он корпел над бумажками, небо затянуло тучами, и теперь шел нудный осенний дождь. Вернее, он был больше похож на висящую в воздухе водяную взвесь, чем на дождь. Волосы Уильяма намокли, враз сделав его похожим на прилизанного кота. Кроме того, водяная морось напитала его пальто влагой, забралась под одежду, а порывы холодного ветра то и дело заставляли его вздрагивать. Жнец ускорил шаг, стараясь не ворчать по поводу промозглой погоды и с тоской думая, что придется отложить свое хобби до лучших времен.       Наконец, отрезок пути между работой и домом был преодолен. Уильям вошел в квартиру и снял пальто, повесив его на вешалку. Переобулся в тапочки и направился в спальню, чтобы снять влажную после непогоды одежду, сменив ее на сухую. Но не дошел — его взгляд упал на стоящий в гостиной мольберт с недописанным пейзажем и, зацепившись, заставил сменить направление движения.       Жнец вошел в комнату и, подойдя к незаконченному полотну, стал рассматривать, чуть склонив голову набок. Рука сама собой потянулась к кисти и маслу, и вот уже на холст ложатся новые мазки, оживляя творение мужчины, придавая ему все более понятные очертания, добавляя красок и оттенков. Сейчас Уильям не помнил ни об усталости, ни о мерзкой погоде за окном, ни о безответственных сотрудниках, пишущих отчеты через пень-колоду. Его поглотило вдохновение. Чем оно было навеяно, он не смог бы сказать, как и любой другой художник. Он просто творил. Кисть то едва касалась полотна, то проворно скользила, оставляя за собой причудливые линии, сплетающиеся в чудесный узор, рождающие новый шедевр. Казалось, для жнеца остановилось время, пока кисть в его руках пела, оживляя то, что он видел внутренним взором.       Когда Уильям все же смог оторваться от живописи, то картина, изображавшая закат на лесном озере, была закончена, а в окна лился серый рассвет. Устало улыбнувшись, как человек, душа которого отдохнула за любимым делом, он все же не сдержал зевка. И пусть морально он чувствовал себя бодрым, но уставшее тело требовало отдыха. Глаза с трудом оставались открытыми, грозя вот-вот окончательно закрыться. Уильям сел в кресло, стоящее чуть поодаль и, зевнув еще раз, мгновенно уснул. А на его губах застыла легкая улыбка.