La Fleur du Mal

Взгляд этих тёмных глубоких глаз очень пронзительный, хотя парень должен чувствовать себя ужасно слабо. Подрагивающие губы приоткрыты, окрашенные изнутри кровью в более тёмный цвет. Он прижимает руку к животу, из которого грозятся вытечь все внутренности. Чонгук ошеломлённо хватает ртом воздух, не в состоянии отвести взгляд. Картина перед его глазами и отвратительная, и в то же время какая-то успокаивающая. У Чонгука вообще два типа оценок для различных ситуаций. Одна из них заключается в том, что люди отстойные. Все вокруг мудаки, которые ничего нормально сделать не могут, и, насколько ему известно, именно он оказывается из-за этого в полном дерьме. Сейчас тёмная зимняя ночь, улица пустует до самого входа в метро, куда Чонгук и направляется. Вторая же оценка гласит: отстойный именно он. Настолько невыносимый, что никто рядом надолго не задерживается, а идиотские порывы впутаться в какие-то авантюры лишь ради своих желаний делают его настоящим эгоистом. А ещё он выпил больше, чем следовало. После алкоголя Чонгук всегда либо засыпает, либо ввязывается в какую-нибудь драку, поэтому сегодня он решил сбежать, добраться домой и самопринудительно выбрать опцию сна. На улице темно. Фонари хоть и работают, но освещают они только узкую дорогу. Сейчас и не холодно, и не жарко. Погода прямо как после дождя летом, когда воздух прохладный из-за упавшей с неба воды. Чонгук сглатывает. Во рту будто привкус крови. Тут он видит вход в подземку. Неоновая вывеска освещает угол улицы, подобно фонарю. Надо торопиться в сторону лестницы, шагать как можно быстрее. Чонгук уже спускается по ступенькам, когда всё же заставляет себя вытащить руки из карманов. Поднять взгляд. Сейчас не лучшее время идти по улице и отвлекаться — его могут ограбить, или даже что похуже: можно наткнуться на человека, такого же, как и он сам, который возвращается после вечеринки домой. Или на кого-то в более хреновом состоянии. Так вот этот парень кажется смесью всего вышеперечисленного. Чонгук останавливается. Первое, что он замечает, довольно очевидно: парень ранен, но вместо того, чтобы броситься помогать, Чонгук замирает на месте. Человек не издаёт никаких звуков, просто идёт вперёд медленно, опираясь плечом о грязно-белую стену, словно его едва держат ноги. Он держится рукой за живот, ладонь у него красная. Первой Чонгуку в голову приходит мысль, что незнакомца пырнули ножом. Этот человек умирает. Однако собственное тело будто окаменело, и он лишь смотрит на медленно разворачивающуюся перед глазами сцену. А парень, по-видимому, помощи не ищет, потому что, хоть и видит Чонгука, но не говорит ничего. — Ты в порядке? — реагирует тот, наконец. И следующие секунды молится про себя — молится, чтобы парень сказал, что всё в порядке. Или, скорее, чтобы вообще ничего не отвечал. Чонгук хочет, чтобы человек оказался под таким кайфом, под которым даже не осознаёшь, где находишься. Он молится о том, чтобы продолжить идти своей дорогой к метро и оставить этого парня умирать, где угодно. Естественно, в полицию он позвонит. Но всё-таки сильнее волнения Чонгук ощущает страх. Однако ответ он получает — который лишь подтверждает мысль о том, что стоит убираться отсюда как можно скорее: — Ты меня видишь? Чонгук, нахмурившись, кивает. Горло сжимается — из-за странной погоды, из-за странной картины. — Ты меня видишь? — повторяет парень. И Чонгук кивает опять, быстро, словно желая усилить степень утверждения. — Нет, ты не можешь. Взгляд его невероятно пронзительный. В этом человеке, казалось, никакой жизни не оставалось, когда Чонгук обнаружил его, еле-еле передвигающегося по стеночке, но теперь, из-за того, что с ним заговорили, эти глаза прямо засветились. Что за херню ты несёшь? Этого Чонгук не произносит: ну а вдруг парень — наркоша какой? Может, его ранили в драке, и у него нож при себе? Неизвестно, опасен ли этот человек. Единственное, что Чонгуку понятно — так это что в словах парня нет никакого смысла. — Я позвоню в скорую, — решает он. Парень распахивает глаза ещё шире, с каждым словом Чонгука его удивление всё растёт. — Нет, подожди! Кажется, из-за попытки отодвинуться от стены рана открывается, и тут же человек сгибается пополам, рукой держится за живот, старается сдержать болезненный хрип. Чонгук быстрым движением выхватывает из кармана телефон, словно оружие. — Погоди, не делай ничего. — Ты же ранен! Я вызову медиков. А ещё мне страшно просто до усрачки, и охота свалить отсюда. Но это Чонгук тоже оставляет при себе. Парень кажется опасным, лучше ему не знать о таких его мыслях. Чужое дыхание ускоряется — Чонгук это даже на расстоянии слышит. Теперь, когда рот раненого приоткрыт, то явно видно, что с внутренней стороны губ у него кровь, и это подтверждается, когда тот сплёвывает красноватую слюну. Но это всё не круто. Вот совсем. Не так, как в фильмах. Пахнет сыростью, смертью. — Они не видят меня, — едва выговаривает парень. Чонгук делает ещё шаг вперёд, набирая одновременно номер скорой. И ещё один шажок, на всякий случай. — Они не видят меня. — Хватит, твою ж мать! — не выдерживает Чонгук. — Хватит, пожалуйста, — пытается поспешно сгладить. Телефонные гудки громко отдаются в ушах. Первый гудок, или второй уже — он не в курсе. Минуты сейчас растягиваются будто на целую вечность. — Аварийно-спасательная служба, я вас слушаю. Чонгук вздыхает облегчённо, слыша из трубки женский голос. — Да, здравствуйте. Здесь парень раненый. — Блять, подожди! — кричит тот, хватая его за плечо. Чонгук пугается, отскакивает назад, телефон выскальзывает из пальцев и шлёпается о грудь. Он подхватывает устройство, быстрыми шагами отходит подальше, желая покинуть это место, но просто не может оставить тут этого человека одного. — Можете обозначить ваше местоположение, пожалуйста? Парень теперь уже посреди коридора корчится от боли на трясущихся ногах. Чонгук вспоминает название улицы и станции метро, где они находятся. С каждым его словом парень всё сильнее зажмуривается, сдерживая судороги и боль в животе. — Какие симптомы? — Чёрт, я не знаю. Он на полу, крови много. Пожалуйста, помогите. Человек ещё не на полу, но Чонгук переживает. Женщина просит успокоиться, уверяет, что уже отправила машину. Когда он вешает трубку, то замечает, насколько сильно сердце колотится о рёбра. Аж до боли. Взор Чонгука больше не затуманен алкоголем, головокружение теперь у него оттого, что здесь, прямо перед ним помирает какой-то сумасшедший, а он даже приблизиться не может, чтобы помочь. Да и не хочет. — Ты в порядке? — спрашивает снова. В итоге парень не выдерживает и валится на пол. Он говорит что-то — или стонет, хрипит от боли, а Чонгук замечает, что рука его, которая так сильно дрожала, теперь не двигается. Понимает, что глаза тоже закрыты. — Ты в порядке?! Он чувствует себя глупо, но что делать — не представляет. — Чёрт! В этот момент к нему будто волна смелости приливает. Чонгук приближается. Кровь течёт в его сторону, пачкая белый грязный пол метро. На мгновение он забывает, где они сейчас находятся, на секунду задумывается, какого чёрта до сих пор никто мимо не прошёл. Тут реально не хочется находиться. Он прикидывает, что если уйдёт сейчас, то ничего плохого не случится: машина скорой в подземку, конечно, не проедет, но врачи вполне доберутся. Чонгук выполнил свой долг — позвонил в скорую, на этом всё. Теперь можно идти домой спокойно. Спокойно. Он нагибается, хватает парня за плечо, но быстро пресекает свою попытку сдвинуть бессознательное тело, потому что так может сделать только хуже. Однако если оставить его в такой позиции, то этот человек точно рискует умереть от кровопотери. Грудь парня вздымается, сердце бьётся очень быстро. Он, может, и умирает, но жизненные показатели более чем активны. А ещё лицо. Оно странное. Парень молодой, примерно одного с Чонгуком возраста — ну, может, чуть старше. На токсикомана не похож, как и не смахивает на человека, который ввязывался бы в драки. Он не похож вообще ни на кого. Этот человек и его лицо слишком необычные, слишком совершенные, чтобы принадлежать умирающему. Чонгук сглатывает гулко, внезапно охваченный этими мыслями настолько сильно, что даже не замечает, как чужая кровь касается подошвы его ботинок. — Ох, чёрт, — ругается он себе под нос, кусая губы от беспомощности. Нельзя просто оставлять его здесь. Чонгук спать тогда не сможет — ни этой ночью, ни многими другими. С глубоким вдохом он собирает в кулак всю смелость и подхватывает парня рукой под поясницу, пачкая свою серую футболку тёмно-красной, почти чёрной кровью. Другой рукой обвивает плечи и быстрым движением поднимает раненого. Поднявшись по лестнице, Чонгук видит приближающиеся огни скорой. Быстро приехали. Ну, во всяком случае, так кажется, потому что он реально не знает, сколько времени пробыл там внизу. Слишком быстро всё происходило. Он торопится навстречу медикам, которые вдвоём выбираются из машины. Ночной воздух оседает холодком на чертовски вспотевшей коже лба. — Боже мой, спасибо! — восклицает Чонгук как-то слишком культурно. — Мне кажется, он умирает. Мужчины, подходя к нему, замедляют шаг. — Где раненый? — спрашивает один из медиков. Чонгук хмурится: — Что? — Где мальчик? Внизу? Второй мужчина направляется к входу в метро, спускается вниз. Чонгук растерянно переводит взгляд с одного медика на другого. — Он здесь! — отвечает он, демонстрируя им тело, которое всё ещё у него на руках. Спустя несколько секунд, наполненных неловкими взглядами, Чонгук начинает ощущать неподдельный страх. Мужчина смотрит так, будто он над ними прикалывается. — Парень, успокойся. Мы найдём его. Чонгук распахивает широко глаза, абсолютно поражённый. Он уже сомневается в самом себе, опускает взгляд, чтобы убедиться, что эта чёртова тяжесть на его руках — реально раненый человек, а не просто кипа одежды. — Стойте, что… что вы такое говорите? — Успокойся, у тебя шок, — отвечает мужчина, кладя руку ему на плечо. Однако второй, наконец, поднимается обратно по лестнице и качает отрицательно головой. Третий человек — водитель — выбирается из машины и, пожимая плечами, интересуется, что не так. Медик, который качал головой, тяжело вздыхает. — Ты точно везде посмотрел? — спрашивает удерживающий Чонгука за плечо. До сих пор не отпускает. — Что случилось?! Вопрос, заданный Чонгуком, звучит резко. Ничего не понятно. Он так нервничает. И руки болят под весом практически неживого груза. Вот только никто не отвечает. Тишину нарушает лишь неприятная усмешка водителя, полная иронии: — Ага. Ложная тревога. Тело парализует. Всё холодеет изнутри, Чонгук замирает на месте. — Ложная тревога?! Он же умирает! Чонгук повторяет им снова. Смотрит, как двое медиков забираются в машину скорой помощи, а тот, который держит за плечо, усиливает хватку. Если его трясло раньше, то после такого скоро вообще ноги не выдержат и подкосятся. Взгляд ужасный — взгляд этого мужчины, который смотрит неотрывно, который не отвечает, который не делает ничего, несмотря на то, что у Чонгука на руках истекающий кровью человек. — Ложная тревога, — слышится из машины. Мужчина стискивает плечо ещё сильнее, становится даже больно. — Только мальчишка под наркотой. * Вода в раковину стекает красная. Чонгук цокает языком раздражённо. Руки уже отмыты; неизвестно, где кровь ещё осталась, но вода красная. Это было нелегко. Он понятия не имеет, как пользоваться аптечкой, знает только то, что рассказывали в институте, и кое-какие вещи из интернета, а ещё, пусть даже этот парень весит явно не больше шестидесяти килограмм, но тащить его до самого дома было тяжело, и особенно учитывая тот факт, что всю дорогу он истекал кровью. А когда на тебя смотрят странно — это ещё хуже. Ведь, по-видимому, он реально единственный ненормальный, который может видеть этого ненормального. Ощущения такие противоречивые, что Чонгук уже и не знает, что чувствовать. Он пьян, и просто смирился. Он вытирает руки о полотенце, на котором остаются бледные красные следы, потом окидывает взглядом гостиную. Парень спит, или умирает — Чонгук не уверен уже — на диване после того, как хозяин дома провёл свой импровизированный сеанс первой помощи. Ну, кажется, хотя бы кровь удалось остановить. Когда Чонгук падает на кровать, то просто не может поверить. Он очень устал, хочет уснуть, как убитый. Конечности онемели, будто он бегал. Ну, эмоционально именно этим он и занимался. Сердце внутри до сих пор пульсирует до боли сильно. Уснуть у него не получится, нет никаких сомнений — только не когда на диване в другой комнате лежит этот странный. Вот только если бы этот чудик не лежал на диване, то сейчас бы умирал. Чонгуку страшно, что когда он уснёт, парень поднимется. Что ограбит, что будет смотреть на Чонгука, пока тот спит, а это жутко. Что разгромит квартиру, что притащит сюда своих дружков-наркоманов. С этими мыслями он осторожно открывает глаза, садится на кровати. Ничего не слышно. Этот человек отрубился, как и Чонгуку стоило бы сейчас сделать. Однако слишком он нервничает. Из-за того, что происходит. Из-за того, что произошло. Его медики расспрашивали, и пришлось притворяться более пьяным, чем было на самом деле, когда они поняли, что Чонгук не принимал никакие вещества. Когда они начали подозревать, что он реально сумасшедший, и намеревались забрать его в больницу. Или куда похуже. Он просыпается, и только тогда осознаёт, что вообще уснул — всего на несколько часов, но их достаточно, чтобы смягчить слегка то ужасное ощущение в горле. Чонгук соскакивает резко с постели, торопливо одевается — удобно, но чтоб хотя бы не оставаться в пижаме. Неохота, чтобы незнакомец видел его в пижаме. Не хочется, чтобы незнакомец вообще что-то видел. Он выходит из своей комнаты дабы убедиться лишь в том, что этот чудик исчез. Но он не исчез. Чонгук выглядывает из-за угла из коридора и видит его на диване, спящего, в такой же позе. Наверное, парень без сознания, однако Чонгук не представляет, как привести его в чувство. И, хоть мелькает мысль поискать способы в интернете, но он просто действительно не знает, хочет ли вообще будить этого человека. Чонгук не хочет, чтобы тот просыпался, и чтобы его собственное лицо оказалось первым, что увидит этот парень, когда откроет глаза. Он мелкими шагами приближается к журнальному столику, аккуратно отодвигает его, освобождая пространство около дивана, чтобы можно было посмотреть на незнакомца поближе. Кажется, ему удобно. Он будто просто крепко спит, и, хоть и бледный, но на щеках всё-таки появился какой-никакой цвет. Как минимум, он жив. Чонгук делает шаг вперёд, оказывается прямо перед парнем. Тот выглядит хорошо. Несмотря на рану, под сотней метров бинтов, которые Чонгук намотал вчера на его живот. Сумасшествие настоящее. Всё сумасшествие — сам парень, здесь, в таком состоянии, Чонгук в роли няньки и доктора. Этот человек будто убегал от чего-то, ну или, как минимум, место, откуда он пришёл, точно нехорошее. Как и причина, по которой его кто-то пырнул. Проходят секунды, сердце Чонгука возвращается в нервозное состояние предыдущей ночи. Парень выглядит очень необычно — слишком идеально, несмотря на то, что его ранили, и он потерял много крови. Он не выглядит больным, как должен бы. Чонгук поджимает губы и вдыхает глубоко в попытке успокоиться, однако ощущает что-то ещё. Что-то сладкое. Вдыхает снова, и в этот раз выпускает воздух через рот. Сглатывает слюну, вдыхает опять. Пахнет хорошо. Очень хорошо. Пахнет приятнее любого запаха, который он чувствовал в своей жизни. Что-то настолько потрясающее, что даже непонятно, как оно вообще может существовать. Чонгук хватает воздух ртом, кожу покалывает, он вдыхает опять. Чуть нагибается и понимает, что запах идёт снизу. Он наклоняется, втягивает носом воздух снова и снова. Дыхание слегка учащается. Это он, этот парень. Запах идёт от него. Чонгук опускается на колени перед диваном и на чистом инстинкте подносит лицо немного ближе к чужому телу. Да, это он. Запах он такой никогда прежде не чувствовал, потому что это больше ощущение, чем запах. Чонгук чувствует его всеми пятью чувствами — и на вкус, и потрогать может. И теперь просто не может остановиться. Он даже не осознаёт, что наклонился всем телом, что носом сейчас почти касается чужой одежды — настолько близко. Чонгук вдыхает сильно, быстро, пока лёгкие не заполняются, но даже этого недостаточно. Он почти нависает над парнем, одной рукой опираясь на спинку дивана, чтобы удержаться. Нужно больше. Вдыхать больше этого запаха, нюхать чужую кожу, потому что опьяняет. Мурашки бегут вдоль позвоночника, тело болезненно покалывает, желудок внутри сворачивается, кожа жжётся. Чонгук плотно сжимает губы, чтобы не издать ни звука. Так дыхание не настолько громкое. Он не знает, что за ерунда происходит с ним: голова кружится, жарко очень, под спортивными штанами твёрдо. Он чувствует голод. Инстинктивно он размыкает губы. Комок в горле едва позволяет дышать, но Чонгук пытается. Придвигается ближе, ощущает тепло чужой кожи, тянется к шее. Если бы он мог думать о том, что творит, то тут же отодвинулся бы. Если бы мог видеть всё со стороны — как сидит на коленях перед этим парнем — то схватил бы себя за плечо и оттащил бы прочь. Но он не может. Чонгук просто чувствует, что надо попробовать этого человека на вкус. Он облизывает торопливо губы. Тело дрожит так сильно. Чонгук чувствует своей грудью сердцебиение парня. Веки опускаются. Они такие тяжёлые, что глаза открытыми держать просто невозможно. Губы касаются наконец-то чужой шеи. Чонгуку не хватает воздуха. Всё происходит слишком быстро, он даже не замечает движения: рука человека поднимается, тянется к его шее. И сжимает. Сильно. До такой степени сильно, что глаза краснеют. — Кто ты? — спрашивает парень. Чонгук хочет ответить, правда хочет, но пальцы вокруг горла настолько туго сжаты, что он не может издать ни звука, не может дышать. Глаза болят, по щеке стекает слеза. Из-за крепкой хватки. Из-за страха. Чонгук пытается вывернуться, дёргается, словно щенок, пытается избавиться от руки, но невозможно. Сила нечеловеческая. Воздух в лёгких заканчивается, тело жалко дрожит в попытке высвободиться. И только когда парень чувствует, что ещё несколько секунд — и Чонгук потеряет сознание, только тогда ослабляет хватку, однако руку не убирает: оставляет ладонь лежать на шее, дабы убедиться, что от него никуда не убегут. Чонгук давится воздухом и слюной, а на мгновение ему кажется, что он и лёгкие свои тоже выкашливает. Ещё одна слеза затекает в изгиб у носа, лицо распухшее и покрасневшее. — Ты, блять, кто? — настаивает парень. Чонгук скулит: — Я помог тебе! Голос его больше похож на хрип, повреждённое горло пытается вернуться к своему нормальному функционированию. Проходят секунды, страх уступает часть пространства в голове мыслям. Чонгук теперь больше, чем когда-либо жалеет обо всём, что случилось. Человек молчит, хмурится, сверлит его чернющими глазами. Чёрными, буквально. Потом опускает взгляд вниз — туда, где у него под одеждой рана. И, кажется, вспоминает. — Это не ответ на мой вопрос. Чонгук дрожит, своей рукой тянется к пальцам, обвернувшимся вокруг собственного горла, когда чувствует, что они опять собираются сжаться. — Не знаю. Я… меня зовут Чонгук. — Чонгук, — тянет парень глубоким голосом. Он облизывает сухие губы, трогает бинты на ране через рубашку и шипит: — Ты что со мной сделал? Хотя всё тело до сих пор невольно дёргается под чужой рукой, Чонгук пытается перестать сопротивляться — может, тогда парень уберёт свою стальную хватку с его шеи. — Я только рану промыл, — запинается он торопливо. — Ты кровью истекал. Лицо парня не выражает злости. Скорее раздражение. Растерянность. Дезориентацию. — И зачем бы тебе это делать? Резким движением он отпускает Чонгука, отталкивает назад, на ковёр, а тот сразу же прижимает ладони к собственному горлу, дыша как можно глубже — наполняет лёгкие кислородом на случай, если в следующую минуту опять окажется на грани между жизнью и смертью. — У тебя было много крови. Ты умирал. Парень хмурится. Он поднимается с дивана — осторожно, с трудом, пытаясь передвигаться как обычно, что у него не получается. Делает пару шагов, зажимая рукой рану, чтобы она не открылась. Оборачивается назад, туда, где сидит Чонгук: — Я не умираю. Тот уже слышал раньше от этого парня слова, не несущие никакого смысла. Он испытал это на себе: страх, смятение, руку, словно из камня, стискивающую шею. Чонгук выгибает вопросительно бровь, ожидая худшего: — Ты не умираешь? — переспрашивает скептически. Парень мотает головой. — Ванная? Чонгук приподнимает бровь ещё выше: — Что? — Ванная. У тебя ванной нет? Вопрос в стенах гостиной звучит глупо. — Ага. То есть да, у меня есть ванная. Теперь ещё более неловко, особенно учитывая, что Чонгук валяется на ковре под чужим взглядом. — И она… где? — По коридору направо, — отзывается он автоматически. Наблюдает за тем, как парень сначала кивает, после чего медленно и осторожно идёт по коридору. Смотрит, лёжа на полу, как человек, который чуть не убил его всего несколько минут назад, ищет выключатель света в ванной в его квартире. Тело его неподвижно. Оно холодное, как статуя, Чонгук сидит задницей на полу и пытается осознать, что вообще только что произошло. Старается дышать нормально после того, как очередной его вдох чуть не оказался последним. Позже, когда раздаётся шум со стороны ванной, он поднимается на каком-то чисто животном инстинкте. Бежит на кухню и открывает ящик; колеблется, перебирает столовые приборы, берёт ножницы, отбрасывает, и вместо них хватает нож. Слышно, как открывается дверь в коридоре. Чонгук оборачивается резко с широко распахнутыми глазами. Он выхватывает из кармана телефон, набирает номер полиции, но не звонит. Просто на всякий случай. Ведь он прекрасно знает, что бесполезно. Люди его не видят. Мысль эта настолько нелепая, что даже слегка успокаивает. На мгновение Чонгук рассматривает возможность того, что это всё просто сон. Или что он реально под наркотой, ведь вокруг творится какая-то чушь. А ещё потому что тот запах, который он чувствовал немногим раньше у дивана, тоже был просто нереальным. Может, это всё просто кошмар или какой-нибудь странный мокрый сон — фантазия, порождённая мозгом под влиянием алкоголя и наркотиков, которые он не помнит, чтобы принимал, но которые наверняка кто-то подбросил ему в стакан. Чонгук собирается с мужеством. Он сжимает крепко нож в руке, которую прячет за спиной, и выглядывает из-за двери кухни, держа гостиную на периферийном зрении. Парень выходит из ванной медленными шагами, потому что пока не в состоянии передвигаться нормально. Ну, во всяком случае хоть тут есть преимущество — можно убежать, если что. Парень хмыкает: — Пожалуйста, не делай этого. Но это же дом Чонгука. Он бы и не знал, куда отсюда сбегать. Может, куда угодно. — О чём ты? — отзывается он. Парень наклоняет голову, смотрит исподлобья, белки глаз невероятно контрастируют с тёмными зрачками. — Брось нож. Это бесполезно. Несмотря на серьёзность в голосе и прежний испуг никаких внезапных движений он не делает. Чонгук приближается потихоньку к комнате, смотрит, как незнакомец просто берёт и ложится обратно на диван, не отнимая руку от раны. — Почему? Потому что ты не умираешь? Шагает Чонгук медленно, хоть парень и знает о его приближении — явно же видит. Это больше смахивает на попытку приблизиться к дикому зверю так, чтобы не напугать. — Если сделаешь это, я тебе наврежу. Чонгук нервно сглатывает, однако не сдаётся — только усиливает хватку на рукояти ножа. Сжимающаяся крепко ладонь аж жёлтая, ни капли крови в ней не осталось. — Но я тоже могу тебе навредить. Человек поднимает взгляд, а Чонгук глазами указывает на его живот, состояние которого явно оказывает своё пагубное воздействие: этот чудик едва может двигаться из-за большой и плохо залеченной раны. Чонгук почему-то чувствует себя угрожающим. Однако парень просто устраивается поудобнее на диване, как ни в чём не бывало, и закрывает глаза. Тыльной стороной ладони касается лба, проверяя температуру. — Это не было сделано человеком. У Чонгука мурашки по коже — из-за страха и позора. Это, должно быть, какая-то идиотская шутка. Этот парень — сумасшедший, и становится уже даже стыдно. — Так что, пожалуйста, убери эту штуку, — заканчивает он. — Не хочу тебя ранить. Чонгук ведёт себя слишком очевидно. Он, конечно, не показал нож, но и дураку понятно, что он прячет его за спиной. Он приближается к дивану, пока не оказывается прямо перед незнакомцем, и присаживается аккуратно на журнальный столик. Нож в одной руке, телефон в другой. Ладони влажные от пота. Он пытается вдохнуть, чтобы успокоиться. Уловить тот запах. Может, этот парень сумасшедший. Да точно ненормальный. Но ещё он невероятно сильный, и даже в больном состоянии, если не считать пота и засохшей крови, пахнет просто потрясающе. — Что ты такое? Чонгук будто со стороны слышит, как задаёт наитупейший в своей жизни вопрос. Парень смотрит на него искоса, шепчет: — Я Бог. — Бог?! И не сдерживает усмешку. У Чонгука опять кожу словно покалывает, тело дёргается, когда он видит, как парень смеётся. Он так растерян, что даже страшно. Конечно, этот чудик врёт. И Чонгук чувствует себя нелепо оттого, что на долю секунды действительно поверил. Парень, отсмеявшись с трудом, кашляет, закрывает снова глаза с лёгкой улыбкой на губах. Чонгук оставляет телефон на столе, но нож не откладывает. — Я серьёзно, — заявляет. В этот раз незнакомец даже не утруждает себя тем, чтобы посмотреть: — Не в том ты положении, чтобы требовать. — Ты собираешься сделать меня каким-нибудь своим рабом? — выпаливает Чонгук. К этому моменту любой глупый вопрос становится актуальным. Даже с закрытыми глазами его странный гость хмурится: — Ну откуда в тебе столько драматизма, — шепчет он едва слышно, будто уже засыпает. Чонгук фыркает, чувствуя откуда-то прилив уверенности — теперь, когда у ответа есть хотя бы какой-то смысл. — Ты только что пытался убить меня, что мне, по-твоему, думать? Обстановка в комнате уже не такая напряжённая, нервозность постепенно покидает тело. Не то чтобы становится приятно, но негативное ощущение со временем словно нейтрализуется. Если внимательно посмотреть, то этот парень даже не страшный. Чонгук выше, и больше — по всей видимости, сильнее. Если глянуть внимательно, то на этого парня смотреть даже приятно. — Ты по мне чуть ли не полз, напугал пиздец как, — отвечает тот с закрытыми глазами. Голос его ослабевает. — Я просто хочу отдохнуть. Чонгук молчит. Чувствует, как мурашки смущения ползут вниз по спине. Этот человек опасен, и всё равно на мгновение он потерял понятие пространства, осознания того, кто он есть, и опустился на колени, чтобы вдыхать запах незнакомца, как какой-то извращенец. — Так кто ты? — настаивает Чонгук. Серьёзно. Неосознанно сжимая рукоятку ножа сильнее. Взволнованно, потому что у него в квартире странный чувак, который и его самого заставляет творить странные вещи. — Юнги, — отвечает тот. Чонгук растерянно ждёт продолжения, но ничего не получает. — Юнги? — Ты Чонгук, — объясняет тот, растягивая слова. — А я Юнги. * Несколько следующих часов Чонгук проводит, заперевшись в своей комнате. Он не голоден, и не нужно ему, в принципе, ничего — просто сильно сбит с толку. Всё настолько странно, что он даже не двигается: просто сидит на своей кровати и размышляет: там, на его диване, спит незнакомец, просто потому что хочет отдохнуть. Парень с нечеловеческой силой, невидимостью и шестым чувством. Настоящий Супермен сейчас дремлет в его гостиной. Чонгук вздыхает. Он скучает по этому запаху. Теперь он едва его помнит, и ощущает из-за этого какую-то странную беспомощность, а самое отстойное во всей этой ситуации — что он как дурак сидит на кровати, заперевшись в своей комнате. Пленник в собственном доме, захваченный незнакомцем, которого сам же сюда и притащил. Он цокает раздражённо языком, быстро поднимается. Этот Юнги ранен. Может, Чонгук и не может ему ничего сделать, но тот уже ранен, поэтому есть преимущество. Он не хочет, не позволит этому чудику спать на своём диване, как какому-то бездомному. На этот раз безо всякой тревоги он открывает дверь, выходит из комнаты. Незнакомец проспал здесь уже всю ночь и ещё несколько часов утром, но эта квартира — не чёртов отель. С каждым шагом в направлении комнаты Чонгук всё яснее ощущает присутствие здесь этого парня. Запах, не заметить который невозможно, возвращается. Теперь Чонгук чувствует его опять, и кажется, что никогда больше не забудет. Он входит в совершенно тихую гостиную. Полутьма, Юнги спит на диване. Ему явно больно. По одному брошенному на его лицо взгляду понятно, что он страдает, и неважно, спит или нет. Чонгук нервно сглатывает, не уверенный, что делать. Картину перед глазами принять нелегко. Вид парня парализует, а этот блядский сладкий запах заставляет желать лишь одного: вдыхать его и вдыхать. — Ты в порядке? — спрашивает Чонгук хрипло. Если пришёл он сюда с твёрдым намерением выставить постороннего за порог, то теперь от этой идеи не остаётся и следа. Юнги не отвечает, лишь слегка шевелит головой, будто пытаясь помахать ею отрицательно. Хотя это и так было очевидно. — Хочешь, дам обезболивающее? На этот раз Юнги лишь фыркает спустя несколько секунд. Он немного приоткрывает глаза, смотрит на Чонгука снизу вверх. — Эй, всё в порядке. Я не собираюсь тебя ничем травить. Закрывает глаза, попутно их закатывая: — Можешь отбеливателем попытаться. Звучит не как угроза — больше похоже на иронию. Или просьбу. Чонгук закусывает губу, отметает мысль подальше. — Сейчас поищу что-нибудь. Кухня прямо около гостиной, дверь между ними всегда открыта. Чонгук копается в ящике с медикаментами, но находит только несколько обезболивающих препаратов слабого действия — от головной боли или как плацебо при похмелье. Однако это единственное, что есть, так что он всё равно берёт их. И стакан воды. Вернувшись в гостиную, он возвращается в свою утреннюю позицию — садится на журнальный столик около дивана — и протягивает парню таблетки и воду. Тот смотрит, подозрительно прищурившись, лежит на диване до неудобства удобно. В конце концов под пристальным взглядом Юнги принимает лекарства. Он пытается приподнять немного корпус, чтобы дотянуться до предложенных таблеток, и одним быстрым движением это удаётся сделать. Оба знают, что, скорее всего, таблетки будут бесполезны. Всё равно ничего с этим не поделать. Страдания — последствия ранения. — Как ты её получил? — интересуется Чонгук. Юнги пытается снова лечь. Кожа его со временем становится всё более и более чувствительной, прикосновения её к ткани диванной обивки всё равно, что к наждачной бумаге. — Рану, — уточняет Чонгук. Тишина между ними так и остаётся неизменной. Он предполагает, что этот вопрос нелёгкий, и ответ на него наверняка связан с каким-нибудь вандализмом или наркотиками, если не с чем похуже. Или же парень опять собирается нести какую-то бессмысленную чушь. Юнги лишь качает головой в немой просьбе оставить эту тему, а Чонгук вдруг замечает, что тот дрожит.  — У тебя жар? Лицо Юнги блестит от пота, но колотит его так, будто все окна в доме нараспашку. Ответа Чонгук не получает, даже слабого кивка. Юнги становится хуже. — Ладно, просто… подожди, пока обезболивающее подействует. Он никогда не ухаживал за кем-то больным, и точно уж не за человеком с огромной раной в животе, из-за которой тот чуть не умер от потери крови. Но, понятное дело, Чонгук и без этого прекрасно понимает, что в таком состоянии эти таблетки не помогут. Юнги перед ним дрожит всё сильнее, уже не пытаясь скрывать. У Чонгука по спине холодный пот. Его базовые знания о медицине заканчиваются на том, что он узнал в детстве от мамы. Вот бы она была сейчас тут. Так что, дабы просто не сидеть и не наблюдать за чужими страданиями, Чонгук поднимается и идёт в ванную. Берёт пару небольших полотенец, смачивает их полностью водой из-под крана, выжимает, возвращается. Юнги в том же состоянии: глаза закрыты, будто он спит, весь покрыт мурашками, хоть и вспотел. Он просто горит. Чонгук опускается на колени перед диваном, наклоняется и кладёт полотенце ему на лоб, пытаясь остудить. Тот вздыхает глубоко, чувствуя стекающие по вискам капли холодной воды. Он больше не говорит ничего, не отвечает — откликается на действия лишь участившимся дыханием. С момента, как он принял таблетки, прошло пока мало времени, но они всё равно не помогут. Чонгук видит его состояние, и уверен в этом. Этот вид — просто одного только Юнги — не пугает. Смотреть даже наоборот приятно, однако Чонгуку страшно: страшно касаться, страшно тревожить. Но он слишком далеко зашёл, и если проблемой является уже то, что у тебя на диване умирает какой-то сумасшедший, то ещё хуже станет, если он реально умрёт. Чонгук берёт в руки второе полотенце, стискивает крепко, пока несколько капель не стекают вниз по запястьям, после чего подносит к шее — к шее Юнги — и прикладывает. Прижимает влажную ткань, чтобы остудить получше. Юнги не жалуется. Жар наверняка очень высокий, потому что он не говорит ничего — а ещё потому что полотенце нагревается за считанные секунды. Его тело буквально пылает. Чонгук закусывает губу, ощущая себя невероятно беспомощным. Нужны более сильные препараты, а не дурацкий пучок влажной ткани. Осторожно он сжимает полотенце пальцами, горячая уже вода струйками бежит по плечам Юнги, по шее. Чонгук не может просто сидеть здесь, будучи не в состоянии ничем помочь. — Я схожу в аптеку, — сообщает он. Юнги не двигается, лишь губы поджимает. — Это недолго. Поищу что-нибудь посильнее. С этими словами оставляет влажное полотенце на журнальном столике, поднимается и идёт в свою комнату за кошельком. Освещаемая закатом улица холодная. В последний раз на дорогу он ступал ночью, неся на руках невидимое тело. Чонгук почти бежит неровными и быстрыми шагами к ближайшей аптеке. Он редко туда заходил — никогда сам не болеет. Автоматическая стеклянная дверь отъезжает в сторону, когда он приближается на достаточно близкое расстояние. Чонгук входит внутрь, шум с улицы приглушается. — Добрый день, — приветствует фармацевт из-за прилавка. — Здравствуйте, — отвечает он, и думает, что реально понятия не имеет, что творит. Можно спросить у этого мужчины совет. Он может сказать, что у друга — у только что повстречавшегося ему парня — огромная ужасная рана в животе, из-за которой он страдает от боли и жара. Да, мог бы, если бы не присутствующая до сих пор неуверенность в том, что всё это — плод фантазии в результате приёма какой-нибудь наркоты. Так что Чонгук вместо этого решает просто показать фото таблеток, которые нашёл онлайн. — Дорфанестракс? — уточняет фармацевт. Чонгук немедленно кивает. Мужчина смотрит на него с сомнением, чуть склонив голову.  — Сейчас поищу. Снова кивок. Чонгук нервничает без причины, кусает губы и постукивает ногой по полу в ритм своего сердцебиения. Мужчина возвращается с маленькой баночкой в руке. И снова на него смотрит: — У вас есть рецепт? По спине пробегается холодок. — Нет. — Этот препарат выдаётся только по рецепту. — Ох. Фармацевт продолжает смотреть на него в тишине, как-то недоверчиво. Может, считает, что Чонгуку таблетки затем, чтобы приход словить. А тот теперь не знает, что делать. Таблетки эти не простые, а сильнейший анальгетик, который ему удалось отыскать. — У вас есть что-нибудь похожее? Без рецепта? — спрашивает он. Мужчина качает отрицательно головой: — Такие сильные препараты отпускаются только по рецепту. Чонгук ругается про себя. Нельзя возвращаться домой с пустыми руками, он не выдержит, если Юнги умрёт. Или что там с ним случится. Но что ещё можно сделать? — Что-нибудь ещё? Чонгук моргает, смотрит на мужчину, но не особо его видит: — Эм, да, — говорит он. Даже не до конца уверен в том, что творит. — Дайте обезболивающее. Потому что раньше не делал ничего подобного. — Конечно. В аптеке больше никого. Когда фармацевт идёт в заднюю комнату искать обезболивающее, Чонгук остаётся совершенно один. Снаружи раздаётся приглушённый шум улицы. Прямо перед ним банка сильнейших анальгетиков. Один. Чонгук делает торопливый вдох, потом ещё один — оба бесполезны. Он никогда такого не делал, не совершал ничего плохого, но теперь это может оказаться первым разом. Сейчас, после стольких лет, у него, наконец, есть возможность решить, взять ли справедливость в свои руки. Потому что чего он ну никак не может — это позволить Юнги мучиться на диване ещё дольше. Мужчины не видно за стеллажами, полными коробок, и это даёт немного времени. Считанные секунды — просто взять банку и идти. Бежать. Сердце бьётся о рёбра так сильно, что это даже слышно, как внутри, так и снаружи. Чонгук опять смотрит на баночку, запоминает её положение. Вынимает руку из кармана. — Парацетамол подойдёт? — кричит мужчина. Судорожно вдыхает. И быстрым движением, из-за чего чуть не роняет баночку на пол, хватает её, прижимает груди и выбегает из аптеки. Он бежит, сначала от волнения даже задыхается. Из-за адреналина, выплеснувшегося в кровь, тело изнутри мгновенно немеет. Он сталкивается с женщиной, потом с мужчиной, ему что-то кричат, но Чонгука это не останавливает, как не останавливает и красный сигнал светофора, на который он, не оглядываясь, перебегает дорогу, как и громко сигналящая машина — потому что адреналин действует на тело, которое он больше не в состоянии контролировать. Может только бежать. Уже виден свой дом в конце улицы. Это как финишная прямая. Чонгук стискивает зубы изо всех сил, несётся к двери, втыкает ключ в замочную скважину — не глядя, нервничая, но попадает сразу. И только когда дверь тяжело захлопывается за его спиной, только тогда он выдыхает, наконец. — Твою ж мать, — бормочет он. Сглатывает. Во рту сухо. Рука прижата к груди, ладонь крепко стиснута вокруг баночки — будто это слиток золота. Чонгук быстро взлетает вверх по лестнице. Он вспотевший, пытается успокоиться. А вдруг там были камеры? Может, его преследуют. Может, мужчина уже звонит в полицию. Эти мысли исчезают, как только он пересекает порог квартиры, которая вся пахнет совсем по-другому — тут витает запах Юнги, тёплый и сладкий. Здесь будто находишься в изолированном от остального мира пузыре. С губ срывается облегчённый выдох. Чонгук оставляет ключи у входа, быстро стаскивает куртку, бежит в гостиную и опускается на колени рядом с диваном. Юнги в том же состоянии, в каком и был: дыхание поверхностное, губы сухие, глаза закрыты, будто он спит. Рукой держится за живот, ладонь поверх раны, будто иначе из неё может вытечь жизнь. — Я тут, — говорит Чонгук, игнорируя все детали. — Принёс то, что поможет. Стакан с водой уже здесь, так что он просто вытаскивает таблетку из баночки и протягивает её Юнги. Тот берёт её, так и не приходя в сознание полностью, потом ложится обратно. — Не волнуйся, это намного лучше того, что я давал тебе раньше. Чонгук оглядывается вокруг и замечает аптечку, которую использовал прошлой ночью. Открывает её, вытаскивает ножницы. Одежда Юнги в ужасном состоянии: она грязная и влажная. Чонгук аккуратно отодвигает руку с живота, приподнимает футболку. Импровизированная перевязка превратилась в не пойми что — бинты насквозь пропитаны красной, почти чёрной кровью, уже высохшей. Он аккуратно срезает их ножницами, следя за тем, чтобы ткань нигде не прилипла к коже. Может, лучше дать ране дышать, чтобы она не гнила, как боевые ранения. В горле у Чонгука плотный комок страха. Юнги нужна серьёзная медицинская помощь, но больше он ничего не может сделать. * Чонгук распахивает глаза, потому что ощущение такое, словно собственная голова его сейчас убьёт. Он несколько часов в этой позиции проспал — сидя на ковре около журнального столика, склонив голову к твёрдой столешнице, и теперь её охота оторвать нахрен. Он несколько часов наблюдал за Юнги, ждал, пока таблетки подействуют — и они определённо сработали. Теперь тот спит спокойно: никакого пота, дрожи тоже нет. Чонгук прикидывает, что сейчас самое время позаботиться и о себе. Душ — хорошее место, чтобы очистить мысли. Он открывает кран, и всё ещё холодная вода льётся на тело. Сначала это больно, но потом становится даже хорошо. Слишком много времени он провёл без душа, физически ощущая на себе налипшую грязь. Так вот. Он спрашивает себя, почему же раньше так не сделал. Почему тратил всё время на лечение этого парня — человека, которого даже не знает. Суперчеловека, который чуть не раздавил ему горло, и бог знает в какой вообще драке побывал, прежде чем Чонгук его нашёл. Чонгук выключает воду, слушает, как капли с волос и носа разбиваются об пол. Он украл таблетки для этого парня. Он вор, и стал им по дебильнейшей причине: чтобы попытаться вылечить монстра. — Чонгук? Он неосознанно оглядывается в поисках источника звука. — Юнги? — зовёт в ответ, хватая халат и заворачиваясь в него с такой спешкой, будто убегает. — Ты проснулся? До заката несколько часов ещё. Чонгук быстрыми шагами направляется в гостиную. Капли воды стекают по шее. — Ты в порядке? — спрашивает. Юнги открывает глаза, когда Чонгук уже стоит перед ним. Поднимает руку, но оказывается слишком слаб, и она тут же падает обратно на диван. Он сглатывает с трудом, кивает спокойно и выдыхает еле слышно: — Воды. — Что? — Воды, — чуть громче. Чонгук на этот раз понимает. Оглядывается, берёт пустой стакан, идёт на кухню и наполняет его холодной водой. Когда он возвращается, Юнги уже немного сдвинулся с места: теперь он спиной опирается на подлокотник дивана. Здесь жарко и пахнет им. Чонгук чувствует себя лучше после душа. Он чувствует себя лучше сейчас, когда вернулся в гостиную. — Спасибо, — хрипит Юнги, принимая стакан. Чонгук не может ничего с собой поделать и слегка улыбается. На душе настоящее облегчение, потому что после стольких трудов Юнги, наконец, становится лучше. — Можешь принять сейчас ещё одну таблетку. Эффект первой скоро уйдёт, и будешь опять чувствовать боль. Юнги снова кивает. Он уже почти уснул, даже глаза не открывает. Чонгук же чувствует себя легче, чем когда-либо. А ещё ему тоже надо поспать, отдохнуть как следует, в кровати, пусть даже всего пару часов. Завтра понедельник, в универ рано утром надо. Когда звонит будильник, Чонгук открывает глаза резко, будто всё это время и не спал вовсе. Сонливости он не чувствует, но идти на учёбу неохота. Совсем не до разговоров с кем-то, а сил врать нет — скрывать, что же происходит у него в квартире. Однако обязанности — это совсем другое дело. Чонгук всегда был очень ответственным мальчиком. Именно поэтому родители позволили ему жить одному, и поэтому он настолько самостоятельный в таком юном возрасте. С причёской, в которую подушка умудрилась сама уложить волосы в небрежном и естественном стиле, он одевается, собирает нужные вещи, закидывает всё в рюкзак. Он не разговаривал за последние дни ни с Тэхёном, ни с Чимином, ни разу даже взгляда не бросил на свой телефон. Слишком занят был тем, что кровь отовсюду оттирал. Чонгук готов, на плече висит рюкзак. Он берёт ключи. И после того, как выходит из комнаты, когда шагает по коридору, он замечает сидящего на диване Юнги. Тот хотя бы выглядит получше. Они встречаются взглядами. — Эм, доброе утро. Юнги не говорит ничего, лишь слегка кивает. На нём до сих пор грязная одежда, волосы в беспорядке, потому что он провёл на диване почти два дня. Однако он не выглядит плохо. Совсем нет. Наоборот — Чонгук глаз от него отвести не может. — Как себя чувствуешь? Юнги пожимает плечами: — Нейтрально. Прикусив губу, Чонгук оставляет рюкзак лежать на полу, у стены, и подходит к журнальному столику: — Это хорошо? Садится на него. — Нейтрально это нейтрально, — отвечает Юнги. Чонгук изгибает губы в слабой улыбке. От звука этого голоса становится как-то необъяснимо легко. — Как рана? — спрашивает. Без колебаний Юнги задирает свою футболку достаточно высоко, чтобы оба смогли всё увидеть. Рана лучше. Намного лучше. Невероятно лучше. — Вау. Её состояние такое, будто прошла пара недель, а не дней. Уже можно разглядеть естественный цвет кожи, порез практически закрылся — только красная, почти чёрная линия бороздит живот от нижних рёбер до тазовой кости. — Не переживай насчёт этого, — бормочет Юнги. Чонгук не отводит взгляда от ровного следа, пока тот не опускает снова футболку, а потом неловко сглатывает: — Это реально быстрое исцеление, — замечает, приподняв брови. — Именно поэтому не стоит переживать, — вздыхает Юнги. Тишина неловкая, потому что никто из них не двигается. Юнги единственный кажется спокойным, Чонгук же опять нервничает, поглядывает на него искоса, склонив голову. Юнги на этом диване провёл почти два дня, а даже слегка обеспокенным не выглядит. — Хочешь есть? — спрашивает Чонгук. Юнги снова смотрит. Так безмятежно. Нейтрально. Да, невероятно нейтральный взгляд. — У тебя есть кофе? — Разве не хочешь чего-нибудь ещё? Ну, знаешь, нормальную еду. Ты долго ничего не ел, — хмурится Чонгук. В тишине Юнги облизывает губы, которые вернулись теперь к своему нормальному розовому оттенку. В тишине Чонгук пялится. — Нет. Я хочу кофе. Скучаю по кофе. После такого прозвучавшего ответа он побеждённо вздыхает. Сам вот тоже не завтракал. — Ну ладно. Чонгук встаёт, идёт на кухню, включает кофемашину и ставит туда две чашки. Юнги с места не двигается — сидит на диване, терпеливо ждёт своего меню. Чонгук выдавливает из себя улыбку: — Так ты не вампир. Тот не поворачивает голову полностью, бросает на него взгляд искоса: — Что? — Я сказал, что ты не вампир. Кофемашина издаёт звук, потом другой — ещё неприятнее и громче — объявляя о том, что завершила работу. Чонгук вытаскивает обе чашки, не расплескав ни капли, и несёт их в комнату осторожно, стараясь не споткнуться. — Я имею в виду, — он приближается к Юнги, передаёт одну чашку и садится рядом на стол, — вампиры не могут есть человеческую еду. Юнги вздёргивает бровь удивлённо, смотрит на него, сидя с чашкой в руке. Чонгук свою подносит ко рту, но не пьёт — кофе всё ещё слишком горячий. — Так только в кино бывает, — замечает Юнги. — Получается, настоящие вампиры и салат едят? Кофе просто обжигающий, но Юнги его пробует, а потом делает большой глоток. Чонгук не удивлён ни капли. — Да не существует их. У Чонгука губы красные из-за того, что слишком сильно их кусает. Он пожимает плечами: — Я больше не знаю, чему верить. — Просто верь тому, что видишь, — отзывается Юнги, его голос звучит глубже, отдаваясь эхом от стенок кружки. — И живи от этого. Он зависает, смотря на окно, занавески на котором наполовину задёрнуты. Чонгук выдавливает усталую улыбку. Всё хоть и нелепое такое, но больше не страшно. В этой комнате атмосфера обнадёживающая. — Тогда откуда ты? Юнги делает ещё глоток, молча наслаждаясь вкусом, будто действительно сильно скучал по кофе. — Отсюда. Парень склоняет голову вопросительно: — И что же ты такое? Глубоким вздохом Юнги наполняет лёгкие, потом выдыхает воздух, прикрыв глаза. Чонгук чувствует, что вопрос этот ему не нравится. — Неважно. Я отличаюсь от тебя, и на этом всё. — Так ты, типа, уникальный? Не принадлежишь к какому-то виду? — Что? — не понимает Юнги. — Я думал, может, ты пришелец. Несколько секунд он не двигается, но в итоге фыркает насмешливо и опускает голову, чтобы спрятать появившуюся на губах улыбку. — Есть другие, такие же, как ты? — не унимается Чонгук. — Хватит, Чонгук. Интонация не похожа на приказ, скорее звучит как предложение. — Пожалуйста, пойми меня, — тянет тот жалобно. Чашка до сих пор обжигает руки. — Это слишком странно. Я с ума схожу. — Я тебя понимаю. — Когда Юнги поднимает голову, то больше не выглядит расслабленным. Чонгук снова замечает, насколько чёрные у него глаза — будто зрачки полностью поглотили радужку. — Именно поэтому прошу понять и меня тоже. Что-то меняется. На мгновение кажется, будто голос Юнги и его лицо словно подразумевают что-то скрытое. Выражение не такое нейтральное, не пустое. Юнги поджимает губы, а Чонгук даже не моргает. — Тебе не нравится? — спрашивает он тогда, понижая почему-то голос. — Не нравится быть собой? Ответа нет. Чонгук же чувствует себя странно. Он этого Юнги не знает, но исходя из того немногого, что ему всё же стало известно за последние дни, тот точно сейчас переживает не лучшие времена. К тому же у него с собой не было никаких вещей: ни кошелька, ни телефона, ни ключей. Он продолжает смотреть на Юнги, наивно ожидая. Наконец, тот вздыхает глубоко, взглядом шаря по стене. И машет отрицательно головой. Чонгук размыкает губы. Он не знает, что Юнги такое, но выглядит тот по-человечески. Если уж совсем честно, то это самый прекрасный человек, которого Чонгук когда-либо видел. Он сглатывает собравшуюся во рту слюну. — Ты плохой? — спрашивает, колеблясь. Юнги продолжает сверлить взглядом бежевую стену комнаты. Подносит кружку ко рту, делает небольшой глоток кофе. — Я самый худший. Из-за серьёзности в его голосе Чонгук не выдерживает и заливается невинным смехом. Юнги совсем не выглядит угрожающе, не похож он на человека, способного ввязаться в драку, или же получить рану размером с руку, кровь из которой капала бы с самого выхода со станции метро. Бессознательно Чонгук задерживает на губах улыбку на несколько секунд. Юнги выглядит прекрасно, но одежда у него просто кошмарная. — Эй, может, хочешь в душ сходить? Я могу дать чистую одежду. Тот выныривает из своих мыслей, моргает сначала растерянно, потом смотрит вниз на свою когда-то белую, но теперь скорее чёрную футболку, заляпанную кровью и потом. Оттягивает ворот, суёт туда нос. — Да, надо бы. От меня ужасно воняет. У Чонгука губы подрагивают. Он ничего не говорит, потому что это может показаться слишком странным, но от Юнги не воняет. Чонгук сидит так близко, потому что от Юнги исходит самый лучший запах, который он когда-либо чувствовал. — Пойдём, дам тебе ещё чистое полотенце. Тот поднимается с дивана медленно. Рана уже не болит, но Юнги осторожен. Чонгук ждёт его, уже поднявшись, затем жестом показывает следовать за ним. Рядом с ванной есть дверь, ведущая в прачечную, где у него полки с простынями, чистыми полотенцами, а ещё стиральная машина и сушилка. Юнги остаётся в коридоре, наблюдая, как Чонгук набирает всё нужное. — Куда ты шёл? — Ммм? — непонятливо морщит он лоб. Чонгук проводит языком по губам, сглатывает: — Я имею в виду, когда я нашёл тебя. Куда ты шёл? — А, — понимает тот. — Я не… не помню, если честно. Не особо внятный ответ, но никто не настаивает. — Но у тебя есть, куда пойти? И вопрос этот тоже не особо внятный, однако Чонгук научился уже принимать тот факт, что здесь ничего не имеет смысла и причины. Юнги останавливается. Чонгук протягивает ему полотенце, молча смотрит. Отсутствие ответа интерпретирует как отрицательный. — Нет, — Юнги всё-таки отвечает. — Но так было всегда. Об этом тебе тоже не стоит волноваться. Выглядит он действительно уверенным. Чонгук улыбается фальшиво, пытаясь в таком случае отойти от темы или просто игнорировать её. — Пожалуйста, оставь грязную одежду здесь, — переключается он на другую проблему. — Хотя я не уверен, что её получится вернуть к нормальному виду моим порошком. Может, чтобы отстирать кровь, надо использовать какое-нибудь волшебное мыло? Ситуация немного неловкая, но в ответ на его глупость Юнги улыбается. Чонгук бы реально спросил, нормально ли это для него — если по завершении многих ночей тот остаётся с такими ранениями. — Всё в порядке. Спасибо тебе, — отзывается Юнги. Чонгук кивает, сжимая губы. Внезапно он нервничает. — Ладно, оставлю тебя одного. И покидает помещение, хотя и правда задал бы вопросы, много вопросов — как минимум ради успокоения своего бьющегося бешено сердца. Он вздыхает глубоко, отпуская дверную ручку, однако останавливается. На мгновение задумывается: осознанно он так поступил, или нет. Потому что на самом деле Чонгук не закрыл дверь полностью, а оставил маленькую щель, через которую можно увидеть, что происходит внутри. Какая там приватность. Он приоткрывает рот, дыша тихо и учащённо. Прямо как тогда, когда баночка с анальгетиками стояла перед ним на прилавке. В кровь выбрасывается доза адреналина, потому что делает он нечто запретное, и прекрасно это осознаёт. Чонгук, задерживая дыхание, полностью разворачивается всем телом, отступает на шаг назад, чтобы можно было наклониться и приблизиться лицом к щели двери. Юнги стоит с полотенцем в руках, до сих пор оглядывается вокруг, изучает помещение. В итоге кладёт полотенце на стиральную машинку. И тянется к футболке. У Чонгука зрачки расширяются, закрывая собой радужку. Это всё просто нелепо, но контролировать он ничего не может. Он такой сильной тяги сделать что-то ещё никогда не ощущал — как сейчас чувствует нужду смотреть сквозь эту щель, хоть и не должен так делать, даже зная, что поступает неправильно. Чонгук реально ощущает дикий порыв увидеть больше Юнги. Осторожно, потому что до сих больно, Юнги стягивает футболку через голову и бросает на пол в угол. Чонгук сжимает губы, его быстрое дыхание будто сдавливается в горле. Юнги такой прекрасный. Не обычный человек — нет, он выглядит как скульптура, как одна из известнейших картин. И запах, помимо всего остального. Запах просто за гранью человеческого. Чонгук стискивает зубы, когда мурашки бегут вниз по груди, а колени немеют из-за неудобной позы. Юнги опускает руки осторожно, чтобы не задеть рану. Приближает их к кромке штанов и быстрым движением расстёгивает пуговицу. Тянет вниз язычок молнии. Ныряет кончиками больших пальцев за резинку боксёров, держит пальцами сразу оба предмета одежды. Внезапно поднимает голову и встречается взглядом с тёмными зрачками Чонгука, шпионящего за ним сквозь щель. Чёрт. Тот, зажав рот руками, отскакивает и бросается по коридору. Будто его не выдаёт ни быстрое дыхание, ни торопливые шаги, ни звук захлопывающейся двери в свою комнату. — Чёрт, чёрт. Он чувствует себя нехорошо, будто его сейчас стошнит из-за нервозности, из-за того, что так неожиданно поймали. Поймали за тем, что он, как какой-то извращенец, подглядывал в щель двери, хотя не такой ведь на самом деле, и знает это прекрасно. Горячий пот стекает вниз по шее. Чонгук не понимает больше, что вообще делает, и теперь страшно выходить из комнаты, встречаться с Юнги после того, как пытался увидеть его голого. Он горько усмехается собственным мыслям. Пугается сам себя. Поверить не может, что сделал нечто подобное. — Чонгук? — слышит он из коридора. Распахивает широко глаза в страхе. Этот парень может убить его, если захочет. — Что? Он нервничает так, что губы дрожат, речь сейчас, словно у ребёнка. — Можно возьму твой кондиционер? И замирает. Всё тело замирает изнутри. — Эм… да? — Спасибо, — звучит из-за двери. Потом слышатся несколько шагов, и Юнги закрывается в ванной. Чонгук судорожно хватает ртом воздух, выдыхает его, набирает снова и снова. Он не уверен, плохо ли это. И что это вообще. Что это такое. Каждый раз, когда Чонгук отдаляется от Юнги, его разум будто остужается, выныривает из тёплой и спокойной атмосферы и начинает думать. Пытается рационализировать, отыскать объяснения, которые могли бы дать ответ на вопрос, почему же он продолжает помогать тому, кого даже не знает. Хоть они и разговаривали пару раз, но Юнги вполне может оказаться убийцей. Особенно учитывая, что он способен прикончить человека буквально одной рукой. Много времени проходит, когда вода в душе перестаёт шуметь. Чонгук лежит на покрывале, думает, пытается очистить голову. Юнги мылся долго. Вполне возможно, что в душе он не был очень давно. Прежде, чем Юнги успевает выйти, Чонгук спускается с кровати. Тот выйдет из ванной голый, лишь в полотенце, а так продолжать целый день нельзя. Или день, или же просто тот промежуток времени, который он проведёт в этой квартире. Чонгук открывает шкаф, ищет какую-нибудь одежду, которая подойдёт. У них, кажется, примерно один размер, но он обычно носит вещи побольше, так что вся одежда будет велика. В итоге Чонгук останавливается на удобных спортивных штанах и бледно-голубой рубашке. И берёт ещё нижнее бельё. Дверь ванной открывается. Он замирает, вслушиваясь в чужие шаги. Хотя это необязательно, потому что Юнги сразу же стучится в дверь комнаты. — Заходи, — отзывается Чонгук. Тон голоса у него выше обычного. Ручка поворачивается, медленно дверь открывается, и в комнату просовывается голова Юнги, но прежде, чем успевает что-то сказать, Чонгук указывает рукой на горку приготовленной одежды: — Можешь это взять. Тот кивает, заходя в комнату. Снова заполняя собой все лёгкие. Чонгук дышит ртом в тишине, садится на кровать, как прежде, потом отворачивается. Этот запах просто не поддаётся контролю. Он закрывает глаза, сжимает крепко кулаки, зная, что Юнги до сих пор за его спиной, стоит с полотенцем на бёдрах, а одежда на кровати. — Можешь переодеться в ванной. Тихая усмешка. От неожиданного шуршания падающей на покрывало одежды по коже Чонгука ползут мурашки. — Ты же меня уже видел, разве нет? Он распахивает глаза в панике. Тело парализует всё сильнее с каждым звуком, который Юнги издаёт — пока поднимает одежду, разглядывает её, прежде чем надеть. Юнги за его спиной раздетый, а тело реагирует лишь онемением, которое распространяется откуда-то изнутри. — Я… я извиняюсь. Клянусь, я никакой не извращенец, просто хотел… — Всё нормально, — перебивают его совершенно спокойным голосом. — Это нормально, что тебе нравится человеческое тело. Пальцы Юнги отпускают резинку боксёров, которая шумно шлёпается о бёдра. Чонгук дрожит. — Ты не человек, — отзывается он. — Конечно, нет, — Юнги облизывает губы, застёгивая пуговицы на рубашке. — Но разве я похож на пса? Чонгук сглатывает, скашивает глаза в сторону. Не видит ничего. А хотелось бы. — Нет. Голос у него напряжённый, будто у студента, который отвечает преподавателю. Юнги снова смеётся, задевая зубами нижнюю губу. — Нет, — повторяет он эхом, улыбается. — Можешь поворачиваться. Кажется, он действительно не осуждает. Чонгук не знает Юнги совершенно, но тот его не осуждает. Не навязывается, не мешает. Он кивает, робко разворачиваясь. Юнги уже оделся, ладони его затерялись в длинных рукавах свободной рубашки. Влажная чёлка мило спадает на лоб. Он, может, не человек, но выглядит лучше любого. * Чонгук заказывает китайскую еду. Уже поздно и темно. Он не ел целый день, хотя не особо голоден. Как бы… он заказывает еду скорее по инерции, потому что даже если не чувствует нужды в ней, то просто помнит, что обычно ест. Юнги залезает на диван с ногами, усаживается на пятки, а Чонгук приносит пакеты на журнальный столик. Если так подумать, то всё это просто смешно: в субботу ночью он подобрал какого-то странного невидимого парня с раной в животе, а два дня спустя они уже ужинают у него дома китайской едой. — Пить что-нибудь хочешь? Чонгук не жалеет. Несмотря на то, что каждый раз, когда он отходит от Юнги, мысли мрачнеют, он всё равно не жалеет о том, что сделал. Пусть люди могут посчитать его сумасшедшим, но он всё равно не жалеет, что помогает Юнги. — Что-нибудь крепкое. Он замирает перед диваном: — Ты имеешь в виду алкоголь? — Юнги изгибает рот в улыбке. — Ну ладно. Чонгук открывает холодильник, пробегается взглядом по банкам пива, поджимает губы. Просили чего-то крепкого, так что пиво не подходит. Ребёнком выглядеть тоже неохота. В комнату он возвращается с бутылкой в руках. Белая жидкость, наклейка с иностранным названием. Юнги берёт её так, будто ему предложили бутылку воды. — Ты знаешь кого-нибудь ещё? — любопытствует Чонгук, присаживаясь рядом на диван. Тот открывает одну из коробочек, принимается за еду. — Я много людей знаю. Чонгук берёт пример и тоже распаковывает пару коробок. Атмосфера расслабляющая. Голос Юнги всегда расслабляет, даже когда он серьёзен. — Ну типа… люди же не видят тебя. Перед ответом короткая тишина, хотя выражение лица Юнги остаётся неизменным. Будто разговор его совсем не тревожит. — Нет. Они не могут. Чонгук пробует еду. Он будто с друзьями ужинает, или с семьёй. Вкус такой же, но в то же время другой. Он не особо голоден. Гадает, кто же тогда ранил Юнги. — А я почему могу? Я избранный? — спрашивает в шутку. Ну, вроде как в шутку. Тот не сдерживает коварную улыбочку, продолжая молча жевать. — Если ты меня видишь, то только потому что хочешь меня видеть. — Да ладно тебе, — фыркает Чонгук. — Что за слащавая киношная фразочка. Тем не менее, Юнги не добавляет больше ничего, просто продолжает улыбаться и жевать. Потом поднимает глаза на Чонгука. Зрачки у него тёмные, как и всегда, глубокие. Тот моргает и отводит взгляд. Прежде, чем продолжить есть, Юнги берёт бутылку, открывает, подносит горлышко ко рту. Делает глоток абсолютно спокойно. Наверное, на него ничто не может подействовать за исключением этой раны. — Так что, — продолжает Чонгук. — Есть у тебя какая-нибудь суперсила? Он отодвигает свою коробочку, слыша сбоку фырканье. Да, сам знает, что звучит это глупо. — Суперсила? Чонгук отвечать не спешит: смотрит сначала на бутылку, берёт её, подносит к лицу. В нос издалека ударяет запах спирта. Пробовать неохота, но пить заставляет не давление. — У тебя есть какое-нибудь ультразрение? Или рентгеновское? Ну или, например суперскорость? Чонгук, задержав дыхание, подносит горлышко бутылки ко рту и делает большой глоток, так и не дыша, проглатывает жидкость. Вкусовые рецепторы на языке просто взрываются. Юнги смотрит на него, не дёргается. — Не говори ерунды. Горло неизбежно прорезает кашлем. Не привык он так вот пить настолько крепкий алкоголь. — Значит, ты не можешь делать ничего крутого? Юнги забирает из его руки бутылку, делает ещё один глоток: — Я не супергерой, Чонгук. Пусть он и слышал своё имя уже множество раз, но Чонгуку всё равно нравится, как его произносит Юнги. Оно звучит по-другому. Всё, что Юнги делает, всегда другое, однако такое человеческое. — А что ты тогда? Он знает, что тот не ответит. Горло тут же будто онемевает. Может, он и выпил всего глоток, но этот глоток был на практически пустой желудок. Юнги протягивает ему бутылку, Чонгук принимает её. — Скорее уж проклятый. Он улыбается грустно. Ложь это или нет, верить Юнги не хочется. Второй глоток прозрачного огня требует ментальной подготовки, но спустя некоторое время Чонгук уже и не осознаёт, что продолжает пить. Весь город, кажется, замирает, пока они сидят на этом диване. Словно комната становится какой-то антимировой капсулой. Они продолжают ужинать в тишине, пока от всего заказа не остаются лишь грязные пустые коробочки. Чонгук чувствует себя как прежде — удовлетворённым, каким и был с самого начала. Ему ничего особо не нужно, главное находиться тут. Юнги вытирает руки салфеткой, снова отпивает из бутылки, а Чонгук наблюдает за ним. То немногое, что он выпил, уже отдаёт в голову, в уголок губ, который так и норовит приподняться. Юнги всегда выглядит так хорошо. Он такой прекрасный в этой бледно-голубой рубашке. Такой хрупкий даже со своей большой пугающей аурой. — Ты же не навредишь мне? Он поворачивается и смотрит на Чонгука внимательно несколько секунд. Тот на этот раз взгляд не отводит. Чувствует себя слишком уверенно. — А ты хочешь, чтобы я тебе навредил? Чонгук продолжает улыбаться. И качает головой. Отрицательно. Юнги прищуривается: — Тогда тебе не стоит переживать, — отвечает с улыбкой. — У меня нет повода тебя трогать. Его голос такой мягкий, спокойный. Глаза покрасневшие, но Чонгук уверен, что у него самого такие же. И несмотря на это всё Юнги выглядит хорошо, даже вот такой. Можно быть уверенным: что бы с ним ни случилось, он всё равно будет выглядеть приятно. Медленно Юнги поднимается с дивана, ерошит собственные волосы и отправляется по коридору в ванную. Чонгук чувствует себя так комфортно. Будто сейчас провалится в сон. Абсолютная пассивность, даже будучи в сознании. Свет приглушённый. Он не видит чётко с открытыми глазами, поэтому позволяет векам медленно опуститься, и всё вокруг, наконец, погружается в темноту. Чонгук не знает, как много времени проходит — может, всего несколько минут, или же вообще пара секунд, но тело, комфортно откинувшееся на спинку дивана, словно парализует. Он не слышит открывающуюся дверь ванной, шаги тоже, и просыпается только от прикосновения тёплых пальцев Юнги к своей щеке. До этого Чонгук к своему странному гостю боялся притрагиваться. Он не открывает глаза ещё несколько минут. Не хочется, чтобы Юнги останавливался. Медленно тот ведёт рукой вверх, запутывается пальцами в волосах Чонгука, у которого по груди спускаются мурашки. И ниже. Пусть он не понимает, почему это всё происходит именно так, но всё равно не хочет, чтобы оно заканчивалось. Он уверен, что Юнги сидит от него сбоку, знает это, даже не открывая глаз — того выдаёт запах. — Почему ты до сих пор здесь? — спрашивает Чонгук, не поворачивая голову, лишь скашивает глаза вбок достаточно, чтобы увидеть Юнги, играющего с его волосами, который улыбается. — Потому что ты хочешь, чтобы я был здесь. Разве нет? Юнги смотрит не на Чонгука, а на собственные пальцы, перебирающие чужие волосы. В ответ ничего, парень молчит — да и не знает, собственно, что ответить. Ему на Юнги плевать, но он не хочет, чтобы тот уходил. Не хочет терять это странное ощущение, избавляться от него. — Эй, — зовёт Юнги. Чонгук замечает, как его сердцебиение реагирует на этот голос, ускоряясь. — Что? Улыбка Юнги становится всё более натянутой, пока не исчезает практически полностью. Теперь его взгляд путешествует по Чонгуку, слегка повернувшему голову, чтобы видеть лучше. Больше не чувствуется алкогольное опьянение, теперь тело такое лёгкое из-за близости Юнги. Рука оставляет волосы в покое, скользит вниз, к вискам, затем проходится по щеке и замирает там, обхватывая. Юнги невесомо гладит его нижнюю губу большим пальцем, и Чонгук инстинктивно приоткрывает рот. Его уносит. Дыхание сильно учащается. Естественно, Юнги всё замечает. Это вопрос, почти шёпот. Голос звучит чётко, хоть он и шепчет: –Ты бы поцеловал меня? — спрашивает Юнги, после чего кончиком языка проходится по уголкам своего рта. Чонгук резко вдыхает. Он верит в то, что это происходит, хочет этого. Никогда ещё его ни к кому так сильно не тянуло, и в этот момент он бы что угодно сделал, только бы Юнги оказался ещё ближе. Только бы попробовать его. Он кивает, не молча. Хочет сказать, что да, желает поцеловать, но лишь нелепый стон вырывается из горла. Юнги улыбается: — Правда? Чонгук обессиленно закрывает глаза. И ждёт. Ждёт, когда же Юнги приблизится, когда он почувствует эти губы, когда поцелует. Однако этого так и не происходит. Когда он открывает глаза, выражение на лице напротив уже совсем другое, и рука больше не лежит мягко у него на щеке. Вместо этого Юнги смеётся. Смеётся над Чонгуком. — Как мило. Грудь подростка перестаёт подрагивать, замирает. Он быстро моргает, облизывает сухие губы, отклоняется на диване подальше от Юнги. Всё это так глупо. Он даже не понимает, почему такое творит, и теперь ещё чувствует себя более нелепо, чем когда-либо. — Не играй со мной. Чонгук трёт лоб. Поверил на мгновение во всякие глупости. Он слышит тихий полный веселья смех Юнги за спиной. — Не злись, — просит тот. — Но вопрос был настоящий. Не оглядываясь, Чонгук поднимается. Натягивает на лицо ироничную улыбку. — Ты куда? — спрашивает Юнги. На столе бардак: остатки еды, грязные коробки, из открытой бутылки сильно пахнет алкоголем. Чонгук поджимает губы, опустив голову вниз: — Спать иду. Шаги его не быстрые — наоборот, довольно ленивые, словно он на самом деле не хочет покидать комнату. Будто не может покинуть комнату. Чонгук даже не знает, сколько сейчас времени. — Можно я с тобой посплю? — Нет, — отрезает. Всего пара дней прошла, но чувство такое, что Юнги здесь уже целую неделю — вдыхает этот воздух, поглощает его силу. Когда Чонгуку удаётся освободить в голове место для собственных мыслей, то ему кажется, что вообще не стоило тогда помогать незнакомому парню. — Пожалуйста, — настаивает Юнги мягко. — На диване спать дерьмово. Я тут уже будто десяток лет провёл. Чонгук позволяет себе на несколько секунд обернуться: Юнги до сих пор сидит там, обхватив колени. На диване тоже беспорядок — куча крошек, подушки на полу валяются. У Юнги волосы растрёпаны, не причёсаны после душа, а бледно-голубая рубашка настолько большая, что он в ней теряется. Чонгук сглатывает ком в горле. — Не знаю, смогу ли уснуть рядом с тобой. Тут улыбается уже Юнги, и Чонгук сглатывает снова. Это наименее устрашающий облик в мире. — Обещаю, ты уснёшь. Глупый смешок против воли вырывается из горла. Чонгук не уверен, что действительно не хочет этого. — Так это и есть твоя суперсила? Юнги медленно встаёт с дивана, почти не издавая никакого шума. — Я тебе не помешаю, — заверяет он, жестом приглашая идти за собой. — Просто хочу отдохнуть. Чонгук вздыхает побеждённо, выключает свет в гостиной и следует за Юнги в свою комнату. Кровать хотя бы у него большая — места более чем достаточно для них обоих. Да и не то чтобы он не спал с кем-то раньше. Но сейчас по-другому. Совсем по-другому. Чонгук снимает кофту, оставаясь в простой футболке, и забирается в кровать, спиной к Юнги. Слышит, как тот стягивает рубашку, как она с шуршанием падает на пол. Он поджимает губы, злясь на самого себя. За всё, что творит. Юнги забирается на кровать тихо, выключает настольную лампу на тумбочке. Он громко и облегчённо вздыхает, и этот звук кажется каким-то счастливым. Чонгук задумывается, когда тот в последний раз спал в нормальной кровати. — Спасибо, — слышит он тихое в темноте. Качает головой в ответ, хоть Юнги этого и не увидит. Чонгук не может закрыть глаза, пока чужое дыхание не затихает, пока он не остаётся в полной уверенности — спустя долгое время — что Юнги крепко спит. И даже тогда уснуть не выходит. В голове всё произошедшее бьёт набатом, мучает его, как болезнь — когда он один, когда думает об этом, то ситуация просто терзает. Кража. Как он потом сбежал из аптеки, будто всего пару конфет стащил. Чонгук сглатывает горькую слюну. Сердце начинает колотиться быстрее. Нельзя было этого делать. Камеры могли заснять его лицо. Нельзя было красть. Он не должен был совершать ничего неправильного, не зная всех последствий. Чонгук ненавидит это ощущение. Вот почему он никогда не пытался поступить таким ужасным образом. Разочаровать самого себя. Стать грёбаным преступником. Вдруг на плечо ложится ладонь. — Тебе плохо? Чонгук замирает на пару секунд, словно парализованный: он был уверен, что Юнги спит. В темноте тишина стыдит. Но потом он кивает, путая волосы о подушку. Прикосновение Юнги аккуратное, будто он действительно не хочет навредить. Юнги не друг и не член семьи, но сейчас он единственный, кто у Чонгука есть, и единственный, кто не будет задавать вопросы. Чонгук переворачивается. Глаза уже привыкли к темноте, и позволяют разглядеть очертания чужой фигуры под одеялом. Он нервно облизывает губы: — Ты же не будешь осуждать меня? Юнги качает головой, взгляд его чёрных тёмных глаз фокусируется на ярких зрачках Чонгука, для которого этого более чем достаточно. А ещё запах, такой тёплый под одеялом — единственное, что реально нужно. — Никогда? — не унимается он. Уголки губ Юнги трогает лёгкая улыбка: — С чего мне тебя осуждать? Подросток вздыхает, медленно, тревога болезненно охватывает лёгкие. И всё равно комфортно вот так, рядом. Он отвечает смущённой усталой улыбкой. — Усыпи меня, — озвучивает он наполовину шутку, наполовину просьбу. Несколько секунд они оба молчат, смотрят друг другу в глаза, пусть даже в темноте разглядеть можно лишь направление — остальное остаётся воображению. Юнги опускает руку, скользит ладонью к спине Чонгука. Прижимает ближе к себе. На нём нет рубашки. Чонгук аж чувствует, как к щекам приливает кровь, губы подрагивают. Тело будто трепещет изнутри. Юнги не будет ничего делать. Хочется верить, что Юнги ничего не сделает. Потому что незадолго до этого верил в противоположное, и сейчас, хоть и испуган, но чувствует себя помешанным. Он сжимает губы в предвкушении; думает, что так и будет дрожать, что Юнги поймёт, насколько это всё для него смущающе. Однако ничего подобного не происходит. Странно, но Чонгук начинает успокаиваться, потихоньку погружается в сон. И, прямо как он и ожидал, Юнги просто притягивает его ближе к себе. В комнате холодно, так что тепло приятное. И объятия тоже, хотя они настолько деликатные, что прикосновения едва-едва ощутимы. Они словно исцеляют. Чонгук закрывает глаза и сворачивается клубочком, прижимаясь к чужой обнажённой груди, словно это единственная его защита. Что ему реально нужно — это не чувствовать одиночества. И осуждения. Чонгук вздыхает глубоко, уже засыпает. Ведь Юнги не будет его осуждать. Он ведь не человек.