La Fleur du Mal

В супермаркете в отделе с товарами личной гигиены баночки с гелями для душа и шампунями отсортированы по цветам. Чонгук направляется прямиком к коричневым, оранжевым и жёлтым. Ему нравятся нейтральные ароматы, которые пахнут чистотой. Которые оставляют после себя ощущение, что он действительно вымылся, а не просто надушился чем-то. Он берёт одну из баночек. Прозрачная, медового оттенка. Принюхивается. Пахнет приятно. Очень приятно. Но не так хорошо, как он. Чонгуку кажется, что шампуни именно с таким запахом — арганы, миндаля, мёда, ванили — напоминают запах Юнги сильнее всего. Но даже этот аромат с ним не сравнится. Тот запах поистине нечеловеческий. Чонгук выбирает тот шампунь, которым обычно и пользуется, направляется к кассе. Юнги живёт у него уже дней десять. Ну, как сказать живёт… только моется и спит. Составляет Чонгуку компанию. Такую умиротворяющую компанию. Юнги не ест почти — кажется, ему это и не нужно — и Чонгук тоже. За эти две недели у него совершенно сменился образ жизни. Но всё-таки есть что-то такое, из-за чего он не хочет с Юнги расставаться. В груди какая-то чернота расползается всё шире каждый раз, как он от него отдаляется. Раскаяние, угрызения совести. Может, в этом есть настоящая суперсила Юнги: способность избавлять Чонгука от внутренней боли. Очередь на кассе просто бесконечная. Парень кусает нервно губы, нетерпеливо теребит свои пальцы. Он вне дома уже час, а в последнее время привык находиться только там. Проводить внутри дни и ночи — в своей комнате и в гостиной, прячась от реального мира, потому что тот безобразен. Потому что в нём везде неуютно. Потому что с ним Юнги, и Чонгук может раскрыться. Он может задавать любые вопросы, не чувствуя себя нелепо. Женщина сзади подталкивает слегка. Он просто подчиняется — проходит чуть вперёд. Люди снаружи тоже безобразные. Холодно. И пахнет неприятно. Чонгук осматривается, поджав губы, не позволяя воздуху даже попадать в рот. Воняет рыбьими потрохами. По́том, гнилыми фруктами. Теперь в магазинах он чувствует себя ужасно неуютно — такое чувство, что везде стоят камеры: следят, чтобы он не сделал ничего плохого. Наблюдают, не крадёт ли он, не толкает ли никого. С того самого дня он спит вместе с Юнги. Однако тот больше не обнимает — просто лежит рядом. Чонгук чувствует себя защищённым от собственных мыслей. Та ночь была другой. Была тем, что никогда не произойдёт снова, потому что Чонгук был пьян. Как вот эта, которая произошла недавно. Когда он чувствовал себя до нелепости уверенно, и сказал то, чего не должен был. Юнги, кажется плевать — на это, да и на всё остальное. Для него будто нет ничего плохого или важного. Наконец-то очередь Чонгука. Он кладёт все товары на прилавок и ждёт с нетерпением, когда же можно будет покинуть это место. Улица бесконечно длинная, и домой он возвращается чуть ли не бегом. Словно из-за недостатка кислорода дышит ртом, ускоряет шаги. В руках пакеты весом в несколько килограмм, но ему плевать, что руки болят. Нужно вернуться домой как можно скорее. Ключи в пальцах трясутся, когда он открывает дверь. Воздух в квартире густой. Розовато-оранжевый — если бы его можно было видеть. Как только дверь за спиной захлопывается, Чонгук вздыхает глубоко. Просто нелепица. Если бы за ним кто-то наблюдал, то точно бы смеялись. — Ты слишком долго. Он облизывает губы, моргает пару раз, чтобы вернуться в реальность: — Очередь огромная была. Такое чувство, будто объявили чрезвычайное положение, и все побежали затариваться. Юнги усмехается и идёт в сторону кухни. Там Чонгук ставит пакеты на стол, вынимает продукты. Если бы тот, кто смотрит на него через монитор, был бы в курсе, что Чонгук об этом парне почти ничего не знает, то этот наблюдатель подумал о нём самые нелепые вещи. — Ты любишь мороженое? Юнги на вопрос чуть хмурится. Чонгук знает, что тот почти не ест, но в то же время на еду никогда не жаловался. — Ага. — Я три вида купил, — сообщает он, вытаскивая три ведёрка с мороженым. — Не знал, какой тебе понравится. Юнги молча наблюдает, как Чонгук заталкивает мороженое в морозильник. Не поднимая головы, не смотря на него, произносит: — Спасибо, Чонгук, — спокойным голосом. — Ты добрый. Тот качает в ответ головой, на губах у него робкая улыбка. Юнги стоит, опираясь плечом на дверь, пока Чонгук заканчивает раскладывать по местам всё, что купил. — Как твоя рана? — спрашивает он. До сих пор не может встретиться с Юнги взглядом. Подходит поближе, и тот просто задирает бледно-голубую рубашку, оголяя часть живота, которая была искалечена. Чонгук хмурится, приседает, чтобы получше рассмотреть. Протягивает руку и осторожно прикасается. Гладко так. Только белый, немного зарубцевавшийся шрам напоминает о ране. — Это был нож? Юнги сверху кивает. Смотрит вниз — как Чонгук трогает шрам, поглаживает аккуратно. Тому на корточках сидеть неудобно, поэтому он опускается на колени. — Наверняка больно было, — замечает он. Юнги горько усмехается: — Да, было. Чонгук хмурится. Смотрит снизу вверх. Встречает взгляд Юнги — тёмный, без единой искры. — Кто тебя ранил? Улыбка гаснет. Юнги ничего не говорит, просто смотрит. Поднимает руку, кладёт ладонь на макушку Чонгука, будто тот — щенок. Иногда кажется, что так и есть. Зарывается пальцами в пряди волос. Оба знают, что отвечать на вопрос он не собирается, однако Чонгук ждёт. Сидит, молча, перед ним на коленях, и ждёт, когда же Юнги что-нибудь скажет. Ничего. Только взгляд и пальцы в волосах. Чонгук приоткрывает рот, волоски на руках встают дыбом. — Что? — бормочет. Уголок губ Юнги слегка дёргается. Он слегка мотает головой. Скользит рукой вниз, касается лба Чонгука большим пальцем. — Ничего, — отвечает. Чонгук уверен, что Юнги сейчас слышит его сердцебиение. — Хорошо внизу смотришься. Тут же щёки вспыхивают, словно чужая ладонь на его коже охвачена огнём. И глаза. Чонгук выдыхает, губы дрожат. Сердце в груди ускорялось постепенно, когда Юнги гладил его по голове. Руки у него сильные, но прикосновения мягкие. — Да? — шепчет Чонгук. И ещё хочет поинтересоваться, что это значит. Трепещет, не смея больше ничего спрашивать. И останавливать тоже не смеет. — Твой телефон, — произносит Юнги. Чонгук прищуривается, не понимая: — Что? — Тебе звонит кто-то. И в момент наступившей тишины ему удаётся сквозь своё сердцебиение расслышать звонок где-то из-за коридора. — Ох, чёрт. Торопливо он поднимается с пола. Только теперь замечает, что колени саднят. Он добирается до своей комнаты, берёт в руки телефон, который уже молчит. Звонок от Тэхёна. Три звонка, если точнее. Должно быть, Чонгука тогда дома не было, а с собой телефон он не брал. Сейчас он вообще про него не вспоминает. На мгновение мелькает мысль перезвонить, но идея кажется противной. В комнате тихо, не слышно шагов — значит, Юнги до сих пор на кухне. Чонгук кривит губы. Можно просто оставить телефон там, где он и валялся. Вернуться к Юнги. Вернуться к тому, что они делали. Грудь будто сжимается изнутри, когда устройство начинает вибрировать прямо в руке. Опять Тэхён. Действительно, как бы хотелось, чтобы мир остался за пределами этой квартиры. — Привет, — поднимает он трубку, прижимает к уху. Жест больше не кажется естественным. — Я после всего этого ожидал нечто посерьёзнее, чем «привет». — Всего пара дней прошла. — Прошло больше недели, — возражает Тэхён. — Ты заболел? Чонгук тяжело вздыхает, усаживается на кровать: — Всё со мной в порядке. — Тогда почему ты бросил ходить на пары? — рычит друг. В квартире так тихо, что Чонгук чувствует себя одиноко. — Я не бросил. Он сам себе кажется лжецом. И, тем не менее, это правда. Ничего он не бросал. — Ты в универе ни разу не появился. Ещё и Тэхён прямо как мамочка. Отчитывает. Это неприятно. — Неохота, вот и всё. — Почему? Если чувствуешь себя плохо, можешь мне сказать. Он реально хочет, чтобы Чонгук пришёл. А Чонгук хочет увидеть, как Юнги смотрит на него из дверного проёма, однако тот за ним не пошёл, когда телефон зазвонил. С раздражённым вздохом он понимается на ноги: — Ну что такого важного-то, Тэхён? Мне просто не хотелось приходить. — Естественно, это важно. Я твой друг, и хочу знать. Чонгук стискивает зубы, выходя в коридор. Не стоит никому париться о том, что он думает. Что чувствует. Он хочет, чтобы мир оставил его в покое. — Просто забей, не хочу это обсуждать. Быстрыми шагами направляется в сторону кухни. — Что за херня с тобой происходит, Чонгук? Он там. Чонгук останавливается у двери. Юнги до сих пор там, стоит в той же позе, ждёт. Смотрит спокойно на него искоса, не отвлекает от телефонного разговора. Чонгук поджимает губы: — Ладно, у меня тут дела, — заканчивает он. — Поболтаем как-нибудь потом. Тэхён говорит что-то ещё, но Чонгук внимания не обращает: интерпретирует эти звуки как прощание и кладёт трубку. Если бы телефон не стоил бешеных денег, он бы его в стакан с водой закинул. Если он не сможет принимать звонки, то никто не сможет дозвониться. В итоге просто включает бесшумный режим. Он устало кладёт устройство на кухонный стол, со вздохом опускается лбом на сложенные руки. — Он тебя достаёт? — спрашивает Юнги. Чонгук мотает головой. Он иногда задумывается, что может тот сделать. Хоть воспринимается это больше как фантазия, но всё равно ежедневно гадает, какие силы, какие намерения могут у Юнги быть. — Просто сейчас неохота ни с кем разговаривать. Раньше от подобных мыслей у него волосы бы дыбом встать могли, однако сейчас искренне любопытно. — Всё нормально, — отвечает Юнги мягко. — Разговаривать с людьми всё равно отстойно. Чонгук грустно усмехается. Он не популярный парень, вовсе нет. И так почти ни с кем не общается, и даже при таком раскладе жалуется. — Хотел бы я быть невидимым для всех, как ты, — бормочет он. Сочувствующее выражение лица Юнги меняется: темные глаза тускнеют. Взгляд тяжело давит на Чонгука. Тот нервно сглатывает, отводит стыдливо глаза, словно сказал что-то плохое. — Не говори так, — раздаётся после паузы. Чонгук торопливо кивает: — Прости. — Мне всё равно, — отвечает Юнги. Делает пару шагов к холодильнику, открывает аккуратно морозильную секцию, куда Чонгук незадолго до этого положил мороженое. — Просто не желай подобного. Тебе бы не понравилась неспособность существовать. * Чонгук натягивает свою тёмно-синюю кофту. После душа холодно. Он так долго находился под обжигающей водой, что теперь ощущение, будто кожа слезла. В квартире снова тихо. Здесь в принципе никогда громко не бывает — их же только двое — но иногда тишина такая, что кажется, словно Юнги с ним нет. Чонгук лохматит рукой влажные волосы и выходит из помещения. Весь свет выключен. Осторожно он шагает по коридору, заходит в гостиную. Юнги не здесь. Нет даже запаха. На мгновение его будто пронзает в грудь ножом. — Юнги? В комнате холоднее, чем обычно, а неприятный сквозняк немного сдувает влажные пряди со лба. Чонгук хмурится, оглядывается вокруг. Не мог Юнги уйти. Юнги никогда не уходит. Он снова зовёт его по имени, но никто — ничто — не отзывается. Чонгук прищуривается, когда натыкается взглядом на слегка приоткрытую балконную дверь. Сам он туда никогда не выходит, и тем более не зимой. Квартира расположена довольно высоко, и балкон вечно грязный и промёрзший. Он приближается, убеждается, что Юнги действительно там — сидит на подоконнике. Чонгук высовывает голову. Воздух холодный, но терпимо. А вот ступням не очень. — Ты что тут делаешь? Юнги не оглядывается. Вдыхает глубоко, словно кислород здесь по-настоящему чистый: — Мне нужен свежий воздух. Я же не комнатное растение. Чонгук останавливается на полпути: — Прости, — говорит. Юнги фыркает: — За что? — Не знаю. Я никуда тебя не вывожу. А теперь вот по-настоящему смеётся. Оборачивается и смотрит на Чонгука, машет рукой, подзывая подойти поближе. — Я и не собачка тоже. Могу сам выйти, когда захочу. Чонгук приближается неуверенно. Высоты он не боится, но Юнги, сидящий на подоконнике, кажется таким хрупким. Порыв ветра может легко сбросить его вниз. — Тогда почему не делаешь этого? Он берёт Юнги за запястье, приближается, пока не упирается коленями в стену. Она высотой примерно до середины, и через подоконник можно половиной туловища наклониться. Чонгук выглядывает наружу, видит все огни города. Правда, зрелище не особо приятное. Дорога у подножий домов выглядит слишком серой. Слишком грязной, слишком холодной. Юнги не отвечает, лишь жестом приглашает сесть рядом. Чонгук поджимает губы: — Тебе не страшно здесь сидеть? Ноги Юнги, высунутые на улицу, висят в воздухе. Внезапно Чонгук понимает людей с акрофобией. — Вот в этом самая большая проблема человечества, — тянет Юнги. — Вы живёте, боясь буквально всего. — Неправда. Чонгук поднимает ногу, ставит на подоконник. Делает это не затем, чтобы впечатлить, а потому что сам хочет так сделать. — Я боюсь только того, что может меня убить, — добавляет он. — Например, свободного падения с высоты в пятьдесят метров. Подтягивается и, наконец, усаживается. Тело пошатывается в попытке устроиться комфортно на не такой уж узкой, но неустойчивой поверхности. Юнги изгибает губы в улыбке: — Я здесь. Чонгук поднимает взгляд на тёмное небо. В желудке бурчит. — Я и сам могу о себе позаботиться. Ответа нет и на это. Слышен только тихий смех. Чонгук знает, что Юнги произнёс те слова, потому что может реально спасти ему жизнь, если Чонгук упадёт. Ну, он так предполагает. Ведь Юнги умереть не может. Кто знает — вдруг он и летать умеет. — Ты призрак? — спрашивает он внезапно. Юнги и бровью не ведёт, но это ничего не означает. Чонгук целую неделю перебирал всевозможных мифических существ и супергероев. Некоторых просто в шутку. Насчёт кого-то действительно сомневался. Тот просто поворачивает голову, смотрит. Они так близко. — Нет, я не призрак. Чонгук сдерживает смешливую улыбку: — Ну да. Призраки сквозь стены проходят. Юнги привычно закатывает глаза, тяжело вздыхая. — А ещё они не могут прикасаться к людям, — добавляет Чонгук. Воздух ощущается холодным, но только потому, что волосы влажные. Рядом с Юнги всё словно окрашивается в тёплый цвет. — Это правда, — соглашается тот после долгих секунд молчания. Будто раздумывал. — Я могу схватить тебя прямо сейчас и швырнуть на асфальт. Чонгук изображает фальшивую улыбку, хотя держится она всего несколько секунд. Потом опускает взгляд вниз. На дорогу. И сердце замирает. Юнги он не боится. По крайней мере, верит в это. Слишком сильно был занят на этой неделе тем, что позволял себе утонуть в повседневности — не было времени обдумывать все те вероятные причины, почему Юнги здесь, сидит рядом. Тот фыркает, чешет нос, не отводя взгляда от другой стороны улицы. Чонгук напрягается: — Но ты бы не стал так поступать, правда? Неосознанно цепляется пальцами в подоконник так сильно, как может. Юнги на него не смотрит: — Нет. Я же говорил, что ничего тебе не сделаю. Голос его серьёзный, и именно поэтому Чонгук не знает, верить или нет. Юнги пока не делал ему ничего плохого. Не делал, и даже не говорил ничего такого. Именно поэтому не было времени думать. Резким движением тот поворачивает голову, смотрит на Чонгука, словно слышит эти мысли. Переводит взгляд на побелевшие от напряжения костяшки. Медленно накрывает одну руку своей ладонью. Обхватывает запястье пальцами. — Отпусти. Чонгук мотает головой, глаза у него по пять копеек; отказывается практически инстинктивно. Юнги вздёргивает бровь, улыбаясь вопросительно: — Не доверяешь мне? В груди Чонгука нет воздуха на ответ. Он не чувствовал страха ещё с того дня, когда его чуть не придушили до смерти. Теперь улыбка Юнги выглядит по-другому. Зловеще. — Доверяю, — отвечает он. — Но предпочту не отпускать. — Чонгук, — тянет Юнги. Кожу пощипывает, но не из-за холода. Чонгук стискивает зубы, губы поджимает. Юнги действительно не призрак. Он может прямо сейчас толкнуть его в эту пропасть. Тот замечает его состояние, Чонгук прекрасно знает — у него по-любому на лице всё написано. Он пытается прятаться за фальшивой маской, но едва ли это получается. Юнги знает, что ему страшно. И тогда, прежде, чем он успевает хотя бы попытаться вырваться, Юнги опускает руку, обвивает ею поясницу — обхватывает Чонгука полностью. И тянет к себе так сильно, что тот внезапно половиной туловища оказывается снаружи. — Блять, Юнги! — задыхается парень, хватается за чужие плечи, пытаясь вползти обратно, чтобы не свалиться. У того из горла вырывается смешок. Его ситуация забавляет. — Ты не упадёшь. — Чёрт, подними меня, — заикается Чонгук в панике. — Пожалуйста! Мне страшно. Сердце его резко начинает колотиться, да так скоро, что ритм аж неровный. Юнги спрашивает, немного громче: — Ты боишься высоты? Чонгук дышит глубоко, быстро, хотя лёгкие воздухом почти не наполняются. Он буквально приклеивается к чужому телу, прижимается крепко грудью. Дрожит, дёргая ногами из стороны в сторону, пытается влезть обратно. — Нет. Но мне это нихера не нравится. Юнги закусывает губу, улыбаясь хитро: — Хорошо, хорошо. Можешь снова садиться. Он медленно подтягивает Чонгука вверх, пока тот снова не оказывается задницей на холодном подоконнике. Садится. Чувствует, как на холодном лбу быстро высыхает выступивший из-за паники пот. И в уголках глаз тоже влажно. — Пошёл ты, — бурчит он. Голос резковатый из-за адреналина, что до сих пор бурлит в крови. Выражения чужого лица он не видит, потому что Юнги так и остаётся сидеть, уткнувшись носом в изгиб его шеи, однако кожей чувствует, как тот смеётся. Чонгук уже в безопасности, на своём прежнем месте, но от Юнги отодвигаться неохота. Он обвивает руками крепко его шею, словно его в любой момент снова могут скинуть. Дышит торопливо в его кожу, прямо в упор, и дыхание оседает на собственном же лице маленькими каплями конденсата. Юнги не возражает. Не говорит ничего. Просто глубоко вздыхает — улыбка из-за этого исчезает. Обхватывает Чонгука за талию, держит крепко, чтобы тот чувствовал, что упасть ему не позволят. — Я не боюсь высоты, — заверяет Чонгук. Голосом более низким, почему-то более спокойным. Его влажные волосы прилепляются к щеке Юнги, но, кажется, совсем тому не мешают. Он только фыркает: — Знаю, — и кивает. — Ты должен быть очень выносливым, раз дотащил меня сюда от станции метро. Голос его растворяется в морозном воздухе, но Чонгук улавливает момент, чтобы ответить. Щёки с каждой секундой наливаются краской. Не так уж много сил надо, чтобы отнести. Юнги меньше него даже весит. — Я не пользовался метро, — заявляет он гордо. — Дошёл сюда пешком с того самого места, где подобрал тебя. — Ох, правда? — усмехается Юнги. Чонгук чувствует, как он поворачивает голову. Они почти не говорили о той ночи. И каждый раз, когда он спрашивал, Юнги никаких внятных ответов не давал. Он кивает слабо. Теперь, когда он в полной безопасности — пусть даже и сидит в таком месте — волной накатывает сонливость. Умиротворение, ведь можно вдыхать этот запах прямо с кожи. Юнги словно какой-то морфин выделяет. Никто больше ничего не говорит. Время идёт, и хоть из тела Чонгука силы испаряются, хватка пальцев ослабевает, но Юнги держит так же крепко. Обвивает тело рукой, не позволяя упасть. Когда Чонгук открывает глаза, они сидят всё так же. Сколько времени прошло — неизвестно. Волосы у него уже высохли, растрёпаны теперь из-за ветра. Зевая, с влажными и опухшими глазами, он отлепляется от Юнги осторожно, чтобы не навернуться. И без единого слова они вдвоём возвращаются в квартиру. * Этим утром Чонгук спит допоздна. Он, вообще, всегда так — обожает спать, правда тело противится слишком большому количеству часов отдыха подряд. Юнги в кровати уже нет, как и обычно — он всегда первым встаёт, и когда Чонгук выходит из комнаты, то уже сидит в гостиной. Тихо, не делая, по сути, ничего. Чонгук гадает, есть ли у него какое-нибудь хобби. Что-то, чем ему действительно нравится заниматься. В этот раз, когда Чонгук приходит в гостиную, у Юнги в руке уже чашка кофе. Он никогда не считал его гостем — тот больше похож на нового соседа. То бишь, волен сам готовить себе кофе и брать кружки, это совершенно не проблема. Однако проблемой является кто-то, трезвонящий в дверь. Они оба замирают. Юнги тихо. Чонгук испугано. — Кто это? — спрашивает последний. Юнги пожимает плечами, фыркает насмешливо: — Я-то откуда знаю? Это твоя квартира. Он идёт не спеша на кухню, открывает холодильник, чтобы налить себе холодной воды. В дверь снова звонят. Чонгук подпрыгивает на месте. — Открывать не собираешься? — слышится с кухни громкий голос. Чонгук кивает — сам себе, потому что Юнги-то его не видит. Приближается к интеркому, смотрит через камеру. Тэхён. Нажимает кнопку, не успев задуматься, открывать или нет. — Ничего, если он зайдёт? — спрашивает. Юнги лениво возвращается в гостиную с запотевшим стаканом в руке. Ничего не говорит, просто неопределённо пожимает плечами. — Ты не против? Чонгук поджимает недовольно губы. Неохота видеть ни Тэхёна, ни кого-то другого в принципе. Но не это его сейчас тревожит. Слышатся шаги за входной дверью со стороны лестничной клетки. Чонгук нервничает, с каждой секундой его сердцебиение ускоряется. Такого поворота событий он не ожидал. Раздаётся звонок в дверь. Он смотрит испуганно распахнутыми глазами. — Открывай, — предлагает Юнги. Чонгук кивает, с трудом сглатывает. Подчиняется. Он подходит к двери и отпирает её осторожно, раздумывая над тем, что говорить, какое выражение лица сделать. Внезапно нервничает из-за перспективы встретиться с другом. Дверь движется, и он видит лицо Тэхёна перед собой — неподвижное, статичное. Не здоровается, только быстро опускает взгляд, застыдившись того, что Тэхён сейчас точно о нём подумает. — Выглядишь нездорово, — заявляет тот с ходу. Чонгук стискивает зубы. Открывает дверь полностью, позволяя другу войти. — Я не болен. Тэхён проходит в глубь квартиры, Чонгук закрывает за ним дверь. Горло саднит. Он ждёт любых слов, удивления — хоть какой-нибудь реакции от Тэхёна, который делает шаг в гостиную. Но ничего. Друг опирается на спинку дивана — стоит прямо напротив лица Юнги. Смотрит будто сквозь него, словно просто на стену позади. Хотя именно это в действительности он и делает. — Тогда могу я узнать, что с тобой не так? Депрессия, или что? — Депрессия? Чонгук подходит ближе к ним двоим, краем глаза косится на Юнги — тот держит в руке стакан с водой, опирается спиной на стену. Молча наблюдает. — А ещё ты похудел, — замечает Тэхён. Это странно, но его голос бесит. Сейчас Чонгука все голоса, кроме голоса Юнги, раздражают. И уж тем более если они его отчитывают. — Да бля, я же тебе говорил, что всё в порядке. Комната тонет в такой тишине, что голос его звучит грубее, чем есть на самом деле. Тэхён поворачивается, смотрит, хмурясь: — Откуда столько таинственности? — Что? Чонгук, сбитый с толку, облизывает губы. — Даже присесть не предложишь? Он выдыхает раздражённо через рот, хоть и пытается сделать это незаметно. Не хочется, чтобы Тэхён оставался здесь дольше. Это вторжение в личное пространство. — Конечно. Присаживайся. Тот кивает, поджав недовольно губы: — Спасибо. Словно они не знакомы с самого детства. Чонгук снова вздыхает и усаживается рядом на диван. Где Юнги когда-то спал, где они теперь проводят бо́льшую часть времени. Юнги не двигается, отпивает воду маленькими глотками — будто смакует виски. — И чем ты занимался всё это время? Чонгук начинает нервно теребить свои пальцы, пытается придумать какие-нибудь отмазки, чтобы спровадить Тэхёна отсюда побыстрее. — Ничем, — отвечает он вместо этого. — Ничем? Покусывает краснеющие губы: — Ага. Ничем. Тэхён фыркает саркастично. Диван скрипит, когда он ёрзает. — Серьёзно? Ты все наши с Чимином сообщения игнорировал, и говоришь, что это ради ничего? Мы очень за тебя волновались. — Ну, не стоило, — отзывается Чонгук сразу же. Серьёзно. — Я же сказал, что со мной всё в порядке, разве сам не видишь? Занавеска на окне шевелится. Он вскидывает голову, чтобы глянуть, вслушивается ли Юнги до сих пор в их разговор. Тот вопросительно выгибает бровь, держа стакан у своего лица. Тэхён продолжает сверлить Чонгука недоверчивым взглядом: — Это из-за той ночи? Потому что вы с Сокджином поругались? — Что? Он пытается объяснить: — В прошлую субботу, когда мы в том пабе отдыхали, ты домой злой ушёл. Воспоминания этого дня довольно чёткие, но Чонгук просто стёр их из своей памяти. Единственное, что он запечатлел в памяти идеально — это момент, когда спустился по лестнице метро, когда нашёл парня, истекающего кровью и передвигающегося по стенке. — Нет, — бормочет он, разглядывая свои пальцы. — Я этого не помню даже. — Тогда что? Это я? Я что-то не то сделал? — Да блять, в порядке всё, Тэхён. Хватит, — говорит Чонгук, даже вскрикивает. Друг распахивает глаза удивлённо, хмурится непонимающе, замирает от неожиданной реакции. — Просто… чёрт, я один побыть хочу. Мне нельзя? — Что за хрень с тобой происходит? Я просто пришёл помочь. Чонгук усмехается злобно, поворачиваясь к другу лицом. Пахнет по-другому. Воздух тут загрязнён. — Но я не хочу никакой помощи. Не нужна она мне, я же, блять, уже сказал, — выплёвывает он резко, растягивая последние слова. Юнги отводит взгляд с саркастичной улыбкой на губах. Уходит снова на кухню. Тэхён на звук его шагов никак не реагирует. — С тобой что-то случилось, Чонгук. Ты же не такой, — говорит он. На этот раз неспешно, спокойно. — Ты меня пугаешь. Эти слова будто пронизывают голову Чонгука насквозь. Никто ничего приятного ему не говорит. Никто не поддерживает, не понимает. Не хочет понимать. — Если я тебя пугаю, тогда не утруждайся и не приходи сюда. Слова хоть звучат уверенно, но внутри он дрожит. Адреналин впрыскивается в вены с каждым новым принятым решением. Юнги приближается сзади, любуется на изумлённое выражение лица Тэхёна. — Ты ранишь его, — произносит глубоким голосом, грохочущим в четырёх стенах комнаты. Это не угроза. И даже не высказывание своего мнения. А утверждение. Реальность. Факт. Чонгук стискивает зубы, удерживаясь от ответа. Тэхён отводит взгляд, кивает в ответ на слова, которые ему только что сказали. Понятливо. Разочарованно. — Он сейчас тебя ненавидит. Хочет уйти, — говорит Юнги снова. — Тогда он может проваливать! После этих слов комната погружается в тишину. Тэхён резко поворачивается, смотрит на него снизу вверх, морща лоб и щурясь. По шее Чонгука стекает холодный пот. — Что? — переспрашивает друг ошарашенно. Чонгук сглатывает. Наполовину сожалеет, наполовину стыдно. — Ничего. Я… я не знаю, — бормочет он, заикаясь. Смотрит на свои руки, потому что под скептичным взглядом Тэхёна находиться слишком неуютно. Тот устало вздыхает, оглядывается вокруг и поднимается внезапно на ноги: — Ну ладно, — говорит он фальшиво-весёлым тоном. Весёло-саркастичным. Саркастичнее некуда. — Хорошо. Я понял. Ты свихнулся. И, не дожидаясь пугающего молчания в ответ, выходит из комнаты. Никто, на самом-то деле, заходить его не приглашал. Он сам воспринял слова Чонгука как приглашение. И оставаться ему тоже никто не предлагал. Входная дверь хлопает. Чонгук не поднимает голову, не сглатывает скопившуюся во рту слюну, не моргает — просто стоит, обездвиженный, под пассивным взглядом Юнги. Не хочет он слышать ни сожалений, ни нравоучений. Он не хочет, чтобы его отчитывали — вот Юнги этого делать не собирается. Чонгук чувствует себя совсем дерьмово, но зато он один, как и хочется. Чтобы никто не напоминал, что он недостаточно хорош. Потому что пошло оно всё. Не он здесь играет роль плохого парня. Тело немеет. Он сжимает зубы так сильно, что челюсть аж болит. Поднимается с места — раздражённый, злой — пыхтит, сдерживая все те ужасные слова, что клокочут внутри. Юнги смотрит на него, стоя около стены, наблюдает, как Чонгук уходит в коридор. Потом из комнаты раздаётся глухой удар. Чонгук морщится от боли и ярости. Он пнул тумбочку, чтобы не позволить вырваться из головы отвратительным мыслям. Глаза влажные, но плакать не хочется — это просто ярость. В попытке избавиться от ужасного чувства он падает на кровать, мычит зло в подушку. Потом снова. Выдыхает полностью весь кислород из лёгких. — Ты хотел, чтобы он ушёл, — замечает Юнги из дверного проёма. — И он ушёл. Теперь всё в порядке. Чонгука жалят собственные слова. — Ничего не в порядке. Хреново всё, — отрезает он. Ответа нет — Юнги просто стоит и смотрит на него. Улыбается горько-сладкой сочувствующей улыбкой. Оставляет стакан на только что получившую пинок тумбочку. Чонгук глаза не закрывал, поэтому видит передвигающуюся тень Юнги, потом чувствует, как матрас на другой стороне кровати проседает. И запах становится умиротворяющим. Ему больше не страшно. Плевать на то, о чём он сейчас мог думать. Чонгук переворачивается, подтягивается ближе к Юнги, сворачивается калачиком, обхватывая его. Тот не реагирует, не говорит ничего. Юнги никогда не возражает. Мурашки бегут по спине, словно температура в комнате внезапно упала. Угрызения совести пытаются проесть в голове дыру. Чонгук зажмуривается крепко. — Чонгук, — шепчет Юнги предупреждающе. Мысли он не читает, просто всё слишком очевидно. — Я в порядке, — отвечает тот поспешно. Юнги прикрывает глаза. Его слабый ироничный смех — не более чем шёпот. Они лежат не в темноте: из гостиной и коридора сюда льётся достаточно много света. Чонгук не знает, сколько сейчас времени. Так как он почти не ест и не учится, то и обязанностей у него никаких. Очередной вздох немного успокаивает боль в рёбрах. Становится легче привыкнуть к этому ощущению. Чонгуку становится легче глушить внутренний голос, который говорит ему остановиться. Он поднимает голову, поворачивает немного. Юнги здесь, дышит спокойно с закрытыми глазами. Юнги был с ним всё это время. — Получается, — бормочет он, — люди реально тебя не видят. Тот фыркает, наполняет лёгкие воздухом. Руки Чонгука на чужой груди поднимаются и опускаются в ритм дыхания. — Ты это уже знал. Голос грустный. Немного. Каким-то чудом получается это заметить. — Ага, — отзывается Чонгук, обнимая его сильнее. — Но в это всё равно трудно поверить. Странно осознавать, что это действительно так. Ответа больше нет, но и комфортной тишину не назвать. Юнги открывает глаза, не двигаясь, смотрит в потолок. Тело его холодное и неподвижное — будто труп. Чонгук сглатывает с трудом. Тревоги заполняют большую часть пространства в груди. Если Юнги неспокойно, то и он тоже не может быть расслаблен. Но Чонгук не знает о Юнги ничего — что его беспокоит, что волнует. Если такое вообще есть. Осторожно подвинувшись, он укладывает голову на собственные ладони: — Чем ты вообще занимаешься? — спрашивает. Он не уверен, как вообще правильно сформировать этот вопрос. Что ты делаешь каждый день? Какая у тебя жизнь? Для чего ты существуешь? Юнги глубоко вздыхает, отчего грудь поднимается ещё выше. Чонгук замечает. Запах холодный. Отстранённый. — Думаю, мне нужно уходить, Чонгук. — Что? Он, на самом деле, слышал всё прекрасно: голос у Юнги чёткий. Тот поднимается, заставляя и его привстать тоже. Сесть на кровати, потирая лоб. — Я ухожу. — Не понимаю, — хмурится Чонгук растерянно. Кислород в комнате будто затягивается облаками. Как и глаза Юнги, когда тот их поднимает. — Я плохо на тебя влияю, — говорит он. Улыбается грустно, выдыхает, прежде чем встать. — Это всё моя вина. — Это всё? — переспрашивает Чонгук раздражённо. — Твой друг, занятия, всё, что происходит у тебя в голове. — Юнги оглядывается вокруг, избегая смотреть Чонгуку в глаза. Не из-за стыда или страха, а чтобы навредить как можно меньше. — Было здорово, правда. Но сейчас будет лучше, если я уйду. Тот неподвижно сидит, замерев, на кровати, пялится огромными глазами на то, как Юнги идёт по коридору. Потом резко встаёт, бежит в гостиную, в коридор: — Вот так вот? — говорит резко. — Теперь ты меня бросаешь? Со смехом усталым и слабым Юнги опускается на корточки, натягивает кроссовки. Он до сих пор в спортивных штанах и бледно-голубой рубашке, которую Чонгук ему тогда дал. — Мы с тобой едва ли что-то пережили, — отвечает. — Я не бросаю ничего. Многое можно бы сейчас сказать. Чонгук чувствует резь в горле, вспотевшие ладони. Всё не может так закончиться, Юнги не может просто уйти, как ни в чём не бывало. Они не пережили ничего серьёзного, но жили. Чонгук привык к этому чему-то, что не хочет теперь оставлять в прошлом. — Подожди, — просит он, хватая Юнги сзади за рубашку. Однако тот не ждёт, не останавливается — подходит к двери и открывает. — Подожди, пожалуйста, — настаивает Чонгук. Да, он мог бы сейчас много что сказать, но в то же время не хочет показаться отчаянным. Он ведь не такой. Просто поверить не может, что Юнги принял решение вот так, ни с того ни с сего. Он сам не ожидает, но до сих пор надеется, что тот передумает. Однако нет: дверь закрывается, чужая фигура пропадает из поля зрения. Десять секунд, которые Чонгук проводит в тишине после — самые напряжённые в его жизни. А потом что-то заставляет тело двигаться, броситься к двери. — Подожди! — кричит он, неуклюже натягивая обувь. Только коридор пустой. Даже автоматическая лампочка в подъезде не горит — нет никаких движений. И лифт не шумит. Юнги словно испарился. — Блять, — ругается Чонгук, стиснув крепко зубы. — Блять. В порыве злости он пинает дверной косяк. Шум от удара разносится эхом по этажам. Нечестно, что Юнги вот так вот исчез из-за Тэхёна. Из-за идиотского универа, из-за внешнего мира, который никогда не позволяет Чонгуку получить то, что он действительно хочет. Он возвращается в квартиру, закрывает за собой дверь, пинает столик у входа — тот переворачивается. Из-за противного звука по коже проходит неприятная дрожь, но Чонгук не жалеет. Не поднимает стол. Зачем, если теперь он один? Зачем вообще убираться, если он ни с кем не разделяет свою жизнь? Челюсть аж болит от того, как сильно он её стискивает. Чонгук не знает, чем теперь заниматься, не знает, чем занимался раньше, когда Юнги с ним не жил. В квартире сейчас не пахнет ничем. Теперь, когда он в одиночестве, то осознаёт, что это место отвратительное — как и любое другое в городе. В животе бурчит, где-то глубоко. Он сглатывает горечь во рту. Есть неохота. Не чувствует он голода — во всяком случае, точно не по еде. Чонгук глубоко, громко вздыхает, возвращаясь в свою комнату. Одеяло на кровати смято. Он падает туда — где лежал раньше — только теперь один. Закрывает глаза, потому что сами они не закроются. Спать тоже не хочется, это просто апатия. Он пуст внутри, во всех смыслах. Чонгук сглатывает снова этот ужасный вкус и позволяет биению сердца замедлиться — постепенно, с трудом. Если Юнги хочет свалить, то и пошёл он — Чонгук позволит ему уйти. Как Тэхёну. Как и всем людям, которых он, по-видимому, только достаёт. Если никто не хочет быть с ним, то лучше он будет один. Проходят часы. Интерьер комнаты не меняется, как и поза Чонгука на кровати. Меняется только свет, льющийся на балкон — темнеет. Парень смотрит туда широко раскрытыми глазами. Молча, неподвижно, как статуя. Холодно. Тишина душит. Они большую часть времени проводили в тишине, не беспокоя друг друга. Только вот тогда тишина была приятной. Она делилась на двоих — тёплая такая. У Чонгука по коже холодок каждый раз, когда он думает о той жизни, которая у него была лишь жалких несколько часов назад. Если бы он не взял трубку, всего этого бы не случилось. Если бы не впустил Тэхёна, Юнги бы не ушёл. Если бы Чонгук не подобрал грёбаного умирающего бездомного на улице изначально, ничего этого бы не произошло. Он перекатывается на кровати, садится — голова после долгих попыток уснуть кружится. Если подумать, то всё это лишь его вина. Мир снаружи ужасный, но он сам позволил ему вторгнуться в свою жизнь. * Следующее утро для него наступает после обеда, даже ближе к ночи. Нужно двигаться. Нужно вылезти из кровати, выйти из комнаты. Он не тратил энергию, потому что почти целый день провёл неподвижно. Спал — ну, по крайней мере верит в это. Жарко очень, и голова болит слишком сильно, не позволяя думать о чём-либо ещё. Он чувствует себя так же, как в детстве, когда болел — когда лениво валялся в постели, даже не замечая, что часы не прекращают тикать. Хоть неподвижность и не отнимает энергию, но абсолютная тишина его опустошила. Впервые за долгое время Чонгук чувствует себя пустым изнутри, и хочет это пространство заполнить. Босые ноги ведут на кухню. На столе ничего, в холодильнике вода, кое-какие овощи. В морозильнике три ведёрка с мороженым. А на боковой полочке практически пустая бутылка алкоголя, которую они распивали той ночью. При мысли о Юнги Чонгук невольно сжимает зубы. Словно друг, который спал у него после убойной вечеринки, тот провёл в этой квартире пару недель — пил, ел — а потом просто ушёл. Чонгук чувствует, как рот наполняется слюной. Он словно животное. Будто голоден, хотя на самом деле нет. Будто ему нужно что-то, но ничто не удовлетворяет. Будто ломка. Нерешительно он берёт бутылку. Можно допить то, что осталось, но этого недостаточно. Возможно, он на некоторое время и почувствовал бы лёгкость в голове, но воздушное ощущение очень скоро бы исчезло. Этого определённо недостаточно. Чонгук стискивает челюсти сильнее. Идёт к выходу, надевает ботинки, не думая дважды. Берёт ключи, серую худи. Может, всё-таки получится что-нибудь достать. Сейчас он готов на что угодно. Воздух бьёт в лицо как-то по-новому. На улице не холодно, но недавно прошёл дождь. Это чувствуется, и асфальт влажный. Чонгук прибавляет шаг, будто преследуемый кем-то. Он избегает больших улиц, избегает людей. Магазины закрываются, и он даже не уверен, что вообще сможет купить что-то крепкое. Что-то, чего очень хочется. Теперь, когда Чонгук вдыхает реальный кислород, то осознаёт, насколько тот отвратителен. Каждый шаг относит его всё дальше и дальше от квартиры. Он уже забыл, чего хотел — теперь просто желает сбежать. Сжатые крепко зубы напоминают, что ему что-то было нужно, но взбудораженные лёгкие хотят лишь идти, торопиться. Или отыскать его, или налететь на стену на скорости в сотню — чтобы получилось его забыть, потому что это бессмыслица полная. Звуки смеха. Они раздаются с аллеи — узкой улочки, что ведёт к старой баскетбольной площадке. Там же стоит старая, почти разрушенная школа. Это шумит группа ребят в переулке — курят, говорят раздражающими голосами. Чонгук замедляется, приближаясь к дороге. Потом останавливается совсем и решает пойти этим путём. Выбирает вариант, который позволит наткнуться на этих парней. Он идёт, не торопясь. Поглядывает на них, опустив голову, приближается без намерения останавливаться. Один из парней смотрит на него, потом другой. Пару секунд раздумывают, а потом первый решает заговорить: — Ты за чем-то? — кричит он, хотя голос его остаётся лишь в пределах окружённой стенами узкой улочки. Чонгук смотрит на него, чтобы убедиться, что обращаются действительно к нему. Потом понимает. И отвечает: — Да. Внезапно ладони потеют. Может, это и не такая ситуация, из которой он не смог бы выпутаться. Может, это не так серьёзно, как воровство — всего-то наткнуться на людей, шагая своей дорогой. Может, это не так ужасно, как поругаться с кем-то. Но грудь у него пульсирует от адреналина. — Подходи ближе, — зовёт другой парень, оглядываясь вокруг. Всё-таки Чонгук не имеет ни малейшего представления о том, что творит. — Травку, ЛСД или леденцы? — спрашивают эти ребята. Теперь оба смотрят пристально. Чонгук останавливается. Руки в карманах очень влажные. Он, наконец-то, здесь. Понятия не имеет, как теперь выбираться, но может лишь действовать, потому что нет никаких идей, о чём эти двое думают. Он изначально ничего подобного не планировал — верил, что просто сбежит и напьётся так сильно, что снова отрубится. Это же нечто новое, пугающее. Он сглатывает с трудом. Не может, не хочет бояться. Страх ведь — самая большая проблема человечества. — ЛСД, — отвечает сухо. Сглатывает опять, пытаясь не чувствовать себя совсем уж нелепо. ЛСД. Он не знает, как косяк-то свернуть, не курил никогда раньше. И даже не представляет, что за леденцы такие. — Круто. Парень суёт руку в карман куртки и вытягивает пару прозрачных полиэтиленовых пакетов — в каждом разное содержимое. В одном из них находится что-то вроде тонкого розового картона. Парень открывает этот пакетик: — Ты в первый раз, да? Чонгук распахивает глаза. Так и есть. Впервые он собирается купить наркоту. Впервые собирается её принять. — Нет. Но им знать необязательно. Парень смотрит на него, подозрительно прищурившись. Чувствует, что Чонгук врёт. Тот облизывает нервно губы, вытаскивая ладони из карманов. — Сколько? — спрашивает парень. — Минимум. — Хорошо. Взгляды давят, внезапно бормотание остальных прекращается. Напряжённость ситуации достигает своего пика. Парень отрезает кусок этого картона. Затем протягивает руку и называет сумму, которая Чонгука ошарашивает. — Что? — Поторапливайся давай. Нервничая в накалённой обстановке и под пристальными взглядами, Чонгук снова суёт руки в карманы, нашаривает кошелёк. Он знал, что наркотики стоят недёшево, но не представлял, что они настолько дорогие. Ну, как минимум, для него это дорого. Он может жить на эти деньги целую неделю. — Покупаешь или нет? — голос парня звучит громче, внезапно со злостью. Чонгук торопливо кивает и, наконец, вытаскивает кошелёк. Вытягивает оттуда деньги, чтобы заплатить. — Благодарю, — звучит с мрачным сарказмом. Чонгук сглатывает. Парень протягивает только что выкупленный им кусочек картона. Он пялится несколько секунд, внезапно чувствует головокружение. Никогда ничего подобного не делал. Никогда не принимал ничего сомнительного, как вот эта доза ЛСД. Чонгук опять глотает горькую слюну. Может, приди он не один, а с кем-то, кому доверяет, то попытался бы. Может, если бы не был окружён сейчас незнакомыми людьми, лица которых не предвещают ничего хорошего, то попробовал бы эту штуку. — Извини, не хочу. Это не страх — хочется ему думать. Но руки трясутся и потеют так сильно, что розоватая доза между пальцами чуть плавится. — Что? По плечам спускаются ледяные мурашки. Он не боится принимать наркотики — он боится этих ребят. — Я хочу вернуть их. — Почему? Чонгук замечает, как его со всех сторон начинают окружать. — Я просто… просто хочу вернуть. Из горла парня вырывается жестокий смешок: — Здесь возвратов никаких нет. И сердце заходится в бешеном темпе. Чонгук окружён — двое за его спиной закрывают выход на главную улицу, хотя без денег он уходить всё равно не хочет. Крепко стиснутые челюсти не позволяют сглотнуть. Он не боится наркотиков и узких переулков. Он сильный, знает это, и уже бывал в экстремальных ситуациях. И — прежде всего — он не идиот. Чонгук вытаскивает быстро телефон, набирает номер экстренной помощи, потому что номер полиции не помнит. — Ох, ну ладно, — говорит он, стараясь добавить в свой срывающийся голос нотки угрозы. — Тогда я сам устрою возврат. А ещё он может дать им отпор, пусть даже проигрывает в числе. Может себя защитить: у него есть мускулы. А ещё есть злость и адреналин, рождённый в груди липким прикосновением чужой руки. Он может даже ранить этих людей, если захочет. Парень слегка выгибает бровь: — Не связывайся со мной. — Отдай мои деньги. Или я звоню, — отвечает Чонгук. Пальцы, крепко сжимающие телефон, подрагивают, готовые к худшему. Но после очередного долгого жестокого и ироничного смеха он оказывается парализован. Он не боится грязи на руках. Глубоко в душе он боится людей. — Что за херь ты творишь? — спрашивает парень. — Понятия же не имеешь, куда ввязался, да? Чонгук не тратит времени на ответ: рефлекторно, бессознательно кликает на кнопку вызова, и первый громкий гудок раздаётся из динамика. Однако в то же мгновение кто-то вырывает у него телефон из пальцев и швыряет на землю. Устройство разбивается об асфальт. Он поворачивает голову, ошеломлённый, с приоткрытым ртом, и даже не дыша. А потом — прямое столкновение чьих-то костяшек с лицом. Кровь с языка быстро стекает по губам, как слюна — удар такой неожиданный, что Чонгук пошатывается, налетая на парней, которые стоят сзади. Он не сглатывает, только открывает глаза, полные страха. Слюна вперемешку с кровью капает на футболку. — Катись отсюда нахуй, — слышит. Так нечестно. Обжигающая боль, разбитая скула — это всё нечестно. И не потому что он тоже может так сделать. Потому что, хоть он здесь и один, но он не менее человек, чем они. Чонгук может тоже быть подлым и ударить в ответ. — Пошёл ты, — сплёвывает он на землю. И с силой, приданой страхом, поднимается и толкает этого парня так, что тот падает спиной на асфальт. Другой хватает Чонгука за капюшон, тащит к стене, бьёт головой о кирпичи. Ещё один подбегает, пинает в бок, заставляя корчиться, и когда тот, который дал дозу, встаёт, то приближается и тоже пинает — один раз, второй — в живот, пока Чонгук не падает на землю, не в состоянии вдохнуть. — Нет, это ты пошёл! Тупой ты сукин сын. Удары не прекращаются, и, хотя они больше не прилетают в живот, но Чонгук чувствует себя так, будто сейчас умрёт. Воздуха нет. Кости с каждым пинком чертовски болят, но дышать он не может — лёгкие полностью закрылись, и вся остальная боль по сравнению с этой практически незаметна. В конце концов он кашляет, еле-еле, выплёвывая слюну и ещё больше крови из горла. Слёзы застилают глаза, прищуренные от боли, что пронизывает с каждым ударом. Самый высокий хватает его за запястья, поднимает, и Чонгук больше ничего не может делать. Он слаб, не двигается, руки теперь дрожат так, будто он реально умирает. Он открывает рот, чтобы закричать, чтобы сказать что-то, но прежде, чем может хотя бы нормально вдохнуть, его швыряют обратно на землю — едва удаётся выставить руки, чтобы упасть на них. Жёсткий асфальт царапает ладони, словно лезвие. Тот парень смеётся — или орёт что-то — а Чонгук просто хватает ртом воздух, пытается заплакать, как ребёнок, который хочет сделать первый в своей жизни вдох. — Этот мудак думал нас надуть. Они говорят что-то ещё. Только Чонгук больше их не слышит. Ни из-за боли, ни из-за страха. Внезапно громкость всего мира будто снизили до минимума, заглушили. Пахнет приятно. Очень приятно. — Ты хочешь свои деньги, чмо? Дай мне их, чувак, сейчас ему в зад запихаю. Это лишь фигура — маленькая фигура в конце аллеи. Стоит в тени, но Чонгук всё равно прекрасно видит. Парень отходит, а потом с силой пинает снова, в живот, и Чонгук зажмуривается от боли. Рот его распахнут, но голоса нет. Горячая слеза падает на асфальт. Юнги здесь, он видел его. Чонгук, задыхаясь, корчится от боли, рот из-за крови уже совсем красный. Парень продолжает говорить, продолжает его оскорблять, но единственное, что Чонгук сейчас может — это пытаться заплакать. В итоге ещё одна слеза стекает вниз, позволяя дышать и кашлять. Слёзы теперь бегут к носу, по губам. Он наверняка выглядит нелепо, потому что сейчас его никто не пинает. Они просто над ним смеются. — Что ты творишь, Чонгук? — раздаётся спокойное. Но этот голос не принадлежит никому из парней. Он знакомый. Когда получается приоткрыть один глаз, Чонгук видит Юнги. Улыбающегося. Смеющегося над ним. Потом грязный кроссовок бьёт в голову. И темнота. * Его пронзает резкая боль. Острая. Чонгук жмурится, пытаясь вернуться ко сну, но не может — он уже проснулся, и что-то колет в спине. Он дёргается, пытается отпихнуть то, что не позволяет уснуть. — Не двигайся. Глаза он не открывает, потому что не желает прекращать спать. Голова болит, Кровь стекает по той стороне, на каком боку он лежит. Хотя бы поверхность мягкая. И пахнет хорошо. — Да чтоб тебя, не двигайся. Чонгук разлепляет глаза, обнаруживает, что свет ему не мешает — горит только лампа на прикроватной тумбочке. Шипит на очередном уколе в спину. — Что ты делаешь? — бормочет он, потерянный во времени и пространстве. Наконец, распахивает глаза полностью, поворачивается немного корпусом, чтобы оглянуться. Он лежит в своей кровати, в той же одежде, в которой вышел на улицу. Худи задрана до рёбер. — Убираю стекло. — Что? Он медленно приподнимается, кидает раздражённый взгляд на Юнги. — Ты на стекло упал — ну или на ещё какую-то разбитую херню. Тот сидит на кровати рядом, за спиной. Смотрит спокойно. В одной руке пинцет, другой придерживает край худи. А Чонгук несколько секунд пялится на него растерянно. Юнги действительно вытаскивает осколки стекла из его спины и откладывает их на кусок бумаги. Выглядит ужасно. — Серьезно? Юнги опускает взгляд, возвращаясь к делу: — Ага, серьёзно. На мгновение в горле встаёт ком — из нервов, эмоций. Стыда. В тишине слышно только размеренное дыхание сзади и звяканье пинцета. Чонгук фыркает: — Как ты пинцет нашёл? Юнги хмурится, тянется ближе, чтобы достать мелкий кусок стекла, который впился глубже. Чонгук опять шипит, пытается вытерпеть пронизывающую боль. — Потому что я не тупой. — А, ну да, — шепчет он с сарказмом. Чонгук не знает, то ли тело у него чувствительное, то ли сам он слабак, но каждый раз, когда Юнги задевает его металлом пинцета, он жмурится. Он здесь, лежит удобно в своей комнате, пусть даже и в грязной из-за пинков одежде. Он теперь в безопасности. Охота смеяться, потому что Чонгук действительно счастлив, что всё позади. Но он не говорит ничего — только сжимает губы взволнованно. Ощущает такое счастье, такую лёгкость, облегчение, что всё остальное кажется сном. Кошмаром. Вечер, прогулка. Идиотская попытка купить наркоту, те парни. Чонгук чувствует ужасное спокойствие и смотрит на Юнги, не отводит от него взгляд: — Как забавно мы ролями поменялись. Тот не смотрит в ответ. Не улыбается. Ничего не делает. Чонгук сглатывает, в горле всё ещё ком. Манжеты у Юнги грязные. Чонгук поджимает губы. Бледно-голубая рубашка измазана коричневым — засохшей кровью. Он не спрашивает. Не хочет слышать. — Спасибо, — шепчет. Он не хочет знать, что случилось. Не хочет знать, что Юнги сделал с этими парнями. Что Юнги способен сделать. — За что? Грудь распирает изнутри от эмоций. Он счастлив, но ещё напуган. Чувствует себя умиротворённо и защищённо. Но не хочет знать, какой ценой это получил. — За помощь. Юнги натянуто усмехается. Через несколько секунд Чонгук морщится, потому что тот достаёт очередной осколок из порезов. Задерживает дыхание. — Как ты это сделал? — спрашивает он. Тело напряжено от боли. Юнги прищуривает глаза слегка, фокусируя взгляд на кончике пинцета. Облизывает губы: — Сделал что? — Как ты узнал, что я там? — заканчивает Чонгук. Вопрос уже был готов, держался на самом кончике языка. С глубоким вздохом Юнги останавливается. Чешет нос, поднимает глаза, взглядом находит глаза Чонгука: — Потому что ты хотел, чтобы я это знал. — Давай без угадаек, — фыркает тот. Юнги продолжает на него смотреть. Белки его глаз крайне сильно контрастируют с чернотой зрачков. — Ты хотел, чтобы они умерли, Чонгук. Внезапно грудь дёргает судорогой. Это неправда, но голос такой серьёзный, что слова напоминают приговор. — Нет, не хотел. Уголок губ Юнги дёргается вверх в слабой улыбке. Потом он переводит взгляд обратно на спину Чонгука. — Да, — отзывается. Пинцет клацает о кусок чего-то твёрдого, застрявшего глубоко под кожей. Парень шипит. — Глубоко внутри, когда тебя избивали, ты этого хотел. Чонгук сглатывает молча. Словно маг, который машет перед твоим лицом руками и заставляет поверить, что монетка исчезла. Заставляет тебя сомневаться в самом себе. Прямо сейчас Чонгук не знает, правда ли это — действительно ли он хотел смерти тех людей. Нечто настолько ужасное, экстремальное — и всё равно такие желания вполне могли зародиться у него в голове. — Так ты читаешь мои мысли? Неожиданно Юнги не сдерживает смешка. Чонгук тоже выдавливает из себя улыбку. Прошёл всего день, но он так сильно по этому скучал. — Нет, — отвечает Юнги. Последним движением он смачивает кусок ваты и проводит ею по порезам. Чонгук рычит, инстинктивно дёргается. — Не двигайся. — Печёт, — жалуется он. Юнги цокает языком с игривым выражением лица: — У вас, людей, очень тонкая и слабая кожа. — А у тебя нет? Вопрос остаётся без ответа. Чонгук всё равно знает, что Юнги бы сказал. Повернув корпус ещё немного, он смотрит, как тот заканчивает свой сеанс первой помощи. Юнги не монстр. Не может им быть, так-то выглядя. — Твоя кожа тоже жёсткой не кажется, — замечает Чонгук. Рядом на кровати лежит небольшая сумка с бинтами и пластырями — теми самыми, которыми он когда-то обматывал рану Юнги. Тот берёт моток лейкопластыря и пальцами отрывает кусок. Всё, что он делает, выглядит так деликатно. Не то чтобы у Юнги когти, или мускулы внушительные — он выглядит как обычный человек, как Чонгук, только более прекрасный. Более хрупкий, чистый. Чонгук глубоко вздыхает — теперь, когда Юнги опять так близко к нему: — Почему ты так пахнешь? — спрашивает. После тишины, которую оставили его собственные слова. Юнги приклеивает кусочки пластыря на порезы, проводит рукой, чтобы всё выровнять. — Как? Чонгук нервно хлопает глазами: — Вот так. Ещё больше нервничает, когда Юнги кладёт всё в сумку и застёгивает. — Я ничем не пахну, Чонгук. Оставляет сумку на полу. Для Чонгука эти слова — не неожиданность. Он прекрасно осознаёт, что Юнги породил внутри него что-то непонятное. Появился какой-то голод, нужда, какой он никогда не чувствовал. Спокойствие. Рука Юнги замирает поверх бинтов на его спине, сжимает чуть-чуть. Тепло. — Больно? — спрашивает спокойным голосом. Чонгук мотает головой. Он поднимается, пока не оказывается сидящим на кровати, лицом к Юнги. Так кожа на спине натягивается, и он чувствует резкую боль порезов. — Спасибо, — шепчет. Теперь, после всего случившегося, наступает облегчение. Словно сон. Чонгук закрывает глаза и опускает голову, встречаясь лбом с чужим плечом. — Ты уже это говорил. Он опять мотает головой. Чёлкой задевает бледно-голубую ткань рубашки. — Спасибо, что вернулся. Между ними тишина, но нет неловкости. Чонгук больше не чувствует себя неуютно, потому что любой другой вариант развития событий был бы хуже. Всё что угодно хуже, чем находиться дома в компании Юнги. Под защитой от внешнего мира, в котором всё отвратительное. Чонгук слегка приподнимает руку. Глаза до сих пор закрыты. Прошёл всего день, а он уже так соскучился по этому запаху. Так сильно, что теперь его мучает голод. Сильный. Необходимо как-то это заполнить. Медленно он вдыхает, наполняя лёгкие кислородом Юнги. Слышит, как тот сглатывает: — Тебе это нравится? Голос его хриплый, он пытается говорить низким тоном. Чонгук приподнимает голову ещё немного, наклоняется осторожно, чтобы вдыхать как можно ближе. — Запах, — поясняет Юнги. В животе пульсирует. Он кивает в ответ. Юнги смотрит вниз — туда, где Чонгук приближается робко, неуверенно. Подносит руку к своей рубашке, расстёгивает одну из пуговиц. — И какой он? Чонгук открывает глаза и видит, что Юнги расстегнул две пуговицы — оголил часть груди, так что запах больше не ограничен тканью. — Мягкий, — отвечает. Юнги выдыхает со смешком. Понятное дело, запах не может быть мягким, но именно такое ощущение возникает у Чонгука, когда он его чувствует. — И жаркий, — добавляет он. Голос всё тише и тише. Это не неловко, но странно. По-другому. Чонгук поднимает глаза: Юнги смотрит на него с лёгкой удовлетворённой улыбкой. Он бы остановился, если бы его начали осуждать. Чонгук остановился бы, если бы знал, что не позволят, но Юнги не скажет ничего. Он нерешительно тянется рукой вверх, проводит ею по чужой груди — там, где рубашка у шеи раскрылась — и расстёгивает третью пуговицу. Сглатывает. Это сложно. Чувствует, как сердце колотится о рёбра. Юнги не говорит ничего — значит, можно. Когда полы рубашки распахиваются, Чонгук поднимает руку, кладёт на середину. Закрывает глаза, ощущая тепло чужой груди под своей ладонью. Кожа не холодная — она обжигающая. Юнги кажется более живым, чем он сам. — Тебе нравится моя кожа? — нарушает тот тишину. Чонгук кивает, не думая. Пахнет невероятно хорошо — теперь, когда нет этой брони, кожа источает запах, словно феромоны. И он замечает это. Чувствует. Внизу живота скручивается узел, в паху пульсирует. Его рука подрагивает. Чонгук опускает пальцы, с лёгкостью расстёгивает следующую пуговицу. Размыкает губы, хватает ртом воздух, когда осознаёт, что Юнги действительно позволяет ему это делать. И, не теряя больше времени, опускается к этой груди, прижимается лбом к ключицам, чтобы вдыхать запах напрямую, носом, касаясь легонько кожи губами. Он слышит тихий смех, вдохи — осторожные, но довольные. Чонгуку всё равно. Прямо сейчас он может лишь закрыть глаза, чувствуя головокружение. Просто вдыхать, выдыхать, потом дышать опять — продолжать так долго, насколько возможно. Понемногу он поднимается вверх, касаясь кожи разомкнутыми губами. В груди колотится так сильно, что всё тело дёргается. Он отстраняется, дрожа лихорадочно, чтобы посмотреть в лицо Юнги, в эти чёрные тусклые зрачки. Юнги не возражает. Юнги не останавливает его, никогда ничего не говорит. У Чонгука дыхание застревает в горле. Юнги прижимается лбом к его лбу. Носы соприкасаются. Близость так возбуждает. — Сделай это, — произносит. И, хотя они очень близко, он продолжает улыбаться. Как тогда. Зловеще. Чонгук закрывает рот, чтобы сглотнуть. Теперь ему плевать. Он тянется второй ладонью к чужой груди, скользит ею выше, до плеча, стаскивает рубашку, которая скользит по руке вниз. Ткань падает на матрас. — Сделай это, — повторяет Юнги. Не ожидая, пока попросят ещё раз, Чонгук сжимает хватку. Охватывает обнажённые руки крепко, спускается к груди. Вжимает кончики пальцев в кожу Юнги так сильно, что они даже немного вдавливаются. Размыкает губы, делает это. Целует. Сначала нежно и мокро. Чтобы исцелить, избавиться от непрерывной боли в груди. Его губы жаркие, губы Юнги мягкие и тоже жаркие — как кожа, прямо как запах. Чонгука лихорадит сильнее — он нервничает, волнуется ещё больше, когда неуверенно скользит языком внутрь, когда их языки соприкасаются, и он может намочить себя Юнги. Чонгук хватается за него сильнее, чтобы не упасть. Это просто поцелуй, но он поглощает — всю его силу, весь здравый смысл. Он давится стоном, поднимается, обеими руками хватается за шею Юнги, за челюсть. Поцелуй выходит из-под контроля: теперь более страстный, грубый. Юнги тянется руками, хватается за худи, улыбается в поцелуй — а Чонгук не может на этот раз сдержать стона. И жажда растёт. Слишком мягко, слишком жарко. Язык Юнги слишком мокрый, слишком много его внутри. Сердце Чонгука разгоняется до бешеной скорости. Он сжимает руки вокруг чужой шеи — так сильно, что боится навредить, но контролировать себя не способен. Юнги кусает его нижнюю губу, отстраняется на пару дюймов. Чтобы посмотреть на лицо, которое теперь с пылающими щеками, влажными и яркими глазами. Чонгук думать не способен. Запах проник в его голову, и единственное, чего теперь охота — это погрузиться в него полностью. Сделать так, чтобы Юнги прекратил улыбаться. — Я возбуждаю тебя? — шепчет Юнги, касаясь его губ своими. Улыбка эта порочнее, чем когда-либо. Чонгук хватает ртом воздух, жадно сглатывает, с трудом дышит. Юнги пахнет так приятно, что прикосновений к нему недостаточно. — Я сейчас такой твёрдый, — задыхается он. Юнги скользит руками вниз, до края его худи, проникает под неё, держит за талию — горячий, аж обжигает. — Покажи мне. У Чонгука кожу покалывает до больного. Он безо всякой опаски толкает Юнги назад, подтягивает по матрасу ближе, устраивается сверху. Подушки падают на пол. И подаётся бёдрами вверх, проезжается своим твёрдым членом сквозь одежду по паху Юнги, отчего у того на лице цветёт ещё более удовлетворённое выражение. Он даже не знает, почему чувствует нечто подобное — почему хочет целовать Юнги, почему так сильно хочет его проглотить. Тот смеётся, срываясь на стон, поднимает руки, стягивает с Чонгука худи сразу вместе с футболкой. Слишком жарко, всё это — атмосфера, его тело — а остановиться Чонгук не может. Он сгорает, но даже это не останавливает. Нетерпеливо скользит ртом вниз по щеке — к шее, к ямке у плеча — и кусает кожу. Сильно, до такой степени, что должно быть больно. Но Юнги ничто не может ранить. Чонгук кусает его так жёстко, что остаётся красный след зубов — а потом испаряется на глазах. Он сглатывает с трудом, сильно всасывает нежную кожу в рот, терзает её, кусает снова, и Юнги хрипит. Красно-фиолетовые следы тут же исчезают с его тела. Утопая в возбуждении, Чонгук подаётся бёдрами вверх снова, трётся о Юнги — сильно, отчаянно. Не разжимая зубов вокруг гладкой шеи. Юнги опять хрипло стонет. — Ты не можешь убить меня, — тянет он шёпотом. Эмоции переполняет Чонгука. Он выдыхает, прижавшись носом к горячей коже. Этого недостаточно. Опускает руку, ведёт вниз, задевая чужой живот, дотрагивается до края штанов. — Я не хочу тебя убивать. Он будто не решается, и Юнги сам тянется вниз своей рукой, чтобы помочь. Расстёгивает ширинку чонгуковых джинс, прикасается. Пальцами сжимает твёрдый член через ткань, прежде чем стащить ненужные штаны по бёдрам. У Чонгука глаза невольно закрываются. Слабый и такой беспомощный. Он задерживает дыхание, когда ладонь забирается под его бельё. Большим пальцем проводит по головке. — Ты хочешь, Чонгук. Инстинктивно тот вскидывает бёдра вперёд, не в силах ждать — толкается в обхватывающую член руку. Юнги улыбается, мажет языком по губам. — Глубоко внутри ты желаешь иметь возможность ранить меня, — выдыхает хриплым низким голосом, который оседает влажно на губах. Это прямо как голос в голове. Как подсознание, раскрывающее потаенные мысли, но Чонгук хочет заставить его замолчать. Он кусает губы Юнги грубо, целует его, скользит языком в чужой рот, чтобы заткнуть. А потом не может сдержать стона, потому что рука на его члене двигается ещё быстрее, сжимает туже. Ноги дрожат, сердце бьётся в груди так сильно, что между лёгких жжёт. Чонгук разрывает поцелуй, набирает воздух и тянется рукой к штанам Юнги, сдёргивает их одним резким движением, не желая, чтобы тот оставался одетым ни секундой дольше. Вот чего он постоянно хотел: заполучить это тело, кусать его, пробовать на вкус, погрузиться полностью в этот запах. Он чувствует член Юнги в своих пальцах и закрывает глаза, пытаясь контролировать давление, что растёт внизу живота. — Юнги, — зовёт, игнорируя всё остальное. — Я сейчас кончу. Это не предупреждение. Не угроза. Просто факт. Чонгук даже не прекращает свои движения — дрочит Юнги и толкается бёдрами сам, пока тот двигает рукой сильно, быстро. Доводит себя до разрядки. Дыхание учащается, мускулы натягиваются. Вот чего он всегда хотел. Взять Юнги, удовлетворить собственную потребность, кончить на него — и чтобы это позволили сделать. Юнги сжимает руку вокруг ствола сильнее, улыбается, закусывает губы, растянутые в удовлетворённой улыбке, когда видит, что Чонгук больше не может сам удерживать голову на весу, и поэтому опускает её, упирается лбом в его грудь. — Ох, чёрт, — вырывается у парня, когда он сильно кончает, задыхаясь. Липкий оргазм стекает с пальцев Юнги к запястьям. Однако дыхание не выравнивается, не замедляется. Хоть времени проходит немного, но Чонгук чувствует, что горит изнутри — ненасытившийся, уставший, но трепещущий. До сих пор ощущает эту жажду. Поднимает глаза, смотрит на Юнги пустым взглядом: у того круги зрачков под полуприкрытыми веками почти полностью чёрные. Юнги чистой рукой хватает Чонгука за чёлку, дабы убрать её со лба, увидеть полностью это лицо, эти блестящие глаза. Опять то самое чувство. Адреналин. То, что распирало изнутри, когда Чонгук украл анальгетики. То же, что он чувствовал, когда толкнул парня в переулке. — Хочу тебе отсосать, — заявляет он. Сердце колотится так нервно, что тело само по себе трясётся. Юнги, слыша этот слабый голос, улыбается шире. Только облизывает губы, на которых сфокусирован взгляд раскрытых широко глаз Чонгука. Ёрзает ногами по матрасу, избавляясь от штанов. Приглашая. Тут же парень шумно выдыхает, опускает голову к его груди, широко лижет языком, проезжаясь по соску, чувствуя твёрдость подушечки, жар. Лижет снова, а потом ныряет вниз, потому что звуки торопливого дыхания Юнги просто сводят с ума. Он соскальзывает вниз, целует там, посасывает кожу в изгибе живота, выступающую тазовую косточку. Чонгук кусает так сильно, что может поранить Юнги, но того ничто не ранит. Однако Юнги усиливает хватку на его волосах и тянет вниз к своему паху. Движения уверенные, но дыхание у него начинает срываться. Чонгук не уверен, нравится ли он Юнги, хочет ли тот его тоже, но сейчас, когда обводит влажную головку его члена языком и тут же насаживается сильно, как может, когда с губ Юнги шёпотом срываются ругательства, Чонгук ощущает, что тому это всё нравится настолько же сильно. Он лижет от основания до кончика, снова смыкает губы вокруг головки, чтобы начать двигаться в ровном темпе. Это всё не изящно, не нежно, Чонгук не медлит, торопится. Ему нужно, чтобы Юнги снова ругался, нужно, чтобы его ноги дрожали, мышцы напрягались. Чужая рука должна тянуть за пряди волос так сильно, чтобы он начал жаловаться. И много времени не требуется: Юнги словно мысли читает. Он вздрагивает, дышит чаще, и начинает сам толкаться в жаркий рот, насколько это получается. Но Чонгук не возражает. Он хочет этого, и хочет больше: пусть глаза слезятся, слюна течёт по подбородку — главное, чтобы с Юнги. — Чёрт, — выдавливает тот, откидывая голову назад на подушку. И Чонгук знает, что уже скоро. Потому что ноги у Юнги дрожат, мышцы напрягаются. Потому что рука держит волосы так крепко, что Чонгук не в состоянии остановиться. И, словно желая этого — хотя нет, именно что желая этого — он двигает головой быстрее, скользит вверх и вниз по члену, пока Юнги не выгибает невольно спину, пока Чонгук не чувствует, как ему кончают в горло. Он проглатывает. Волнующе. И на вкус как Юнги. Тот громко выдыхает воздух из лёгких, смотрит вниз, всё ещё удерживает рукой чёлку Чонгука, открывая лоб. Зрачки его чёрные, непроницаемые, глубокие. Глаза полуприкрыты. Чонгук глотает слюну — глотает Юнги — и пытается дышать нормально, упираясь лбом в чужое бедро. Лишь несколько секунд проходит, как он уже ползёт повыше. Губы до сих пор распухшие и покрасневшие. Чонгук, наконец-то, чувствует себя поистине спокойно. Свободно. Сердце бьётся быстро, но удовлетворённо. Наконец-то он не один, наконец-то Юнги решил вернуться. Наконец-то Чонгук может вдыхать его запах, прикасаться, быть с ним — как и хотел где-то глубоко внутри. Он снова открывает глаза. Юнги так и продолжает смотреть. На его лицо. Так близко, что можно почувствовать дыхание, но недостаточно близко. — Что ты со мной сделал? — спрашивает Чонгук охрипшим голосом. Юнги на этот раз не смеётся. Даже не улыбается — просто продолжает смотреть. — Что? — не отстаёт парень. — Что ты со мной сделал? Юнги медленно качает головой. Спокойно. Глаза так неотрывно сфокусированы на зрачках Чонгука, что тот даже начинает побаиваться. — Это просто ты, — отвечает Юнги. — Внутри. — Нет. — Ты бы испугался, Чонгук? — спрашивает. У того глаза поблёскивают от влаги. — Это то, чего ты хотел. И теперь ты это получил. Словно по просьбе он поднимает руку, откидывает с его лба пряди волос, которые упали на глаза. Слова проникают в разум Чонгука. Он не боится себя, не хочет ничего бояться. — Это не я, — не соглашается. Губы Юнги снова движутся — один из уголков чуть приподнимается. Он опускает пальцы, поглаживает щёку, ведёт мягкими прикосновениями к подбородку. У Чонгука глаза влажные, но ни одной слезинки он проливать не желает. Хоть Юнги и не осуждает, но неохота чувствовать стыд за самого себя. — Ты вернулся из-за меня, да? — спрашивает. Шёпотом. Дыхание теперь такое спокойное, в теле слабость. Сонливость. Как после долгого плача. Как после чёрной полосы в жизни, или после сильного страха. Юнги ничего не говорит — просто улыбается. Уже не зловеще. Пусть рот у него и изогнут, но теперь это ничего не значит. — Да, так и есть, — бормочет Чонгук. Отвечает на вопрос, на который не ответил Юнги. И падает на матрас рядом. Сонный, хотя тело до сих пор влажное и неприятно липкое. Чонгук стаскивает штаны вниз по ногам, снимает полностью, кидает на пол. И прикрывает глаза, всего лишь на мгновение.