La Fleur du Mal

Чонгук вдыхает глубоко, медленно. Лёгкие совершенно спокойны. Исцелены. Нет теперь ни тревоги, ни переживаний. Если бы его спросили про счастье, он бы заговорил именно про этот момент. Про ощущение пассивности, когда не нужно ни над чем смеяться или говорить что-то приятное — просто отсутствие боли. Вот, оказывается, что такие люди чувствуют — люди нехорошие, кому плевать на остальных. Те, кто не против разрушать, красть, бить, убивать. Пассивность, спокойствие — вот что в груди у них всех, если они способны так поступать. Если не за что сражаться, нечего любить, то и боли не будет. И теперь Чонгук думает, что он и сам такой же. И всё у него это внутри есть. Осторожно он наливает кофе в простую белую кружку, возвращается в гостиную. — А стакан? — задаёт вопрос, продолжая прерванный ранее разговор. Голос у него такой чистый. Беззаботный. Он даже не смотрит на Юнги, когда спрашивает. Оставляет кружку на журнальном столике, хотя её забирают оттуда почти сразу. — Стакан? — Ты тогда стакан с водой в руке держал, — напоминает Чонгук. Босой, он усаживается на диван. Когда Чонгук один, он почти никогда не включает обогреватель — просто одевается тепло или ходит, завернувшись в одеяла. Теперь же, когда здесь Юнги, ручка обогревателя выкручена на максимум. Теперь, когда здесь Юнги, Чонгуку не нужна никакая одежда. Юнги делает глоток обжигающе-горячего кофе. Хмыкает, складывая ноги на диване поудобнее. — Тэхён же не видел летающий стакан? — не отстают от него. — Нет, — отзывается Юнги. — Не видел. После очередного большого глотка он опускает кружку, зажимает бёдрами, чтобы не перевернулась. — Как так? Стакан же видимый? Чонгук путешествует взглядом по его обнажённому телу. Странно и одновременно волнующе смотреть на него такого. Нечто столь недостижимое, и в то же время очень знакомое. — И одежда, — вспоминает он. — Это же моя одежда. Почему он её не видел? Чонгук имеет в виду бледно-голубую рубашку и спортивные штаны, которые дал Юнги, когда тот впервые принимал здесь душ. Теперь он эти вещи выкинул. Он избавился от всего, что напоминало о тех парнях. — Я здесь, Чонгук, — отвечает Юнги, игнорируя настоящий вопрос. — Всегда здесь был. Просто люди не хотят меня видеть. Чонгук молчит несколько секунд. Потом вздыхает. Подтягивается ближе к Юнги, кладёт голову ему на плечо. Тепло, и пахнет приятно. Он этот запах вдыхает уже много дней. Хоть всего несколько недель прошло, но ощущение такое, словно новая жизнь началась. Юнги берёт кофе, отпивает. Чонгук сглатывает, почему-то взволнованный. Теперь это его дом. Никакой семьи, никакой дружбы не надо, чтобы иметь дом. Чтобы чувствовать себя по-настоящему в безопасности. — Получается, — хмыкает Чонгук, — мы не можем выходить из квартиры? Ну знаешь, чтобы прогуляться, например? Юнги глотает жидкость, которая горячим потоком спускается вниз по горлу. Чонгук слышит всё так, словно это происходит внутри его собственного тела. — Можем, конечно. Только людям ты будешь казаться каким-то чудиком, который сам с собой разговаривает. Голос серьёзный, однако Чонгук чувствует в нём сладость. Он поднимает взгляд, подвигается немного, чтобы заглянуть Юнги в лицо: — Ты любишь фильмы? Тот из-за внезапной смены темы непонятливо хмурится: — Что? — Ты на своём Криптоне фильмы смотришь? Как и ожидалось: изгиб его губ чуть напрягается. Юнги закатывает глаза, привстаёт немного, чтобы поставить кружку на столик: — Я из твоего мира, Чонгук. Жар его тела исчезает, когда он отодвигается вперёд на те необходимые несколько сантиметров. Чонгук ждёт, когда он снова сядет обратно, и после выдыхает облегчённо. — Я не знаю. И где ты живёшь, тоже не знаю, — говорит он. — Может, у тебя даже телека нет. Юнги прекращает дышать. Это заметно. Потом улыбается мягко. Тянет руку и скользит пальцами по голому плечу Чонгука, едва задевая. Кожа тёплая, а под прикосновениями нагревается ещё сильнее. Чонгук ничего не говорит, только ждёт. На мгновение его охватывают сомнения, и тогда Юнги просто чуть сжимает предплечье. Удерживает с силой достаточной, чтобы притянуть, и, помогая себе другой рукой, которая покоится на талии Чонгука, приближает — пока парень не оказывается на его коленях. Щёки его темнеют, но не от смущения. Инстинктивно Чонгук обвивает шею Юнги руками, покусывая нижнюю губу. — Я нигде не живу, — произносит тот своим глубоким голосом. Его руки обвиты вокруг голого тела Чонгука — лежат спокойно, будто всегда этому месту принадлежали. Чонгук чувствует дрожь, спускающуюся от груди к нижней части живота. — Теперь ты живёшь здесь. Он такой серьёзный. Юнги всегда очень серьёзный и пассивный, но больше не устрашающий. Чонгук любуется на него: на лицо, на каждую чёрточку. Он тянется рукой и откидывает назад волосы, отводит чёлку со лба, разделяя — как Юнги делал с ним. Открывает больше. Такой потрясающий. Нереальный. На него смотришь — и каждый раз словно смотришь на разное, но одновременно и на то же самое. Юнги — это самое прекрасное, чего Чонгук раньше никогда не видел. Со спокойным теперь взглядом, с прищуренными глазами, где за чернотой проступает чуть-чуть белого. Он словно человек, но прекраснее. Чонгук с трудом сглатывает, отмахиваясь от мыслей, которые короткими вспышками мелькают в голове, но впускать их неохота. Он не хочет — и не может — думать о будущем. Время здесь словно остановилось. И даже так крохи сомнений грызут. Потому что теперь он не знает, что будет делать без Юнги. Кожа у того тёплая под прядями волос. — Почему я тебя вижу? — спрашивает он. Юнги едва двигает сомкнутыми губами. Чонгук всё равно настаивает: — Почему я? Почему тебя не хочет видеть никто другой? Касаться его приятно, и даже больше: эти прикосновения чужой кожи к его собственной такие успокаивающие. Юнги облизывает губы, моргает спокойно, беспечно, но взгляд неотрывно прикован к глазам Чонгука. — Полагаю, ты хотел меня в некотором смысле. От таких слов, слетающих с его губ, по коже пробегают мурашки. Потому что говорит Юнги это так спокойно, а Чонгук ощущает так глубоко. Он сглатывает снова, пытаясь принять как норму то, что нормально для Юнги: — Получается, ты мой ангел-хранитель? В голосе ирония, хотя вопрос он задаёт серьёзно. Юнги ведь его спас. И не единожды. Тот же смеётся. Устало опускает на секунду веки, уголок губ дёргается вверх: — Нет, конечно. Пальцами начинает мягко чертить круги на коже Чонгука, который лишь хлопает ресницами и смотрит вниз — не шевелясь, пытаясь не отвлекаться на столь лёгкие движения. — Тогда откуда ты знаешь, о чём я думаю? — спрашивает он, выпрямляясь. — Или как там оно работает. — Я ощущаю то, что вы — люди — чувствуете. Это не так уж сложно, — объясняет Юнги, скользя руками вверх. Кожа Чонгука покрывается мурашками, инстинктивно он выгибает спину, чтобы его коснулись как следует. — Ваши слабости, желания. Чонгук усмехается с некоторым трудом: сердце под мягкими прикосновениями разгоняется. — Так вот какая у тебя суперсила, — говорит он. Закусывает губу дабы спрятать улыбку. Юнги только качает головой, не добавляя больше ничего. Не отрицая то, что отрицал всё это время. Чонгук наклоняется немного, чтобы оказаться ближе. И нежно трётся носом о его лоб, прикрыв глаза. Жарко. Мягко. И пахнет приятно. — Получается, ты знаешь, чего я хочу сейчас? — спрашивает он, садясь как раньше. Ладони опускает на плечи Юнги, позволяя чёлке свободно и беспорядочно упасть на лоб. Юнги молча улыбается. Смотрит на Чонгука, и глаза чернеют. А рука ложится на изгиб спины. — Конечно, — говорит. И снова скользит широко раскрытыми ладонями вниз, к талии, хватаясь за всё, за что может. — Знаю ещё с нашей первой встречи. У Чонгука рот приоткрыт, поясница выгибается под прикосновениями. Он знает, что Юнги в курсе, потому что это тоже нетрудно. Он ведь обнаружил Чонгука буквально на себе, нюхающего его, как какой-то ненормальный, в первый день, когда они заговорили. И всё равно от произнесённых слов по коже дрожь. — И всё нормально? — спрашивает Чонгук неизбежно низким тоном. Взгляд напротив настолько сосредоточен, так прикован к его глазам, что он аж задыхается. Юнги опускает большой палец, касается нижней части живота, отчего он гнётся ещё сильнее. — А почему нет? — спрашивает. И снова облизывает губы, которые изнутри уже красные. — Это ведь ты. Чонгук колеблется. Тело само по себе слабо извивается. Ладони Юнги, обхватывающие талию — словно провода под высоковольтным напряжением. Тот наблюдает, ждёт. Он никогда ничего не говорит, никогда не отказывается ни от чего. Он никогда не возразит — и это всё, что Чонгуку нужно знать. — Почему ты мне позволяешь? — шепчет он. Рот приоткрыт, на губах оседает собственное дыхание. Не спрашивая, он оставляет мокрый поцелуй на верхней губе Юнги, потом ещё один — целует мокро, горячо, а потом не может больше ждать и скользит языком в чужой рот. Юнги сжимает ладони, большими пальцами давит на живот, заставляя выгибаться. Чонгук не хочет, но поцелуй разрывает. Смотрит в полуприкрытые глаза, заставляя взглянуть в ответ. Хочет получить ответ. — Почему позволяю тебе себя отыметь? — спрашивает Юнги с хитрой улыбкой на губах, позволяющей увидеть его белые зубы. Чонгук выдыхает ему прямо в рот, не двигается, но волнуется так сильно, сидя сверху. — Потому что ты этого действительно хочешь. Он бы сделал это сейчас, да. В конце концов, это ведь то, чего Чонгук и правда желает. Он бы целовал Юнги, кусал, касался, пока не оказался бы сверху него на кровати, и вдыхал бы больше этого запаха, чем кислорода. Как было во все предыдущие дни. Чонгук взял бы его, использовал, пока не уйдёт эта жажда, а потом смотрел бы на удовлетворённую улыбку Юнги — ту самую, которая позволяет использовать его сейчас, позволила бы и снова. Однако он начинает ощущать пустоту. Чонгук единственный трогает, единственный кусает — единственный, кто чувствует этот голод. Чонгук, кажется, единственный нуждается в Юнги, и теперь внутри пусто. Он касается пальцами чужих губ, влажных после поцелуя. Снова накатывает желание: — А ты? — спрашивает он, ведя руками выше, обхватывая лицо Юнги ладонями. — Чего хочешь ты? Тот, удерживаемый с обеих сторон, хмурится: — Чего хочу я — неважно. Чонгук расстроенно поджимает губы. Его выражение лица внезапно меняется. Спина гнётся, по коже мурашки при каждом, даже самом незначительном движении пальцев на своих бёдрах. Он горит, и твёрдый такой. Стояк, появившийся от одного лишь поцелуя, трётся Юнги о живот, когда Чонгук инстинктивно извивается. Он может кивнуть, позволить всему идти своим чередом. Всё-таки Юнги сейчас под ним. Его можно просто трахнуть, использовать снова и погасить свой голод. Но хочется намного большего. — Для меня важно, — говорит он. Серьёзно. Слабо. Голосом срывающимся, но в то же время твёрдым. — Я хочу знать, что делаешь ты это всё потому, что хочешь меня тоже. Его ладони опускаются вниз, к собственному телу. Чонгук кладёт их на руки Юнги, что обвиты вокруг. — Скажи, что хочешь меня. Он сдерживает порыв поцеловать. Хоть их губы и соприкасаются, хоть они и дышат практически одним воздухом, но всё равно Чонгук не хочет ничего делать, не хочет теряться, не хочет его снова. Юнги улыбается мягко. Чонгук замечает. — Пожалуйста, скажи это, — не отстаёт. Юнги высовывает язык, очерчивает им его нижнюю губу — член отзывается немедленно болезненной пульсацией. — Я хочу тебя. — Скажи правду. — Я хочу тебя, Чонгук, — он повторяет, и Чонгук сжимает его ладони в своих сильнее. Пальцы дрожат, будто он никогда раньше до Юнги не дотрагивался. Он хватает его руки, тянет к своей груди, кладёт на неё открытыми ладонями, пытаясь покрыть как можно больше кожи. — Я хочу это чувствовать, — говорит. — Давай, прикоснись ко мне. Юнги выдыхает задушено, закрывает глаза: — Не делай этого, Чонгук. — Возьми меня, — отзывается тот. — Покажи, как сильно хочешь. Без промедления он ведёт вниз — тянет горячие ладони вниз по своей груди, до живота. У Юнги опять веки опускаются. Открытые рты жаждут поцелуя, которого всё нет. — Остановись. — Это же просто секс, — успокаивает Чонгук, дыша тяжело и возбуждённо. Прикосновения к коже сводят с ума, пусть даже они и сделаны по его собственной инициативе. — Ты не убьёшь меня. Тогда Юнги распахивает глаза. Он замирает, поднимает взгляд, встречается им с чонгуковым. Глаза у него припухшие, как и губы, лицо пылает. Юнги освобождает из захвата одну свою руку и ведёт ею вверх, к подбородку Чонгука. Толкает. Тот не говорит ничего. Юнги гладит его подбородок, проходится касаниями по линии челюсти. Он нежный, как дитя, кожа чистейшая, как и взгляд, хоть он на самом деле и взрослый. Юнги удаётся спрятать рвущуюся наружу грустную улыбку. Указательный палец его путешествует по чужой щеке. — Я мог бы, Чонгук, — произносит он. — Так легко мог бы. Поджимает губы. Не со злостью, но и не с сожалением. Чонгук держит рот на замке, позволяя пальцу Юнги очерчивать челюсть. Другая его рука до сих пор на бедре, под ладонью Чонгука. — А ты попробуй, — заявляет тот. Голосом низким-низким. Юнги тихо посмеивается сквозь нос. — Серьёзно. Попытайся. Я выдержу. На мгновение Чонгук даже не знает, о чём думает. Юнги просто смотрит на него, не убирая руку от лица. И сглатывает молча. Опускает взгляд на его покрасневшие губы. Чонгук на автомате их приоткрывает. Он не знает, что Юнги способен сделать. Что сделает. Единственное, что он знает — хочет знать — это что Юнги ему не навредит. Нежно он снова берёт его ладонь в свою — чтобы не отказал. Ведёт вниз по собственной шее, оглаживает себя чужими пальцами, которые сейчас под его контролем, спускается ими по груди. Юнги не отводит напряжённого, пассивного — как и обычно — взгляда. Глаза его чернеют. Добравшись до низа живота, Чонгук закусывает губу в нерешительности. Опускает руку Юнги ещё, обхватывает ею свой член. Чувствует, как аж волоски дыбом встают. — Прямо как тогда, в первый раз, — говорит Чонгук, не моргая. — Ты ничего мне не сделал плохого, когда впервые прикоснулся. Тут может быть то же самое. И Юнги будто принимает это обязательство. Позволяет руке подчиняться направляющим движениям, скользит ладонью по стволу — вверх и вниз, медленно и аккуратно, словно это опаснейшее занятие. Юнги сглатывает гулко. Знает, что это вполне может оказаться правдой. Он высовывает язык, снова прикасается им к губам Чонгука, а потом проникает в рот и затягивает в жёсткий торопливый поцелуй. Языки двигаются вместе, скользкие и нетерпеливые. Чонгук стонет хрипло, тихо. Разрешает Юнги вести, задавать темп, потому что в его руке сил больше не осталось. — Больше, — просит он. Юнги выдыхает ему в рот. Разрывает поцелуй, прислушиваясь к их быстрому и неровному дыханию. Кладёт свободную руку на затылок Чонгука, хватает за волосы сильно, оттягивает, чтобы зацеловать всю нежную кожу шеи, до которой получится дотянуться. Парень под ним трепещет, закусывая срывающийся с губ стон. Взгляд у него голодный и тёмный. Рефлекторно вскидывает бёдра вверх, толкаясь в руку Юнги, которой тот до сих пор двигает медленно, потому что реально боится, что ранит. — Прошу, больше, — рычит Чонгук, чувствуя в ответ горячее дыхание на своей груди. Юнги губы кусает, удерживает его за волосы, чтобы шея оставалась открытой, всасывает кожу, мокро и грубо целует. Спускается губами к груди, тянется ими к соску. Такой жадный сейчас. Его рот тёплый, влажный, и Чонгук хрипит протяжно. Хватает сильно ладонями за голову, когда его сосок крепко стискивают губами. Дрожит, изгибается из-за переполняющих ощущений. Всё усиливается: запах, жар тела Юнги. Чонгук сжимает его голову сильнее, чтобы тот не отстранялся, чтобы продолжал засасывать кожу, и стонет громко, когда чувствительный сосок сильно кусают. Бёдрами исступленно толкается в чужую руку. — Чёрт, — выдыхает он жарко, когда без предупреждения его резко подхватывают и роняют спиной на диван. Юнги хватает ртом воздух, дышит сильно, горячо. Губами снова прижимается к груди Чонгука, будто тот исчезнет в любой момент. Потом отрывается, впивается ртом в чужие губы. Языки встречаются скорее снаружи, чем внутри. Чонгук под ним стонет, ощущая жар Юнги, его отчаянное желание. На мгновение отстраняется, потому что нужен воздух. Они тяжело дышат прямо в губы друг другу. — Ты хочешь меня? — шепчет он сорвано. — Очень хочу, Чонгук, — рычит Юнги хрипло, низко, прижимаясь ртом к его челюсти, спускаясь к шее. Отпечатывает слова на коже. Он втягивает в рот сосок, сжимает крепко губами, потом выпускает с пошлым звуком. Тянет руки к бёдрам Чонгука, задирает одну его ногу, устраивается между них. А у парня глаза закатываются. Он позволяет Юнги целовать себя сильно и грубо, кусаться, позволяет этим зубам царапать кожу до красноты, до раздражения. Юнги же не останавливается: открывает рот шире и впивается зубами в ключицу. Кусает сильно — Чонгук аж ахает — и ещё сильней, пока тело под ним не начинает извиваться. Кожа у Юнги такая раскалённая, дыхание обжигающее, всё влажное, а губы покрасневшие от грубого контакта с телом Чонгука. Тот чувствует потяжелевший член Юнги, прижимающийся к нему сильно, нетерпеливые руки, которые вдавливают в диван, словно Чонгук собирается сбежать. Кончики пальцев внезапно острые — будто ногтями по коже. — А-ах, Юнги, — тянет он, потерянный в возбуждении и настоящей боли, но о лишнем не хочет сейчас волноваться. И всё-таки когда Юнги возвращается, выдыхает в шею и кусает — сильно, словно животное — это действительно больно. Чонгук распахивает глаза одновременно с вырвавшимся болезненным вскриком, потому что неприятно, потому что зубы впились так глубоко, что разодрали кожу. — Юнги, — зовёт он с застывшими слезами в глазах, широко раскрытых, потому что теперь понимает. У Юнги сердце внутри бьётся так сильно, что Чонгук ощущает эти удары своей грудью. Кожа у него горячая — буквально обжигает. Он нетерпеливо наклоняется и кусает ещё, и ещё — сильно, Чонгук аж выгибается всем телом. Испуганный теперь, когда между зубов Юнги виднеется красная кровь. — Юнги, пожалуйста, остановись, — выдыхает он слабо. Чужие ладони прижимают его сильно к дивану и к горячечному телу. Руки эти твёрдые, как бетон, а сильные пальцы словно когти впиваются в торс и больно скользят вниз по бокам. Чонгук отчаянно гнётся в попытке вырваться из хватки, но каждое движение мучает ещё сильнее кожу, зажатую пальцами Юнги, которые ногтями вдавливаются в рёбра. — Стой! — удаётся Чонгуку снова воскликнуть. В глазах застыли слёзы страха. И сожаления. Но, пусть даже Чонгук и старается, а вырваться никак не может — не получается ни на сантиметр Юнги отодвинуть, ведь у того сила нечеловеческая. Чонгук борется, безустанно дёргает ногами. А когда диван пачкается красным, пара солёных капель тоже падает на подушку, намочив по пути его щёки. Юнги, несмотря на все крики, к его словам глух. Он тянется рукой к шее, сжимает сильно — стискивает горло так, чтобы Чонгук не мог кричать, чтобы не мешал. Тот распахивает рот, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха, но бесполезно. Его глаза, его губы мокрые, красные и опухшие из-за недостатка кислорода. Секунды проносятся быстро, но для Чонгука они долгие — настолько, что, кажется, не закончатся никогда. Он реально верит, что может сейчас умереть. Но когда он уже не способен выдерживать боль, когда закрывает глаза, полные непролитых слёз, Юнги останавливается. Резко. Он останавливается, убирает руку от шеи Чонгука. Выпрямляется, кладёт ладони на свои колени. Его вздымающаяся грудь движется всего в нескольких сантиметрах от покрытого пятнами торса Чонгука. И Юнги смотрит. Приоткрывает рот — сорванное дыхание вырывается из горла шумно, как у дикого животного. Его кожа покрыта румянцем. Глаза чёрные, полностью чёрные — настолько, что не получается рассмотреть зрачок. А от глазных впадин струятся тонкие чёрные вены и спускаются к скулам, исчезая там под кожей. Юнги пахнет потрясающе — лучше, чем когда-либо. Но он ужасен. Внезапно такая прекрасная картина обратилась в нечто настолько пугающее. — Отпусти, — скулит Чонгук. Пытается поджать свои дрожащие губы. В тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Юнги, его ладони полностью исчезают с тела Чонгука. Он сглатывает гулко, замечает направленный на него полный ужаса взгляд, моргает быстро пустыми глазами — или же слишком чёрными. Медленно кивает. Встаёт с дивана. Испугавшись ситуации, которую создал сам. И, осознав, что происходит, Юнги резко поворачивается. Идёт к выходу из комнаты. Сбегает. Ещё несколько горячих слезинок капает Чонгуку на шею, прежде чем он снова падает головой на подушку. Дышит глубоко, пытаясь успокоиться — один раз, два, потом снова и снова, пока лёгкие не заполняются до конца. Он бы сейчас поднялся, бросился бы вслед за Юнги. Но ему страшно. Как же он напуган. Боится настоящего Юнги. Да, он всегда знал, что Юнги не человек, что, скорее всего, даже не выглядит на самом деле по-человечески. Однако глубоко внутри Чонгук не хотел этого видеть. Не хотел верить. Снова слёзы текут из глаз. Он сворачивается на диване, как маленький ребёнок, прикрывая своё нагое тело. Это всё его вина: Юнги ведь даже начинать ничего не хотел. Это его вина, его злого и нечестивого разума. Чонгук моргает быстро, поднимается, пока не слишком поздно. В комнате до сих пор тепло, но, встав с дивана, он ощущает больше: жар, пульсирующую боль в теле, на коже. Жгучие царапины на боках. Открытые кровавые поцелуи на груди. Чонгук не прикасается к ним. Босые ноги ведут в комнату. Свет выключен, но Юнги здесь — сидит на кровати, опустив голову, смотрит на свои колени. Картина такая чистая и невинная, что у Чонгука в сердце дёргает. — Прости, — начинает он тихо. Знает, что звучит это неискренне, но он действительно это чувствует. Юнги не двигается. Его глаза блестят — тёмные и яркие теперь. Чонгуку кажется, что он качает головой. Его ужасающий образ исчез, оставив снова безукоризненное тело. — Это мне извиняться нужно. — Я же, по сути, заставил тебя, — отрезает Чонгук, делая шаг в комнату. Подходит медленно, будто Юнги — это кот, которого легко напугать. — Я не знал ничего. — Не надо, Чонгук. Голос его хриплый и серьёзный. У смущённого Чонгука мурашки по коже. Это не игра, даже несмотря на то, что он всегда желал играть с огнём. — Это просто бред, — продолжает Юнги. — Такого даже не должно происходить. Ещё один шаг открывает Чонгуку путь к кровати. Он закусывает губу. В груди болит так, словно он до сих пор плачет. Юнги не двигает головой ни на сантиметр, не смотрит на него — не делает ничего. — Если это и случилось, то только потому, что я так хотел. Голос у Чонгука звучит выше, чем он намеревался, но плевать совершенно. Сейчас главное убедить Юнги в том, что тот ни в чём не виноват. — Нет, Чонгук. Я слишком далеко зашёл. — Его ладонь сжимается на собственном бедре, держит с огромной силой. — Я же обещал, что не причиню тебе вреда. — Ты не причиняешь мне вред. — Да блять, я тебя чуть не убил! — кричит он, проглатывая последние слова. Опускает подбородок ещё ниже, пряча лицо от Чонгука, как может. Тот поджимает губы взволнованно. Внутри сильнейшее желание, чтобы это всё прекратилось. Он делает ещё шаг, касается коленями края кровати. Хоть Юнги и не смотрит на него, но Чонгук присаживается рядом. — Такого больше не произойдёт, — заверяет он, робко поднимая руку. Обхватывает бицепс Юнги пальцами нерешительно, осторожно, чтобы тот не испугался внезапного контакта. — Я совершил ошибку, но снова её не повторю. Раздаётся ироничный смешок. По коже Чонгука от этого звука мурашек ещё больше. — Повторится. — сглатывает Юнги. Всхлипывает, трёт нос тыльной стороной ладони. Чонгук видит, что белки его глаз вернулись, хотя выглядят они темнее, чем когда-либо. — Ведь именно поэтому я здесь. И ничего поделать не могу. Чонгук дышит жарко. Склоняет голову, почти касаясь ею чужого голого плеча. Ему надоели эти слова, все эти херовы ответы. Вина лежит лишь на нём: он же сам всего этого желал. Чонгук хотел, чтобы Юнги его касался, хотел быть тем, кто его использует. Он желал, чтобы Юнги его ранил. — Я должен… — Нет, — перебивает он, прежде чем Юнги успевает договорить. Испуганный. — Нет, — повторяет. У Юнги в горле горький ком, аж Чонгук это замечает. Тот собирается это произнести — сейчас, или позже. Придётся перебивать снова, и Юнги опять повторит. Вот почему Чонгук сжимает его бицепс, обнимает руку. Прижимает к себе, пусть даже кожу печёт неприятно. Здесь темно, и Юнги до сих пор не поднял голову. Хоть Чонгуку этого не хочется, но Юнги и так обо всём знает — собственными глазами видит те болезненные следы, которые оставил на его теле. В тишине слышатся шаги из коридора, который за входной дверью. Потом звонок. Чонгук не двигается. — Открой, — предлагает Юнги. Тот мотает головой. — Открой эту блядскую дверь, Чонгук. Невероятно, но голос у него мягкий. Он не двигается, не прикасается, не отталкивает, но и не отвечает. Чонгук всхлипывает. Чуть не плачет. За несколько секунд находит нижнее бельё, штаны и кофту, натягивает. Идёт босиком по коридору в гостиную, ко входной двери. Он не открыл ещё, но уже слышит раздражающий звук дыхания Тэхёна. Тот, увидев Чонгука, не удивляется. Судя по всему. Тэхён стоит с холодным выражением лица, хотя у него самого вид не лучше. — Где, блять, твой телефон? Тэхён не пытается пройти в квартиру. Чонгук его не приглашает. — А тебе есть до этого какое-то дело? Тот отводит взгляд в сторону. Он не скрывает своего разочарования. Фыркает, держа руки в карманах куртки: — Мне плевать, что ты творишь со своей жизнью, — отвечает он. — Я не хотел быть тем, кто тебе сообщит, потому что до этого момента у меня к тебе было хоть немного уважения. Чонгук хмурится, сжимая пальцами сильнее деревянную дверь. — Ты что несёшь? — Родители тебе уже два дня звонят, но у тебя телефон выключен. Эти слова застревают у Чонгука в горле. — Окей, спасибо за информацию, — отзывается он сухо и собирается уже закрыть дверь, прежде чем Тэхён скажет ещё какую-нибудь ерунду. Ему теперь плевать на родителей. Не интересно слушать о своей идиотской собаке. Ему насрать, чем они занимались в отпуске. — Подожди, мудак, — останавливает его Тэхён, удерживая дверь и не позволяя ей захлопнуться перед своим носом. Он пытается говорить со злостью, грубо, однако следующие слова выдают его нерешительность. — Это твоя бабушка. Чонгук и бровью не ведёт. Ни одна мышца на лице не дёргается. — Она тоже звонила? У Тэхёна напрягается челюсть. — Нет. Она умерла. За спиной звучат шаги Юнги. Чонгук знает, что только он один их слышит. — Она умерла во вторник. Упала, когда была дома одна. Перенесла несколько операций, но получила инфекцию и… Голос Тэхёна затихает, растворяется. Чонгук до сих пор ни одним мускулом не двигает, парализованный. В замешательстве. Эта новость не ранит. Он не чувствует ничего — вообще ничего. Он замирает перед Тэхёном, не слыша его слов, даже не моргает. — Хочешь мой телефон? — предлагает тот. Раздражённый явно, но всё равно помогает. — Перезвонить им? Чонгук мотает головой, точно не зная, в ответ на что. Долгие секунды они оба молчат. Пальцы на двери как зажимы. — Мне жаль, — произносит Тэхён. Холодно, однако вежливо. Чонгук, кажется, не дышит. — Всё в порядке. Не оборачиваясь, он отступает назад. Два коротких шага, прежде чем полностью захлопнуть дверь, без всяких прощаний. Глаза у Чонгука сухие. И даже сейчас он не моргает. Шаги за спиной останавливаются. Чонгук чувствует запах, хотя ощущается он очень далёким. В горле першит, когда он пытается заговорить — так сильно, что в уголке одного глаза собирается слеза, готовая упасть. — Это не твоя вина, — убеждает он. Юнги молчит. Ни один из них не смотрит друг на друга — не смотрят ни на что. Юнги вымучивает горькую улыбку. — Ты не виноват! — повторяет Чонгук громче. Почти отчаянно. Теперь из глаз грозятся покатиться настоящие слёзы. Голова у него опущена, он смотрит в пол. Солёная вода заволакивает зрение, хотя он всё равно видит, что Юнги одет. Что на Юнги обувь. Что Юнги не говорит ничего, не отвечает. Не спорит. Просто натужно улыбается. Чонгук хочет услышать «нет, моя». Хочет услышать ответ. Он желает услышать утверждение, сказанное этим голосом, пусть оно даже совершенно ему не нравится — хочет услышать от Юнги хоть что-то. Утверждение это, однако, уже висит в воздухе, хоть и невысказанное. Чонгук всхлипывает, моргает часто, и пара тяжёлых капель падает на пол, словно дождь. А после его зрение размывается очень сильно. Будто цензурой замылили. Он плачет, не останавливаясь, прозрачный слой искажает реальный мир, который перед глазами. Обувь Юнги исчезает. Его штаны, его улыбка тоже. Чонгук продолжает плакать, потому что знает: когда он поднимет голову, Юнги перед ним не будет. * Этот город отвратителен. Небо отвратительное, тёмные деревья отвратительны, запах пляжа тоже. Чонгук наклоняется лицом ближе к окну поезда. Холодно. Очень холодно. Настолько, что скоро он перестанет чувствовать свою щёку. Как ребёнок, он выдыхает тёплым дыханием на стекло. Однако оно не запотевает. Поезд замёрзший изнутри и снаружи, но от его дыхания стекло не запотевает — словно лёгкие тоже заледенели. Словно у него внутри нет души. Начинает лить дождь, а потом Чонгук слышит раскаты грома. Скучно. Апатия какая-то. У него нет больше чувств, эмоций, чтобы их ощущать. Он выблевал их в тот день, когда исчез Юнги — ушёл, как трус, одетый в его одежду и обувь. Чонгук закрывает глаза и ждёт, когда же поезд прибудет к станции. Отец с братом ждут снаружи с зонтом, который еле-еле их прикрывает. У Чонгука, когда он сходит с поезда, зелёная ткань чемодана под дождём темнеет. Они едва ли обмениваются парой слов по дороге домой: лишь пара неудобных вопросов, странных взглядов от брата. Достаточно они уже ссорились. Чонгук по телефону прилично накричался. — Я уже ел, — шепчет он. — Что? — Я поел на станции. Мать смотрит подозрительно. У сына лицо изменилось — стало бледнее, тоньше. Он изменился. — Уверен? Ты выглядишь не особо здоровым. Чонгук стискивает зубы. Подумаешь, просто чуть похудел. Что такого-то? — Можно пойду посплю? Я очень устал. Этот дом такой шумный. Тут жарко — камин трещит в гостиной. Чонгук дышит тяжело носом. Везде голоса, телевизор работает, включён свет на кухне, в ванной, в коридоре. Он это ненавидит. — Конечно. Чонгук ненавидит этот дом. Ненавидит этих людей, которые внутри, всю эту суматоху. Он входит в свою комнату и сразу же ощущает, насколько она замёрзшая. И до сих пор нетронутая: около телевизора консоль, на стене постеры, на кровати покрывало с супергероями. Он-то думал, что почувствует ностальгию, однако здесь так же отвратительно, как и во всём городе. Он больше не принадлежит этому месту, но от своих корней избавиться не получается. В два часа ночи родители выключают последнюю зажжённую лампочку в доме. Они втроём разговаривали о нём — Чонгук слышал. Следующим утром наступает день похорон. Мать смотрит на него обеспокоенно, отец не смотрит вовсе. Чонгук едва разговаривает. Не рассказывает о друзьях, о Тэхёне. Не говорит об учёбе, о своих преподавателях. Вообще не раскрывает рта. Не хочет даже думать о Юнги. — С тобой что-то случилось? Брат приближается медленными шагами, стараясь не побеспокоить остальных. В комнате должно быть тихо — дань уважения умершей — хотя после слов сочувствия все всё равно разбиваются на группки и начинают тихонько беседовать. Чонгук мотает головой. Смотрит прямо перед собой. — Я не хотел вмешиваться в твои дела, — говорит брат, кашлянув, — но ты пугаешь маму. — Скажи ей, что не стоит ни о чём волноваться. — Сам ей скажи. Открой уже свой грёбаный рот. Слюна на вкус горькая. Чонгук же никому не причиняет вреда — просто хочет, чтобы его оставили в покое. Хочет быть один. — И сделай хоть немного грустный вид, ради бога. А то из-за тебя мы выглядим совсем нелепо. Чонгук вздыхает. Он ждёт продолжения разговора, но на этом всё. Брат уходит, приближается теперь к кому-то другому. Он никогда с Чонгуком не был груб, и тот на мгновение задумывается: почему же сейчас так? Брат прямо как все остальные в этом мире. Они все отвратительные. Следующие дни — сплошные условности и лицемерие. У всей семьи по их лицам Чонгук видит, что они больше соблюдают обязанности, чем реально скорбят. Он больше не помнит, какой была бабушка — её изображение стёрлось из памяти в тот момент, когда Тэхён сообщил новости. Теперь она не более, чем венок. Бумаги, подписи, дорогие костюмы. Рабочие из страховой компании. — Ты собираешься рассказать мне, наконец, что за чертовщина с тобой творится? Они все сидят в машине: мать, брат и он. С заведённым двигателем ждут, когда отец выйдет из офиса. Бумажная волокита, кажется, никогда не закончится. Вечный покой наступает так медленно. — Я же сказал, ничего со мной не происходит. — Я устала от твоего вранья, Чонгук! Мать никогда не повышает голос. Брат опирается локтем на дверь, смотрит в окно, явно не желая участвовать в разговоре. Не раздражённый — скорее разочарованный. Мать отстёгивает ремень, чтобы обернуться и посмотреть на заднее сиденье: — Твой брат рассказал мне про твои оценки. На этих словах по спине Чонгука внезапно стекает холодный пот. Слова такие далёкие, такие теперь странные. — Про какие оценки? Мать фыркает, так отвратительно, что на мгновение он даже думает, что ненавидит её. — Именно, Чонгук, про какие оценки. Потому что у тебя их даже нет, правда? Сердце в груди замирает. Не из страха перед матерью, или что отругают. А из-за того, что может последовать дальше. Из-за боязни потерять квартиру, потерять жизнь в столице. Чонгук пытается сглотнуть, но в горле сухо. — Нам пришлось звонить в университет, разговаривать с разными отделами и администрацией, прежде чем они дали доступ к твоим академическим данным, потому что, естественно, на телефон ты не отвечал, и даже Тэхён не знал, где ты, — говорит она резко. — Он сказал, что мой сын даже не ходит больше на занятия. Чонгук не говорит ничего. Горло сильно сжимается. Мать смотрит на него тяжёлым взглядом, а он молчит. — Я не понимаю, — смеётся она горько. — Мы всё тебе дали, предоставили, что ты хотел. Платим за твоё обучение. Почему ты так с нами поступаешь? Почему бросил учёбу? — Не бросал я ничего. И не… От одного её взгляда он замолкает. — Это из-за кого-то? Из-за девушки? — продолжает она допытываться, потому что Чонгук не издаёт ни звука. — Такая у тебя теперь новая жизнь? Решил веселиться с девочками и забросить все обязанности? Брат с другого конца машины насмешливо фыркает. Чонгук сжимает губы, чтобы молчать. Он предпочитает оставаться тихим-тихим. — Ты разочаровал меня, — заявляет мать. Заканчивает, потому что дверца машины открывается. — Что-то случилось? — спрашивает отец, забираясь внутрь. Замечает их выражения лиц. Она мотает головой. Снова пристёгивает ремень. Смотрит на Чонгука через зеркало заднего вида. Он уже отвёл взгляд. С самого раннего утра они готовят всё для семейного ужина. Наконец, когда время приходит, Чонгук поднимается по лестнице наверх и теряется в пустоте своих мыслей, анализируя каждый предмет, который остался от бабушки в маминой комнате. Она замёрзшая, как и его собственная. Сейчас Чонгуку всё кажется таким нереальным. Из гостиной снизу вместе со звуком часов с кукушкой раздаётся шум открывающейся двери. Он выходит из комнаты и останавливается в коридоре около лестницы, в тишине, чтобы не здороваться. Пока нет. Тётя разговаривает настолько громко, что ощущение, будто она стоит рядом. — Чонгук тоже здесь? — Да, конечно, — отвечает мать. В её голосе явно слышится улыбка, пусть даже её не видно. Даже если она с ним больше не разговаривает. — Он пару дней назад приехал. — Уже, должно быть, такой взрослый, — замечает тётя. Потом тишина, нарушаемая негромким смехом и бормотанием. — Скоро мы сможем с ним повидаться? Она приехала не одна, а с мужем и ещё одной сестрой. И с дочерью. Чонгук чувствует себя глупо, но при звуке голоса кузины у него невольно волосы встают дыбом. Девушка говорит что-то, и, даже не видя её, он знает, что она улыбается смущённо. Он не может есть. Всё приходится жевать минимум секунд двадцать, чтобы получилось проглотить. Сидеть за этим столом, когда на тебя смотрят, ужасно напрягает. Все разговаривают громко. Звуки ужасные. Пахнет ужасно, выглядит тоже. Чонгук не хочет думать. Отказывается помнить. Кузина всё болтает с его братом, время от времени кидая на него взгляды и смеясь с румянцем на щеках. Чонгук не помнит, когда видел её в последний раз, но тогда она была совсем маленькой. Тогда она не была ещё взрослой девушкой. Она поднимается, как только ужин подходит к концу, со странной улыбкой на лице. Теперь разговаривают взрослые, выпивают спиртное. Чонгук ни разу за весь ужин не открывал рот — ну, только для еды. Со вчерашнего дня голос вообще не использовал. Чонгук вцепляется в свой стакан. В нём не то чтобы что-то сильное — от такого в принципе опьянеть невозможно. Да и не хочется пить. Только не здесь, не с этими людьми. Он бы лучше напился до беспамятства в собственной квартире. Кузина стреляет глазками, приглашая выйти с ней на улицу. Чонгук отводит взгляд, но потом моргает пару раз, раздумывая: сейчас везде будет лучше, чем за этим столом. Так что он берёт свой стакан и тоже встаёт. Разговор начинает она. Чонгук следует за девушкой к входной двери, потом дальше. Они бредут бесцельно по улице. Город в этот час кажется совсем пустым. Болтают обо всяких пустяках. Чонгук избегает разговоров на тему учёбы. Как и о своих хобби, о повседневной жизни. Вообще практически о себе не рассказывает. Не хочет больше помнить. — Так скучно там было, — меняет кузина тему. — Я всё ждала, когда удастся поговорить с тобой. Чонгук соглашается, хоть и по другой причине. Её голос не так сильно раздражает, поэтому он немного расслаблен. Она не пахнет плохо, совсем нет. Её волосы отдают ароматом цветочного шампуня. — В последний раз, когда я тебя видела, ты вот такой маленький был, — вспоминает девушка, вытягивая руку и ладонью показывая рост где-то на уровне своего бедра. — Я даже не помню. — Получается, ты не помнил меня? — спрашивает она, выгнув бровь, с весёлой улыбкой на губах. Губы у неё розовые. Они останавливаются, присаживаются на скамейке у входа в парк, более-менее укрытой от чужих взглядов. Улица такая пустая, что Чонгук удивляется: неужели все отдают дань уважения его бабушке? Кожа девушки ровная, естественный румянец на щеках теперь ещё ярче. Прямо как губы. Чонгук переводит взгляд на них, и, когда они приоткрываются, то инстинктивно сам копирует движение. Она смотрит на него пристально, не боясь показаться дерзкой. — Я помнил тебя, — отвечает он. — Но, знаешь… не как сестру. Девушка ничего не говорит — просто улыбается. С румяными щеками, глазами блестящими. Кажется, она не слишком устойчива к алкоголю. — Тогда как же? Её голос слегка меняется. Больше не такой невинный. На мгновение у Чонгука в голове мелькает мысль, что пила она только ради этого момента. — Я тебе нравлюсь? — спрашивает он прямо. — Что? Отвечает она немедленно, вдруг смутившись. Чонгук сглатывает. Смотрит серьёзно, но спокойно. Он чувствует себя полным сил. — Мы же для этого здесь? Девушка хлопает ресницами, опускает лицо, которое теперь пылает уже по другой причине. Заикается, бормочет что-то, прежде чем ей удаётся нормально заговорить: — Почему ты это спрашиваешь? — смеётся нервно. От былой уверенности не осталось и следа. — Мы же семья. Словно уверенной она раньше была, потому что воспринимала всё как игру. И ничего по-настоящему случиться не могло. — А какая разница? — замечает Чонгук. Кровь внезапно разгоняется по венам. Он ощущает себя более могущественным, чем когда-либо. — Если этого ты хочешь? Она вскидывается, смотрит широко раскрытыми глазами. Смущённая, и в то же время её явно ведёт. Ведёт пассивность Чонгука. Его прищуренные глаза, пристальный взгляд. — Хочешь же? — повторяет он тихо. Слышит в своём голосе чей-то ещё. Слышит в себе Юнги. — Хочешь поцеловать меня? Он ощущает, как сердце начинает биться. Ощущает в себе нечто помимо внутренностей. Помимо крови и плоти. Чувствует себя несокрушимым. Девушка кивает смущённо. Рот у неё приоткрыт, она дышит горячо, не веря в происходящее. И желание её растёт. Она не ждёт больше — наклоняется к Чонгуку так, что их губы чуть не сталкиваются. Тот закрывает глаза, рефлекторно кладёт руку на шею и прижимает её к своему рту сильнее. Девушка стонет тихонько от неожиданного напора, но всего через мгновение открывает рот, позволяет языкам соприкоснуться. Хоть она и пила, но слюна с привкусом клубники — как её блеск для губ. Чонгук выдыхает в жаркий, торопливый поцелуй. Девушка заводится всё сильнее с каждой секундой. Он притягивает её за талию ближе, она в ответ выгибает спину. Тоненькая такая. Её кожа мягкая, и пахнет приятно. Чонгук сглатывает нетерпеливо, опускает руку с его шеи к ключицам, к его вздымающейся груди. Она скулит. Чонгук не знает, от неожиданности или возбуждения. Не хочет знать. Зажмуривает глаза ещё сильнее, словно это поможет ему оглохнуть. Отчаянными руками расстёгивает две пуговицы на рубашке, быстро скользит пальцами внутрь, по лифчику. Девушка снова стонет, подаётся ближе. Чонгук разрывает поцелуй и спускается губами к её шее. Кусает. Такие ароматы — арганы, миндаля, мёда, ванили — напоминают его запах сильнее всего. Мягкость его кожи, тепло. Он всегда обжигает, когда Чонгук его касается. Всегда такой отзывчивый, потому что знает, что нужен Чонгуку. Желание растёт внутри, растёт твёрдость в штанах. Обеими руками Чонгук тянет полы рубашки в стороны — несколько пуговиц отлетают куда-то. Опускается туда ртом. Целует, всасывает, кусает кожу. Вгрызается, сжимает зубами и слышит стон. — Чонгук, — зовёт девушка, задыхаясь. Его дыхание становится неровным, жадным. Тяжёлые удары сердца внутри грудной клетки усиливаются ещё больше, когда он скользит ладонями ниже, когда прижимает чужое тело спиной к скамейке, чтобы получить больше контроля, чтобы освободить обе руки и расстегнуть лифчик. — Подожди. Стой, Чонгук! Он не останавливается. Охота сжать это маленькое тело в руках. Засасывать эту бледную кожу, пьянеть от запаха. Он ощущает себя могущественным. Чонгук чувствует себя свободным, ещё более жадным, чем обычно, потому что знает: он единственный, кто сможет умиротворить полностью. Единственный, кто никогда не осудит. — Чонгук, мне больно. Её голос звучит как всхлип. Чонгук сжимает пальцы на чужих рёбрах, впивается ногтями в кожу. Девушка болезненно стонет. Этого тела недостаточно. Это просто ничто. — Чёрт, Чонгук, хватит! Ему охота оказаться глухим. А когда открывает глаза, то хочется ещё и ослепнуть. Она — ничто. Она не Юнги. — Что с тобой не так?! Какого хера ты не остановился? Невольно он снова закрывает глаза, но в этот раз не чтобы стереть её из памяти. Чонгук помнить не хочет, но ничего больше не может поделать. Нужно вернуться к себе в квартиру. Нужно, чтобы Юнги вернулся к нему. Не может он теперь жить в этом мире. На этот раз слёзы не ярости, а нужды. Глаза кузины распахиваются ещё шире, если это вообще возможно — она шокировано наблюдает за разворачивающейся перед ней совершенно бессмысленной сценой: Чонгук сжимает одной рукой своё горло, а другой прикрывает глаза, чтобы не плакать. Бесполезно, правда. — Прости, — бормочет он. — Прости. Она не говорит ничего. Теперь девушка больше сбита с толку, чем испугана. Скорее парализована шоком, чем злится. — Что за фигня с тобой происходит? — Прости, — повторяет Чонгук. Сглатывает сильно. Неприятный привкус клубники до сих пор в горле. Это нечестно. Этот мир к нему несправедлив. Он к миру. Чонгук с ума сходит. Даже с закрытыми глазами он замечает, как она старается более-менее нормально застегнуть рубашку, на которой не хватает двух пуговиц, как пытается ускользнуть из того маленького свободного пространства на лавочке, которое он ей оставил. Он ужасен. Когда девушка уходит, Чонгук не идёт за ней. Снова не возвращается, не объясняет ничего. Опять убегает. Он пытается утереть слёзы рукой. Не может больше здесь находиться. * Они друг друга больше не видят. Брат тоже не спрашивает, почему обнаружил девушку плачущей с порванной блузкой. И это для Чонгука настоящая пытка. Он ни на брата смотреть не может нормально, ни на родителей — не отпускает чувство, что каждый знает и видит все его неправильные поступки. Этот город отвратителен. И люди ещё более гнилые. За час до отъезда Чонгук плачет в туалете. Не потому что грустно, а от беспомощности. Или морального истощения. У него такое чувство, будто он исчезает с каждым днём. — Эм, Чонгук? — Что? Отец снова бросает взгляд на часы. До прибытия поезда всего несколько минут. Прокашливается. На платформе они одни. — Ты принимаешь какие-то наркотики? — Что? — переспрашивает Чонгук недоверчиво. Звучит даже почти смешно. — Ты же знаешь, что можешь мне признаться. Он фыркает, смотрит куда-то в сторону. Если бы наркотики. Он бы сейчас что угодно принял. — Нет, не принимаю. Ответ звучит менее серьёзно, чем хотелось бы, но отца устраивает. Хотя он и не говорит больше ничего. Никто больше ничего Чонгуку не говорит. К счастью, он взял обратный билет ещё несколько дней назад, чтобы быть уверенным в своём возвращении в столицу. Он смотрит на свои практически обмороженные руки — перчатки не надел. Они покраснели из-за того, что пришлось тащить чемодан через весь город. Из-за того, что больше нет никакой помощи. Металлический голос предупреждает: подходит поезд. Внутренности скручивает. Прибывает он уже ночью. Чонгук сходит на платформу и чувствует что-то снова. Какую-то цель. Он вдыхает глубоко, направляется к стоянке такси, забирается в машину. Так намного дороже. Можно было просто дождаться автобуса. Но нет, не может он ждать. Нужно добраться до квартиры. Он должен увидеть Юнги. Тот обязан был уже вернуться. За двадцать минут езды по освещённым улицам города у Чонгука онемевают конечности. Он нервничает, беспокоится — чуть истерика не начинается. Нужно ехать как можно быстрее. Ему надо, чтобы время бежало. Нужно схватить руль и вжать педаль газа. Ладони потеют. Сердце бьётся так бешено, что он не слышит ни гомона улиц, ни того, что говорит водитель — только свой пульс, шум крови в висках, как лёгкие кипят от такого огромного количества ледяного воздуха. Когда они останавливаются перед зданием, Чонгук просто поверить в это не может. Глаза жжёт от волнения. Облегчения. Счастья. Он платит водителю, выскакивает из машины так, словно его кто-то ждёт. Потому что его ждут. Ключи дважды выпадают из пальцев, пока он пытается открыть дверь — нервничая, дрожа, будто за ним гонятся. Чонгук дышит в ритм с собственным сердцебиением, без кислорода, без воздуха — вне своей квартиры. Они всего в нескольких метрах, и теперь приходится бороться с всхлипами. Дверь в итоге он открывает. И Чонгука быстро охватывает темнота. Одиночество этого места, которое на несколько недель осталось практически заброшенным. Он входит внутрь, не щёлкая выключателем. Глаза привыкают к сиянию городской иллюминации, что светит в окно. Тут так темно, так тихо. Так пусто. Чонгук мотает головой, отказываясь принимать такую реальность. Он быстро обходит все комнаты в квартире: кровать расправлена, диванные подушки валяются на полу. Одежда Юнги — до сих пор со следами крови — на стиральной машинке. Чонгук не слышит больше своего сердца, но болит оно так же. Очевидно, что Юнги не здесь. — Нет, пожалуйста, — шепчет он, умоляет в пустоту. Ноги дрожат. Он возвращается обратно в гостиную. Прошли недели, и даже сейчас его здесь нет. А он нужен Чонгуку, очень нужен. И всё равно его нет. Всё равно Юнги не пришёл. Всё равно он его не защищает. — Пожалуйста, — всхлипывает Чонгук, поджимая подрагивающие губы. Он не знает, что делать. Не знает, куда смотреть. Шея начинает потеть. Он не может просто позвонить, не может пойти искать — ничего не в состоянии сделать, потому что ничего не знает о Юнги. Тот вполне может быть сейчас в другом городе. Или даже не существовать вовсе. С беспокойными слезами Чонгук хватает себя за горло. Не может всё так происходить. Юнги должен быть здесь. Он должен чувствовать Чонгука, должен вернуться. Если Юнги не хочет его ранить, то обязан вернуться. Перед глазами изображение размыто — прямо как когда Чонгук видел его в последний раз. Он отступает назад, налетает на что-то. Из-за тревоги и недостатка света всё слишком запутанное. Чонгук дышать не может. Должен же быть какой-то способ его вернуть. Он кашляет, глаза слезятся. Чувствует, как задыхается. Если бы обнаружил, что выплёвывает сейчас кровь, то даже не удивился бы, потому что лёгкие болят так, словно изранены. Чонгук резко останавливается, парализованный идеей, которая вспыхивает в голове. Его потряхивает, он хватается за мысль. Юнги просто обязан это почувствовать. Юнги же не хочет ранить его по-настоящему. Прежде, чем он успевает себя остановить, Чонгук бежит на кухню, налетая по дороге на всякие вещи. Никогда раньше не замечал, насколько эта квартирка маленькая. Включает на кухне свет, который на несколько секунд слепит. Шарит руками по кухонной тумбе, пока не получается полностью открыть глаза — тогда опускает руку в верхний ящик. И ощущает холод столовых приборов. Он даже не раздумывает. Если бы Чонгук думал, то не схватил бы первый нож, который нашарил. Он выдыхает, сжимая в руке острое и твёрдое. Чувствует, что не может этого сделать. Это же не обычная царапина. Не так легко, как провести по коже. Чонгук никогда подобного не творил, но чувствует, что смог бы сейчас. Однако проткнуть — это другое. Реально ранить себя — это совсем другое. Это практически невозможно. Трясущимися руками он стаскивает свою худи, футболку. Хватает нож крепко, приставляет лезвие к своему боку на уровне живота. Руки дрожат так сильно, что нож дёргается. Чонгук не знает, где себя ранить так, чтобы не истечь кровью. Не знает, где пырнуть, чтобы не задеть никакие мышцы, чтобы не было необратимых последствий. Он всхлипывает сорвано. Нервничает, дрожит сильнее, чем когда-либо. Это сделать необходимо. Тогда Юнги почувствует, что действительно нужен ему. Он вдыхает и выдыхает — один раз, два, три, ещё больше, быстрее и быстрее. Сердцебиение подскакивает, адреналин в крови действует, словно анестезия. Слёзы ужаса затекают в углубление у носа, спускаются на подбородок. И, зажмурившись, чтобы не видеть, Чонгук пронзительно кричит, когда половина ножа прорезает кожу и разрывает плоть. Сначала это лишь испуг — просто неожиданность от удара, быстрого укола. Но после бок начинает болеть. Буквально гореть. Нож приходится отпустить, потому что даже малейшие его движения причиняют просто дьявольскую боль. И больше ничего не происходит. Больше никого здесь нет — только Чонгук. И рана. Он и кровь, которая уже стекает с бедра по ноге. Он с огромным порезом на животе, из-за которого едва получается дышать. Воздуха не хватает. Каждый момент наполнен ужасной болью. Чонгук жалеет обо всём. Ноги подкашиваются, ослабевшие до такой степени, что он судорожно валится коленями на пол. Но так держаться тоже не может — рана болит настолько сильно, что он готов от этой агонии умереть. Нож до сих пор торчит из тела, пытая. С распахнутым от боли и страха ртом и такими же глазами он медленно тянется к ножу пальцами — дрожащими, словно его трясёт лихорадка. Чонгук вдыхает прерывисто, пытаясь как можно меньше двигать корпусом. Нужно убрать нож, который просто убивает болью. Он обхватывает рукоятку, не может сдержать крик. Закрывает глаза, из которых на футболку струятся по щекам слёзы. Сжимает. Дрожит. Дрожит так сильно, что даже стыдно за себя. И потом вытаскивает нож. Голова бьётся об пол. Кровь теперь свободно стекает под живот. Чонгук не может подняться. Даже телефон не может взять, позвонить кому-нибудь. Пиздец как жалеет. — Почему ты это делаешь, Чонгук? Голос хриплый, невероятно низкий, но Чонгук узнаёт. По коже мурашки. Он закрывает глаза. Тело не прекращает дёргаться в болезненных судорогах. И следующая слеза стекает по виску уже от страха. Юнги хотя бы здесь. Но не этого Чонгук хотел. Он не знает, почему сделал это. Не должен был делать. Во всём этом Юнги виноват. А теперь он умрёт. — Какого хера ты творишь?! Голос повышается, как и сердцебиение Чонгука. Юнги подходит ближе, позволяя разглядеть себя в темноте комнаты. Его широко раскрытые глаза полны ужаса. Губы подрагивают, словно он нервничает. Будто чувствует что-то. — Что ты? — срывается Чонгук на плач. Он очень холодный. Тело горит, но он дрожит от холода. Замерзает изнутри, лёжа на полу. Юнги на его лицо не смотрит — опускается рядом на колени и кладёт ладони на рану. Его пальцы быстро пятнаются красным. Рука Юнги на коже горячая. Чонгук видит, как у него выражение лица меняется, как он быстро моргает, как нервно сглатывает, потому что порез серьёзнее, чем казалось на первый взгляд. Юнги поднимается, бросается на кухню, хватает все тряпки, которые видит. Возвращается, снова приседает рядом, прижимает комок из ткани к ране. Чонгук шипит. — Юнги. Тот мотает головой. Глаза у него на мокром месте. — Я не должен оставаться с тобой рядом. Слова его такие горькие. Он прижимает ткань сильнее, чтобы остановить кровотечение, но она быстро пропитывается насквозь. Юнги громко и часто дышит. Они оба на полу, тяжело хватают ртами воздух. Чонгук кричит, сухие губы дрожат от холода. — Что ты такое?! — Да блять, демон я! — Против воли яркая слеза падает на грудь Чонгука. — Я демон, Чонгук. Его руки трясутся даже сильнее, чем у Чонгука, сжимают красную теперь одежду. Почти чёрную. Юнги вздыхает задушено, отбрасывает бесполезную тряпку и берёт другую, быстро зажимает ей рану снова, будто таким образом сможет залечить. Чонгук чувствует, как то небольшое количество воздуха, что ещё было в лёгких, застревает где-то в горле. Не закрывает глаза, хоть слёзы и размывают всё вокруг. Юнги моментально исчезает где-то в стороне. Чонгук мотает головой, не принимая такой ответ. — Я говорил, что не должен тут оставаться, — говорит Юнги дрожащим голосом, не отрывая взгляда от раны. Ещё несколько слезинок стекает по бледным скулам. Чонгука не покидает ощущение того, что всё может оказаться ненастоящим. — Я говорил тебе, что должен уходить. Это всё моя вина. — Мне плевать, — отрезает Чонгук, внезапно громче. — Нет. — Мне всё равно, Юнги. Не уходи. Он хочет ответить более подробно. Убедить как следует, рассказать Юнги обо всём, что чувствует, что ему так нужно, но едва может дышать. Его тело дрожит бесконтрольно на полу. Юнги сглатывает горькую слюну. В горле сухо, а щёки влажные. Манжеты его рубашки — рубашки, которую Чонгук ему одолжил — теперь влажные от крови. — Я ещё больше вреда тебе причиню, если останусь, — всхлипывает он отчаянно. — Я ничего не могу с этим поделать. Чонгук поднимает дрожащую руку, мотает головой, потому что ни слову не верит. Обхватывает пальцами руку Юнги. Напряжённая очень. Тот давит на рану так сильно, что Чонгук даже её больше не чувствует. — Но ты же хочешь остаться, — проговаривает он, прилагая огромные усилия. Почти шепчет. — Я знаю, что тебе на меня не плевать. Юнги выдыхает взволнованно, закусывая губу, стараясь не издавать жалких звуков. Но Чонгук бледнеет. И на полу лужа крови, которая внезапно мочит колени. — Я не могу ничего ни к кому чувствовать, Чонгук. Юнги берёт очередной кусок ткани, прижимает рядом с предыдущим, который пропитался уже насквозь. Крови так много. Прямо как в ту ночь, когда Юнги сам думал, что умрёт. Он был настолько уверен в этом, только вот Чонгук ему дорогу перешёл. К сожалению. Тот сжимает пальцы на чужом предплечье. Он такой слабый, но всё равно ощущает жар под своей ладонью. И пахнет Юнги так же прекрасно, как и всегда. — Тогда почему ты плачешь? — спрашивает Чонгук, глотая собственные слёзы. У Юнги губы красные, израненные от того, что он сильно их изгрыз. Он пытается успокоиться, но голос всё равно сорванный. Вид Чонгука под собой его ужасает. Юнги выдыхает, влажные глаза темнеют: — Потому что не знаю, как кровь остановить. Чонгук закрывает глаза. Кожу колет болезненно. Он не хочет видеть плачущего Юнги. Юнги не может плакать. Понемногу боль исчезает, сменяется ещё более плохим чувством. Он уже едва своё тело чувствует — вместо этого замечает странное онемение и непонятное головокружение, вытягивающее силы с каждой секундой. Ощущение настолько приятное, что Чонгуку страшно. — Юнги, — говорит он торопливо. Всё, что может. Тот кивает быстро, берёт протянутую ладонь в свою. Теперь они оба в одной крови. — Ближе. — Мне надо вытащить тебя отсюда, Чонгук, — говорит Юнги. Тот мотает головой. На это нужно так много сил. — Ближе, прошу. С полным боли вздохом Юнги кивает, подчиняется: приближается к его лицу, прижимается лбом. Чонгук закрывает глаза. Вдыхает. Вдыхает всё, что может, и даже больше. Словно Юнги — анальгетик. Юнги — его личное обезболивающее. Секунду они проводят именно так, замерев. Дрожь у Чонгука постепенно уходит. Юнги зажмуривается крепко, так что последняя слеза сползает по его виску. Приближается ещё. Трётся о щёку Чонгука носом. Целует. Тот не знает, из-за болевого онемения ли это, или у Юнги действительно есть какая-то сила. Либо же всё дело в поцелуе. Но на мгновение он не чувствует ничего, кроме губ, которые ласково прикасаются к его собственным — дрожащие, выдыхающие сорвано ему в рот. Робко он скользит между ними языком — лишь бы почувствовать поцелуй глубже, и что Юнги не отстранится. Не сбежит. Хотя бы несколько секунд. Капля падает на его веко, скатывается по ресницам на щёку. Юнги медленно разрывает поцелуй, оттягивая чуть-чуть нижнюю губу зубами. — Они тёплые, — шепчет Чонгук, сглатывая с трудом, чтобы продолжить. — Твои губы. Юнги прячет плач за смешком. Облизывает свои губы, и так уже влажные от чужой слюны. — А твои просто ледяные. Из горла Чонгука вырывается всхлип. Не может он игнорировать тот факт, что практически умирает. Тот факт, что Юнги — не доктор, и не ангел тоже. Что он не может его спасти. — Я должен вытащить тебя отсюда, — повторяет Юнги, глотая слёзы. У Чонгука глаза закрываются сами по себе — уже не от боли. Он чувствует, как Юнги возится с его раной, второй рукой удерживая, двигая куда-то. Чонгук не настолько сильный. Он всего лишь слабый человек, страдающий от ранения. Который не может выдержать заболевание, плохо переносит боль. Теперь глаза открыть он даже не пытается. Запах Юнги понемногу исчезает, и в то же время Чонгук перестаёт ощущать вообще всё. Низкий голос звучит где-то на фоне — слова Юнги, которые он уже не слышит. Такое чувство, что он может спать вечно. * — Здесь слишком жарко. Из-за звука закрывающегося окна у него подрагивают веки. Он пытается поднять их, но безуспешно. Свет хоть и приглушённый, а всё равно мешает. — Но твой брат болеет, идиот. — Если у него лихорадка, то в такой жаре только хуже станет. Никакой кислородной маски, звуков электрокардиографа тоже нет. Вместо этого на фоне шумит тупое вечернее ток-шоу, которое крутят по телеку. Интервью со звездой. Чонгук ненавидит просыпаться вот так. Ненавидит, что никто его сон не уважает. — Ты очнулся? Сначала он не говорит ничего, вообще лицевыми мышцами не дёргает. Только дышит. Чонгук очень сильно устал. Чувство такое, будто он готов вечность проспать. Тогда за запястье хватает чья-то рука, и веки снова невольно подрагивают. — Попытайся открыть глаза. Он внимает голосу Тэхёна. Может, это посоветовала медсестра, и тот просто пытается следовать её указаниям. Или они просто устали ждать и смотреть, как он мирно спит на носилках. Мирно заёбанный. — Он очнулся? Голос матери звучит ближе — одновременно с несколькими шагами. Когда Чонгук фокусирует зрачки, сверху на него смотрят три головы: она, его брат и друг. — Чонгук, милый, почему же ты такое сделал? Больно? Хочешь поговорить с мамой? — Мам, доктор же запретил эту тему. — Думаю, он до сих пор в шоке, — добавляет Тэхён. Чонгук вздыхает глубоко, медленно. Больно. Рана — словно болезнь, которая распространилась по всему телу. Он разлепляет губы и хрипит: — Оставьте меня одного. Мать всхлипывает взволнованно, хватает за другое запястье: — Дорогой… — Мам, — перебивает брат, но она продолжает. — Знаю, не собираюсь я ничего упоминать, — отмахивается и снова поворачивается к Чонгуку. — Милый, теперь всё в порядке. Ты не один. Лицо Тэхёна хуже всего. Хуже, чем когда Чонгук выставил его из квартиры. Хуже, чем когда закрыл перед его носом дверь. — Я хочу быть один, — отзывается он. Горло напряжено. Все поджимают губы, проглатывая множество тех тем, которые доктор рекомендовал не упоминать: причина внезапного плохого поведения, попытки суицида, по всей видимости им совершённой. Чонгук уже видит это всё в своих медицинских записях, даже их не читая. — Я в порядке, — удаётся ему выговорить. — Просто слишком много всего. Хочу дышать спокойно. И словно злая колдунья за секунду исполняет его желание: все трое тут же делают шаг назад, предоставляя свободное пространство. Это глупо. И всё же у Чонгука нет сил ни о чём переживать. Мать наклоняется, рукой касается его ноги. Он прикосновение едва ощущает. Молится, чтобы это было действием сильных анальгетиков. — Хочешь, чтобы мы оставили тебя одного ненадолго? Он кивает. Комната слишком яркая. Здесь слишком жарко, и на нём слишком много одежды. Мать смотрит взволнованно: — Милый, — зовёт она опять. Чонгук сглатывает раздражённо. Моргает, отводит взгляд. — Чонгук, милый, мы любим тебя. Он кивает. Просто всё время кивает, пока они не решают, наконец, пошевелить ногами. Уходят из помещения, оставляют его одного. Чонгук слышит разговор из-за двери. Всякие «может, он не помнит ничего» и «до сих пор в шоке», раздающиеся из больничного коридора. Тело такое тяжёлое. Так сильно болит, что двигаться неохота. Чонгук просто делает глубокий и долгий вздох. Пытается успокоиться. Чтобы это исцелило сильнее медицины. Он не сумасшедший. Он не пытался покончить с собой. Прекрасно осознаёт, где он, кто и чего хочет. Чонгук боится смерти так же сильно, как и все остальные. Однако сейчас он один. Голоса отдаляются, а с ними и шаги. Чонгук тянется к пульту от телевизора, выключает. На движение тратит больше сил, чем предполагал. Последнее воспоминание в голове безупречно чёткое — последнее, потому что он понятия не имеет, как много времени после него прошло. Сейчас ночь. Может, прошли целые сутки. А может и больше. Чонгук ощущает пустоту в животе — значит, кормить будут внутривенно. И даже сейчас есть не хочется. Единственное, чего он желает — спокойствия. Тишины, чтобы можно было подумать. Вспомнить, потому что теперь он хочет помнить всё. Хочет помнить тот настоящий последний раз, когда Юнги целовал его. Держал. Передвигал его, теряющего осознание времени и пространства. Чонгук предполагает, что после этого он потерял сознание. Наверняка Юнги принёс его сюда. Сам он ведь не мог вызвать скорую. Никто бы его не послушал. Хотя Чонгук знает, что он реален. Он ощущает пустоту в животе, и в груди тоже. Правда, теперь не может жаловаться. Чонгук не чувствует ничего: ни плохого, ни хорошего. Он просто дышит, хотя нужно плакать. Хотя нужно встать и посмотреть в зеркало. Увидеть, что же с ним стало. Медленно глаза закрываются. Если не двигаться вообще, то боль едва чувствуется. Чонгук думает снова уснуть. К тому же температура в комнате становится такая приятная, а тишина успокаивает. И запах. Он такой хороший. Просто невероятный. Пахнет настолько потрясающе, что Чонгук уверен: этот запах не может быть человеческим.