Избавляясь от оков

Очередной праздник в Норе — день рождения Молли. Гермиона всегда любила шумные вечеринки семейства Уизли: с криками, весельем, вкусными пирогами и семейной атмосферой, но сегодня она чувствовала себя лишней. Она стояла у окна и наблюдала, как пожелтевшие листья кружат, танцуя, отрываясь от веток при порыве ветра. Было бы идеально, если бы пошел дождь — как раз под ее настроение. Она бы смотрела, как сначала капли, а потом тоненькие струйки воды сбегают по стеклу, размывая яркие краски осени. Гермиона прикоснулась ладонью к холодному стеклу, будто пытаясь погладить тяжелый осенний воздух. Ее всегда завораживала магия природы: особенно в моменты хандры, Гермиона спасалась только длительной прогулкой, желательно в лесу. Впитывая в себя буйство красок и энергию живого, она чувствовала, как исцеляется духовно… Хандрила она часто, даже слишком. В свои двадцать три, она чувствовала себя на все сорок. Просто столько всего навалилось за последние годы. Год скитания по лесам, на грани жизни и смерти, война… Доучиваясь в Хогвартсе последний год, она параллельно пыталась решить проблему с памятью родителей, но снова и снова терпела неудачу. С каждой провальной попыткой она чувствовала, что опускаются руки. Что она морально стареет на десятки лет, не чувствуя тяги наслаждаться жизнью. Да что там наслаждаться, она не жила, вдыхая воздух, свободный от ужасов войны, полной грудью, она существовала, бросив все свои силы и время на помощь родителям. Память родителей так и не вернулась… Нервный срыв, истерики, и в конце концов принятие суровой правды — она сама разрушила свою семью. Успокаивало лишь то, что родители оказались счастливы и не зная, что у них есть дочь. Она оказалась ненужной. И, видимо в наказание, за поступок с родителями, ей никогда не суждено стать матерью. Она узнала об этом не сегодня, но утром все подтвердилось окончательно. Гермиона уже настроилась на плачевный результат. Настраивалась с той минуты, как начались первые провалы в попытке зачать ребенка. Интуитивно она знала, что это ее наказание, ее судьба. Она смирилась. Поэтому сейчас, стоя у окна она не плакала, нет. За нее проливал слезы все-таки начавшийся дождь, плача в унисон с ее душой. Она смирилась, а вот Рон нет. С первого дня свадьбы он намекал ей, что будет рад ораве рыжих Уизлят, но за месяцы бесплодных попыток и у него сдали нервы. Он все чаще задерживался после работы, приходя домой за полночь, в мятой одежде и от него разило перегаром. Гермиона не устраивала истерик, она смирилась. Считала, что заслужила. Что не смогла подарить наследника мужу — только ее вина. Она заслужила его отношение. Она знала, что и сегодня, несмотря на день рождения матери, он придет поздно. Пробираясь в постель, думая что Гермиона уже спит. А может и вовсе останется спать в гостиной на стареньком продавленном диване, что скрипит от каждого движения. А она не сомкнет глаз до утра, все думая и проживая моменты своей никчемной жизни вновь и вновь. Дождь все усиливался, как и веселый шум. Праздничный стол был уже накрыт, в воздухе витали бесподобные ароматы еды. И Гермиону позвали к столу. Но она не хотела есть, ее тошнило. Тошнило от самой себя. Она не знала, как смотреть Молли и Артуру в глаза. Они поддерживали ее, но Гермиона ждала подвоха, считая, что они осуждают ее за спиной. Они думают, что она не хочет детей. Не хочет производить на свет еще одного рыжего Уизли. Но правда такова, что Гермиона просто не может. Она никто. Не состоялась ни как дочь, ни как жена, ни как мать… Сердце внутри разрывалось на тысячи осколков, отказываясь гонять по венам кровь. Душа кричала, и билась в конвульсиях, но внешне Гермиона оставалась спокойна. Остатками гордости, что у нее еще были, она заставляла себя, сжимая челюсти, и кулаки до хруста, оставаться для всех прежней Гермионой. Опорой и поддержкой. И она никогда не признается, что ее стержень сломан, и ей самой так необходима опора, но она не попросит о помощи. И глаза ее останутся сухими… За стол сесть все же пришлось. Но кусок в горло не лез и Гермиона, пряча лицо за буйной каштановой шевелюрой, пила эльфийское вино, заглушая градусом боль. Почти все семейство было в сборе, кроме, как она и ожидала, Рона, и Джинни, что после свадьбы с Гарри сразу же улетела на сборы по квиддичу и месяцами не появлялась дома. Гермиона посмотрела на Гарри, который сел рядом. И чувство жгучего стыда затопило ее. Она, взращивая жалость к себе, упиваясь своим горем и мужественно страдая, совсем позабыла о друге. А сейчас, глядя на него, Гермиона честно призналась себе, что и друг из нее совершенно никакой. Она физически ощутила, как заливаются румянцем ее щеки, и наклонила голову ниже, продолжая украдкой разглядывать друга. Почему-то за своими страданиями она и не заметила, как изменился Гарри. Он будто резко повзрослел, так и не увидев детства. Его всегда ясный, чистый взгляд теперь был потухшим. Сам Гарри неестественно худой, с печатью усталости на лице. И даже очки не скрывали мешки под глазами. Он сидел молча, нахмурив лоб, будто крепко задумался о чем-то. Казалось, он и не замечает вовсе, что происходит вокруг. Как она могла… как могла быть настолько эгоисткой, что не замечала, что кому-то тоже плохо. Когда она в последний раз интересовалась его жизнью? Спрашивала о здоровье? Да, работа аврора накладывает свой отпечаток… но ведь он сам мечтал об этой профессии. А ведь в школе все было иначе. В Хогвартсе они были друг за друга горой, не сомневаясь ни секунды, отдали бы жизнь за друга. Что же произошло? Когда они так изменились? Она, Рон, Гарри стали друг другу будто чужими… Гарри, очнулся и посмотрел на нее, вызывая порыв резко отвернуться, но она пересилила себя. И решила, что если еще можно что-то исправить, вернуть в их отношения былое доверие и теплоту, она это сделает. Непременно. Волна нежности поднималась в ней, захлестнув всю ее, вызывая мурашки. И Гермиона, будто глотнула необходимый глоток свежего воздуха, почувствовала, что оживает. Она улыбнулась ему. Настолько искренне, насколько могла в тот момент. И он улыбнулся ей в ответ, напоминая того мальчишку, которым когда-то он был. Дождь кончился. И провожая гостей Молли, Гермиона и Гарри вышли во двор, кутаясь в мантии. Праздник удался на славу. Счастливые лица с сияющими улыбками так и кричали об этом. Билл и Джордж попрощались первыми, крепко обнимая мать и целуя ее в щеки с двух сторон. Флер щебетала рядом, держа за руку ангелочка — Мари Виктуар. И невольно, Гермиону кольнуло чувство зависти. У нее никогда не будет сына… или дочери. Еще несколько лет назад, она сама не хотела заводить детей. Думала рано, успеется. Но нет. И теперь, глядя как прощаются с Молли уже Чарли и Перси, Гермиона думала, что Молли, должно быть, очень счастлива, имея таких сыновей. Гости разъехались, но Гермиона осталась стоять под открытым небом, вдыхая полной грудью прохладный воздух после дождя. Она и не заметила, как осталась одна. Артур и Молли давно зашли домой. Ветер играл с пружинками ее волос, раздувая их в разные стороны, но Гермиона будто не замечала начинающий пробирать до костей сумеречный холод. Вдруг девушка вздрогнула от неожиданного прикосновения. И развернувшись, успокоилась. Это был Гарри. Он пытался накинуть теплый плед ей на плечи. — Гермиона! — видимо, не в первый раз он звал ее, но она, погруженная в свои мысли, не слышала его. Плед согревал, и она поняла, насколько замерзла. — Извини, я задумалась… — тихо ответила Гермиона, плотнее кутаясь в плед, и протянула руку, за бокалом виски, который ей предлагал Гарри. Их пальцы на мгновение встретились, и Гермиона с удивлением отметила, что руки у него теплые и мягкие. — Да ты совсем замерзла! — воскликнул Гарри, выпивая свой бокал залпом, и подошел ближе. Взял ее свободную руку в свою, и, растирая ее пальцы, пытался их согреть. — Есть чуть-чуть, — кивнула она, и сделала глоток обжигающей жидкости. Ей было приятно тепло, что растекалось по венам, и тепло, что исходило от Гарри. Она заметила, что Гарри сам дрожит от холода, и ей стало совестно, что он позаботился о ней, а она нет. И сделав еще глоток виски, она протянула бокал ему, чтобы он мог согреться. Самой ей уже было тепло, и под действием алкоголя даже разрумянились щеки. Наступила легкость, которую Гермиона давно не ощущала. И ей отчаянно захотелось обнять Гарри, поделиться с ним теплом. — Гарри, ты весь дрожишь, пойдем в дом, — Гермиона погасила свой порыв объятий, боясь разрушить дружескую атмосферу. Они ведь давно не дети. — Не хочу. Тут так хорошо! — ответил он, и подойдя ближе, продолжил: — Ты не против? Она кивнула и развернув плед, протянула ему, а он, накинув его на плечи себе и девушке, стоял с ней в обнимку. Вдвоем было намного теплей и уютней, и Гермиона ощущала благодарность к Гарри за то, что заставил ее очнуться от своих горестных мыслей. И вспомнить, что у нее есть друг. — Всегда любил смотреть на звездное небо, — выдохнул Гарри, почти ей в ухо, вызывая облачко пара дыханием, и поплотнее укутался в плед. Гермиона развернулась к нему лицом, и оказалась неожиданно близко от щеки Гарри, что почувствовала такой знакомый аромат его туалетной воды. — Да, небо сегодня прекрасно, — ответила она, глядя, как последние редкие тучки уплывают, открывая взору карту звездного неба. Будто тысячи блесток рассыпали на черном полотне. Ей было уютно стоять вот так, рядом с ним, казалось, что и ему тоже, судя по умиротворенному лицу Гарри. И Гермионе на мгновение показалось, что они еще в Хогвартсе на Астрономической башне. Им по пятнадцать лет, и все проблемы кажутся лишь смешным недоразумением. Девушка положила голову на плечо Гарри и закрыла глаза, чувствуя себя в безопасности.