Ultima Thule

Большая часть сцен в фильме «Долгая дорога домой» были отсняты и продюсерами уже был объявлен постпродакшн. Мой близкий друг Майкл Ричардсон, с которым мы вместе снялись в подростковом сериале, приехал в ЛА повидаться после длительного проекта. Я отдыхал у себя дома после очередного интервью, когда Майкл заявился с пивом, чипсами и целым багажом историй после съёмок шоу о достопримечательностях Европы. — Что-то ты похудел, Эрик, — заметил он, отхлёбывая пиво. — Сьюзен и Ларри всё время жалуются по Скайпу, что ты совсем ни с кем не общаешься. — Ты же знаешь, что у меня бешеный график, — лаконично увернулся я. Не говорить же ему, что после съемок, интервью и фотосессий, я как труп еду домой листать новостную ленту. И так каждый день. — Конечно, куда нам до твоих трёх Оскаров и пяти Глобусов, — усмехнулся Майкл по-доброму. — Когда мы снимались в этом дрянном сериале о вампирах, то думали, что останемся лучшими друзьями навеки, но жизнь внесла небольшие правки в наш сценарий. — У каждого своя дорога, Майки, — ответил я, понимая к чему клонит друг. — Ты очень сильно изменился после того случая. — Любой бы изменился, — фыркнул я, устало откинувшись на спинку дивана. По телевизору шла игра Янкиз против Доджерс, и я пытался сосредоточиться на ней, чтобы отвлечь внимание Майкла. — Удивительно, что в прессу не проскочило то, что тебя взяли в заложники во Франции. — Там я был всего лишь обычным парнем, который пришел за покупками в местный торговый центр. — Ты же тогда снимался в «Хорошей жизни»? — спросил он, всё больше уделяя внимание игре. — Да. Никто особо не обратил внимание на то, что я был иностранцем. — Янг из Янкиз отбил мяч в аутфилд и побежал до первой базы, Майкл окончательно отвлёкся на игру и потерял нить разговора. В принципе я на это рассчитывал, так как он уже сотню раз слышал эту историю, Ричардсон подсознательно понимал, что в тот день произошло что-то важное для меня, но никак не мог развить эту мысль. Мне вот-вот должно было исполниться восемнадцать, больше не нужно было бы умолять отца подписать бумаги на участие в съёмках. Я должен был стать совершеннолетним и сам отвечать за себя. Раньше мама водила меня на съемки и кастинги, но она умерла от рака, когда мне было шестнадцать. Я решил продолжать сниматься, потому что мама всегда была убеждена в том, что из меня в будущем получится прекрасный актёр. Отец держал нейтралитет, но после её смерти, словно с цепи сорвался и при каждом удобном случае напоминал мне о том, какая у актёров никчёмная судьба и у меня ничего не выйдет. В Париже снимали последние эпизоды «Хорошей жизни». Мой персонаж - бездомный мальчик, который ни о чём не мечтал в своей жизни, кроме тёплого угла и сытной еды. Он встретил девушку больную раком — главную героиню, богатую и красивую, которая в свои двадцать семь должна умереть. Она нанимает его компаньоном и показывает насколько мир полон красок и огромен, а мы в нём лишь маленькие, но очень важные песчинки. В конце главная героиня умирает, у неё своя любовная история в фильме и своя сюжетная линия, но суть в том, что мой персонаж благодаря ей обретает смысл жизни. По окончанию последнего съемочного дня я, ещё тогда малоизвестный актёр, решил купить себе подарок на рождество в ближайшем торговом центре. Был обычный день, канун рождества — двадцать четвертое декабря, улицы уже празднично украшены, а в торговом центре бродил аниматор в костюме Санты. Разглядывал наручные часы и понимал, что пока не могу позволить себе такие — слишком дорогие и громоздкие. Я всегда выглядел немного тонко, такие мне никогда не шли, но я всегда испытывал какую-то странную любовь к наручным часам. Разглядывая витрину Омеги, я никак не мог решиться, какие всё-таки выбрать: те, что были по карману — не нравились, а те, что пришлись по душе — слишком дорогие. Внезапно раздался взрыв с другой стороны торгового центра. От ударной волны стёкла бутиков и витрины разлетелись в разные стороны. Я упал на кафель, от взрыва и паники оглушило, в голове был ровный глухой писк. От шока не получалось издать ни звука, лишь с широко распахнутыми глазами я смотрел, как на первом этаже стреляют вооруженные люди. Они что-то кричали, но мне совершенно не понятен французский. Я умудрился заползти в бутик этой самой Омеги, продавщица в шоке что-то бормотала, бегая взглядом. У самого тряслись руки, но я всё же приложил пальцы к губам, жестом показывая ей «молчать», но она настолько была в панике, что не обратила никакого внимания. Спрятавшись в нише между витриной и стеной, я постарался издавать как можно меньше звуков, продавщица спряталась за своей стойкой, но её всхлипы были словно огромный красный маяк. За моей спиной тонкая ограда из гипсокартонной стены, справа небольшая стойка с витриной. Я услышал тяжелые шаги, которые становились все ближе и ближе, продавщица тоже их слышала и стала всхлипывать ещё громче. Если он войдёт в бутик, то мы умрём — понимал я, но она продолжала создавать ненужный нам сейчас шум. Не мигая, я смотрел на молодую девушку в форме с эмблемой Омеги, и мысленно посылал ей сообщения заткнуться. Она испуганно смотрела на меня и, в последний раз, я приложил пальцы к губам. Если она не послушается, то мы оба здесь умрём — всё, что крутилось у меня в голове. Девушка двумя ладонями зажала себе рот, и вся сжалась, когда кто-то шёл мимо нашего бутика. Он ушёл, а через пятнадцать бесконечных минут спецназ начал штурмовать здание торгового центра. Я помню, как кто-то опустился передо мной, в прорезях для глаз в балаклаве были невообразимо синие глаза. Больше ничего я тогда о нём не знал, только цвет глаз и то, как звучал его голос, ведь он заговорил со мной тогда: — Парень, ты ранен? — не по уставу, но он поднял меня с земли, дрожащего и напуганного, прижал к себе как котёнка и потащил к выходу из здания. — Пошли отсюда, малой. Здание было заминировано, работали сапёры и всех выживших нужно было срочно эвакуировать из здания. У моего спасителя был странный акцент и какая-то медвежья сила, это потом он узнал, что я парень довольно взрослый. В первую нашу встречу я произвёл на него впечатление тринадцатилетнего малыша. Тем более на мне всё ещё была мешковатая одежда моего персонажа из «Хорошей жизни», так что я выглядел, мягко говоря, не очень. Потом мне ещё долго удавалось его подтрунивать этим. Ведь он после операции нашел меня, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, что мне есть где жить и что есть. — Идиот, — фыркнул я, усмехнувшись. — Ты о Санчесе? — готовый поддакнуть мне Майкл, оживился: — Седьмой ининг, а он всё лажает! Я кивнул, хоть и совсем не следил за ходом игры.

***

Премьера фильма «Долгая дорога домой» назначена на январь. Я буквально извёл себя, почти выгорел на съемках этой картины и не брал другие проекты. С Джонатаном мы так и не сдружились за время совместной работы, но он очень продвинулся в профессиональном плане. Вновь вспышки камер, выкрики журналистов и просьбы смотреть то влево, то вправо. На мне костюм от Armani, можно сказать, что жизнь удалась. К сожалению, не только друзья и коллеги по цеху замечают, что я за последний год сильно потерял в весе, на каждом интервью меня спрашивают о моём душевном состоянии. Всё ли со мной хорошо, почему я худею, для роли ли я теряю вес или же заболел? Ещё два шага и за кулисами меня ждёт Лиз, она коротко мне сообщает о времени запланированного мероприятия и его программе. Я перекинулся словами с коллегами по фильму и устроился в кресле рядом с режиссером, усадив рядом с собой Лиз и своих близких друзей. В зале кинотеатра собрался весь каст, который работал над фильмом. Все были в предвкушении просмотра, хотя некоторые из них пересматривали уже его сотню раз и могли пересказать до мельчайшей детали каждую сцену. Но так было приятно посмотреть на конечный итог целого года работ. Вскоре, в зале потух свет, начались вводные титры, а затем и сам фильм. В оригинальной истории солдат в конце погибает. Габриэль онемело рыдает над гробом любимого в последней главе. В фильме же изменена концовка: Габриэлю звонит сестра Марка и сообщает, что тот в военном госпитале в США. Марк приходит в себя, когда Габриэль, рыдая в палате, благодарит богов за то, что вернули его сердце домой живым — и на этом фильм заканчивается. В зале особо впечатлительные особы рыдают, ведь картина даже не о любовной линии, а о страданиях, преодолениях и лишениях. — Я поехал домой, — невнятно проговорил я. После третьей кружки пива меня ужасно клонило в сон. Афтепати в честь премьеры было довольно весёлым и шумным, но мне просто до жути хотелось спать. Сьюзен пожурила меня: — Детское время уже подошло? — Тише, детка, — усмехнулся Ларри, обнимая свою невесту, — а то Эрик надуется и опять перестанет с нами разговаривать. — Поболтайте ещё, — фыркнул я, надевая пальто. — Майк, подбрось меня до дома, я водителя отпустил. — Эх, ты, — шутливо вздохнул тот вставая с насиженного места. — Что не сделаешь ради лучшего друга? — Ты ведь не пил? — подозрительно присматриваясь, спрашивает Сью. — Конечно нет, я ведь на Астон приехал, не хватало ещё по пьяни её разбить! Друзья, посмеявшись над Майклом, отпустили нас домой. В тёплом салоне меня разморило, и я полностью расслабился. По привычке снова залез в свой смартфон и прокрутил новостную ленту. Я был подписан на все паблики, где выкладывали новости о горячих точках и спецоперациях. Конечно же, информация была ничтожно мала — по-настоящему важную тщательно скрывали и никогда не выкладывали в общий доступ. Майкл долгое время молчал, пока мы не застряли в пробке по пути к моему дому. — Я догадываюсь, что ты что-то или кого-то скрываешь, — внезапно заговорил он. — Это не моё дело, но ты мой близкий друг, и я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке. — Всё хорошо, Майки, — вздохнул я, откладывая телефон в карман, посмотрев на угрюмый пейзаж в окне. — А по тебе и не скажешь. Недавно прочитал статью о тебе, какая-то жёлтая колонка утверждает, что ты страдаешь из-за того, что Сьюзен выходит замуж за Ларри. Смех сам вырвался из меня, после того как я представил себя влюбленным в эту рыжую вредину. С ней мог справиться лишь спокойный и находчивый Ларри. Майкл же был полной моей противоположностью, он постоянно придумывает что-то новое: путешествует, изучает всё новое, берётся за разные проекты и занимается только тем, что действительно приносит ему удовольствие. Я так никогда не мог. Не мог бросить всё и бежать навстречу новым впечатлениям, не мог сегодня любить одно, а завтра уже другое. Я по жизни однолюб: вещи в моём доме редко меняют своё месторасположение, езжу за границу только по работе, люблю одну и ту же еду, покупаю вещи в одних и тех же магазинах. На мне часы из Омеги устаревшей коллекции — сейчас я мог бы позволить себе намного дороже, но именно эти достались мне в подарок на первую мою большую премьеру. — Майки, — позвал я друга, когда мы подъехали к моим воротам, — когда встретишь нужного человека, вцепись в него изо всех сил и никогда не отпускай. — Чего это ты? — забеспокоился друг. Видимо я выглядел не лучшим образом, что даже Ричардсон распереживался. — Просто дружеский совет. — Я захлопнул дверь машины и, введя код на двери, вошел в ворота. Прошел по каменистой дорожке к дому и скрылся в своём убежище. У дверей я снял туфли и прямиком направился в гардеробную, чтобы стянуть с себя одежду. Я, как всегда, настроил свет на приглушенный, и в гардеробной положил на полку для часов в специальный футляр свою любимую Омегу. Я упрямо не смотрел на левую сторону, там, где в небольшом количестве висела одежда больше моей и совершенно другого стиля. В ванной принял душ и, переодевшись в свою пижаму, лёг в кровать. Меня разбудил звонок сотового телефона в восемь утра. Звонила Лиз и с пищащим восторгом сообщила, что премьера «Долгой дороги домой» произвела фурор и многие кинокритики, побывавшие на предпоказе, просто в восторге. Джорджи от радости чуть ли не писается, и зовёт меня в офис, чтобы отпраздновать следующую номинацию на Оскар. Я поморщился, идти куда-то категорически не хотелось, но я всё же поднялся с постели и, под бурные восторги Лиз, пошлёпал на кухню. — Мне час назад звонила Элен… Я остановился в дверном проёме кухни и наблюдал за тем, как высокий брюнет над чем-то колдует у плиты. На нём всё ещё была армейская одежда: черные штаны со всякими кармашками и чёрная майка. Его сильные руки что-то переворачивали лопаткой в сковороде, а сам он подпевал какой-то попсовой исполнительнице по радио. Мне казалось, я сошел с ума, Лиз что-то бормочет по телефону. Мой сон поворачивается и замечает мою шокированную фигуру в дверном проёме. Он задорно улыбается, выключая плиту и облокотившись о столешницу. — Знаешь, Лиз, — еле промямлил я, — давай позже всё это обсудим. Мне нужно идти… — Куда? — не поняла менеджер, но я уже отключил звонок и выронил телефон из рук. — Как насчет завтрака, Эри? — спрашивает он, закидывая кусочек оладушка в рот. А я на негнущихся ногах подхожу ближе, затем ещё ближе, когда между нами остается один шаг я кидаюсь ему на шею и целую куда могу дотянуться: подбородок, щеки, губы. Он приехал, он вернулся домой, вернулся живым. Он подхватывает меня и ворчит о том, какой я худой, смеётся, когда я всем лицом трусь об него и от счастья задыхаюсь. Я не могу произнести ни одного слова внятно, тоже мне великий актёр! Всё, что я мог - это хрипеть и обрывочно что-то бормотать. — Александр, — шептал я, как мантру, — Александр… — Да, Эри, — отзывался он на своё имя. Меня затопило такое счастье, что в ушах только стук собственного сердца. Загорелый и всё такой же коренастый, сильный и родной. Самый любимый и рядом со мной… Александр донёс онемевшего меня до спальни и уложил на кровать, я всё также не отпускал его, вцепившись мёртвой хваткой. Он целовал меня, рассказывал о том, что приехал буквально сорок минут назад, а я спал мёртвым сном, и он решил приготовить завтрак. Рассказывал о том, как торопился вернуться в ЛА ко мне, хотел успеть на премьеру фильма, чтобы поздравить меня, но его рейс задержали. Рассказывал о том, что весь год думал обо мне и просматривал любую новость в сети, когда мог это сделать. Я целовал его, как обезумевший от жажды странник, срывал с него одежду. А он, придавив своим телом, ласкал меня, посмеиваясь над моей пижамой с мишками. Его скользкие пальцы во мне, медленно массируют меня изнутри, растягивают. Губы везде: ласкают мои соски, ласкают член. Он шипит, что я узкий, когда с наслаждением проталкивается в меня и трахает не спеша, явно сдерживая себя. Стоны вырывались непроизвольно, я царапал его спину, выгибался навстречу и любил настолько сильно, что готов был раствориться в этом человеке навсегда. Я мог слышать его дыхание, мог ловить губами капельки пота с его плеча, мог видеть, как его толстый член исчезает внутри, когда он трахал меня. Он рядом, и он мой. Александр, разморенный сексом и разговорами, уснул. А я всё смотрел на тени, что отбрасывали его ресницы, смотрел на его тонкие губы. Смотрел на отросшие пряди волос, которые завивались у ушей и падали на лоб. Он говорил, что «там», на заданиях, приходится стричься под ноль, потому что нет времени следить за прической, а длинные волосы часто мешают работать. На гражданке он всегда носит волосы подлиннее, и это безумно ему идёт. Торс Александра расписан различными татуировками, на правом предплечье выбит его номер и группа крови. Украдкой целую эту тату и мысленно благодарю её за то, что она не понадобилась по назначению. Первое наше свидание прошло в Париже, когда он ещё думал, что я беспризорный пацан. А потом я в него влюбился, и Александр это заметил. Он пытался от меня отделаться, но разве он бы смог? Я был юн и по-своему очаровательно красив: большие карие глаза, тонкие музыкальные пальцы, белая молочная кожа и родинка под левым глазом. У Александра просто не было шанса уйти от меня, потом он долгие годы жаловался, что его — солдата элитного подразделения! — взял в оборот какой-то актёришка. Его начальство о наших отношениях отлично осведомлено, я не думаю, что от них вообще что-то можно было скрыть, так как я у Александра в списке родственников значился первым. Никто, конечно же, из его начальства наши отношения не одобрил. С другой стороны, я мог такого шуму наделать, видимо, поэтому они и молча терпели нас, предпочитая закрывать глаза на то, что мы уже восемь лет вместе. — Алекс, — шепчу я, целуя его в губы. — М-м-м? — сонно протягивает он, сжимая меня в объятиях. — Я тебя ждал… Александр открыл глаза, и я вновь утонул в их васильковом цвете. Мы просыпались вместе, засыпали вместе. Мы завтракали, обедали и ужинали. Мы съездили в Гранд Каньон — Алекс никогда там не был и после экскурсии впечатлённым не остался. Я отвёл его на последний свой фильм и выслушал мнение главного в моей жизни критика. Как же я счастлив, когда Алекс дома, когда ворчит, что я похудел и пытается меня откормить. Счастлив, когда он учит меня языкам, особенно своему родному — русскому. Счастлив, когда по утрам я просыпаюсь от его поцелуев и объятий, а не от звонков Лиз. Каждый день, наполненный им, заставляет меня дышать и жить так, как я никогда не жил ранее. Александр строгий, когда дело касается его работы или же моей безопасности, но абсолютно мягкий и добрый мишка, когда нежится в моих объятиях. Добрый, когда видит, как после съемочных дней я валюсь с ног, не в силах доползти до кровати. Он заботливо помогает мне избавиться от одежды и делает массаж, когда я засыпаю. И злой, когда какой-нибудь сумасшедший фанат приближается ко мне на расстояние вытянутой руки. Отчитывает охрану, ответственную за безопасность моего дома и улицы к ней, даёт Лиз указания по поводу моего питания и охраны. Та, кстати, ничего не знает о профессии Александра, а о наших отношениях только догадывается. Для всех, кто его знает, он просто мой парень, у которого работа за границей. А для меня он — целый мир, наполненный красками. И на следующей премии он сидел в первых рядах среди зрителей. Я снова стоял на этой сцене и принимал уже четвёртую в своей карьере статуэтку Оскар. Возможно, всё дело в тех чувствах, что копятся во мне, а может мне просто везёт. Я не надел линзы, но сердцем знал, где именно Александр, поэтому в этот раз обращался к нему: — Эта победа особенная для меня во многих смыслах. Мы с командой поработали над прекрасной картиной. «Долгая дорога домой» — не фильм про двух геев. Это фильм о верности и о силе человеческого духа. Сегодня я стою здесь — перед вами — и посвящаю эту победу всем тем, кто сражается в войнах за правое дело, защищая чьи-то жизни и тем, кто каждый день живёт ради свершения маленьких подвигов. Билли, прости, я снова тут много болтаю, но ничего не могу с собой поделать. Зал раздается смехом и аплодисментами, когда я ухожу со сцены. Он искренне радовался за меня, а потом повёз меня на Гоа. Никто не мог дозвониться до меня весь последующий месяц после церемонии. Я оставил свой мобильный Лиз, а после сбежал с Алексом праздновать свою победу в номинации «Лучшая мужская роль» и тридцать восьмой день рождения Александра. Вот он — дом. Дом там, где он.

***

— Ещё пять минуточек, Алекс, — шепчу я, обнимая своего мужчину в аэропорту. Снова на мне кепка, капюшон худи и очки в роговой оправе, снова я обнимаю его и боюсь отпустить от себя. — Эри, мне уже нужно идти, — говорит он, улыбаясь, а сам только крепче сжимает меня в своих объятиях. — В этот раз только на полгода, — бурчу я, — ты обещал. — Прилечу обратно, ты и соскучиться не успеешь. — Я уже скучаю. — Его губы накрывают мои и сминают в поцелуе. Никогда в жизни я так сильно не любил, не испытывал таких сильных чувств. — Ну же, Эри, отпусти меня, — прошептал Алекс, прерывая поцелуй. — Никогда, слышишь? Никогда я тебя не отпущу, ты мой, и я тебя не отпускаю! Александр рассмеялся и, чмокнув меня в губы ещё раз, отошел на шаг и поднял свою сумку с пола. Он посмотрел на меня нежно, словно я самое дорогое, что у него есть и затем неспешно побрел в сторону стойки регистрации. А у меня в машине на заднем сидении валяются папки с новыми предложениями о работе.