Имена

Макс смотрит почти что насквозь, выдумывая тысячи причин, и упрямо сминая губами сигарету. Он жует её и не курит, не потому, что в глухой подворотне не у кого попросить огонька, а потому что так неприятнее всего. Пока фонари боятся даже работать в присутствии этих двоих, тишина наваливается проводником мыслей, заставляя их шелестеть и яростно кидаться в рот. Джуффину до этого совсем нет дела — он опирается на тень от дома своим размытым плечом и смотрит. Гримасничает, сука. Максу так и хочется плюнуть ему в лицо всеми этими шелестящими сказками и ощущением вязкости во рту, заставляющей онеметь всё тело — от кончиков волос, до остального. Не менее важного, но обезображенного от крючковатых веток того самого города, верно? Невинно трогает разум самыми кончиками грубоватых пальцев, будто малолетка, впервые дорвавшийся до чужого тела, не пытаясь даже скрыть интерес. И, будь честен с самим собой, это любопытство однажды убьёт его. — Повтори еще раз, — Макс всё же курит. Одно другому не мешает, ведь курение тоже ест его изнутри плотным дымом, но хотя бы отрезвляет почти соскользнувшее «да».  — Ты хочешь, чтобы я вернулся в Ехо? Туда, откуда именно ваша шайка великих хуёв с гор, меня радостно выпнула, верно? Джуффин ждал не чего-то другого, а именно этого. В точной формулировке обиженного на жизнь подростка. Ради приличия старый лис сдвигает брови до складочек на переносице, настолько правдоподобно выражая озлобленное негодование, что почти верит сам. Вот только «почти» уже давно недостаточно. За столь огромное количество кругов в Ехо, ласково поставленных Городом на репит, Макс напился картонными эмоциями по горло. Сейчас он вполне мог бы выдать любую из них, но оставлял это на полную фальши писанину, смотря с обидой и отвратительной надеждой чуть глубже, искренне не зная, шутка ли это. Джуффин не был картонкой с которой Макс прожил свою жизнь как минимум двенадцать раз, но они всё равно не называли друг другу местоимений, оставляя лишь оболочки от всех других, которые еще не существовали тут или уже прекратили существовать. Джуффин говорит, что здесь — другой запах. Затхлый, как в сарае полном прелых яблок. В такие свинарники даже отчаявшиеся не придут. Джуффин говорит, что всё здесь для того, чтобы молча стоять. Лишь бы не беспокоить сон Бога в самой толще литосферы, куда вообще новая кровь не доходит, и раз за разом циркулирует только старая. Макс хочет закрыть дверь и зажмуриться. Джуффина — настоящего, живого и неподчиняющегося желаниям вершителя слишком много, им можно обернуться и захлебнуться. В ответ Макс говорит, что рад видеть его, прежде чем обиды и старые счета нахлынут на него необъятной лавиной. Делает шаг вперед и обнимает, проверяя — тот ли? И даже не знает какие эмоции испытывать, слыша лающий смех вместо жаркого дыхания на ключицах. Стертый потолок, серые стены, салфетка жизни пару раз постиранная с отбеливателем, и вопрос, который заставил шипеть конфорки от пролитого кипятка из чайника. — Ты хочешь вернуться? Спина у Макса до сих пор напряженная, но он стоит без опоры и ещё только достал сигарету из пачки. Жевать их, отбивать костяшки, разгрызать губы в кровь — это привычно для него. Это он сам. И если Максу знать состояние своих привычек — обязанность, то Джуффин вытаскивает эти детали из воспоминаний о… несколько менее формальных встречах, что были в действительности. В частности, внутренняя часть губы. Оранжевая и с ямочками, вся искусанная до язв. Кому уж знать, как они выглядят. В кровь, верно, вечно ободранные. В том, чего никогда не было, Джуффин и сам мог их прокусывать, когда прелюдии осточертели им обоим, а о нежном и размеренном удовольствии как-то и говорить не хотелось, лишь цепляться друг за друга в равномерном скрипе пружин на потасканном жизнью диване, ковре в комнатах, пустоте хумгате темнойсторонепридуманных… Образы наваливаются на Кеттарийца, и он морщится от тупой боли в висках и затылке. Макс даже не докуривает сигарету, сделав буквально всего одну затяжку, а на улице начинает идти дождь. Поток воды, издеваясь, тушит хоть какой-то предлог оставаться на улице даже пару мгновений, избивая острыми, как стекло, плетями кожу рук и лица. Неторопливо Макс тянется обратно с подворотни ко входу в подъезд, сбрасывая любое подобие магии, защищающей от разбушевавшейся стихии, со злостью вгрызавшейся в лужи на асфальте, полупрозрачные зубы которой можно определить лишь по ряби и кричащей под ногами синевой. Почти не больно. Ничего страшного. В квартире Макс даст слабину, безразлично пропуская слова сквозь себя, заливаясь теплым матовым светом от лампы, дрожащий от внутреннего волнения и холода. Вжимается в Халли, сначала просто часто и тяжело дыша в горячих ответных объятиях. Позже, вслепую тянется губами к шее, будто всё впервые, будто у них хотя бы одна вечность припрятана на полках в шкафу. Только поискать — и она найдётся. Джуффин гладит подушечками пальцев линию челюсти, проводит по губам, и Макс прихватывает суставы зубами, дотрагиваясь языком. Затем мягко выпускает и соскальзывает головой на чужие колени. Чувствует, как лицо покрывают лёгкими поцелуями, а от восторга поджимаются пальцы на ногах, когда в довесок всей этой не хватавшей нежности, ненормально горячая ладонь опускается на глаза, помогая уйти в крепкий приятный сон. Первый, за долгую череду кошмаров.