Имена

На задрипанной площади стояли круглые фонари. Множеством бледно-синих лун они отражаются в грязной воде фонтана, возвышаясь на кованных чёрных ножках, похожих на обугленные деревья. Последние, будучи ещё живыми, устало покачивали ветками, плотно прижимаясь к неудобным, но красиво оформленным скамейкам. От назойливого шума вода заходится рябью, искажая отражение очередного чтеца, нелепо, пафосно выкинувшего руку вперед. Макс вздыхает и почти с отчаянием трет переносицу. Этот жест из раза в раз повторяла большая часть собравшихся, и — — Грешные магистры, этими, как ты выразился, сливками литературного общества можно пытать сэра Шурфа, — хоть вид, как и тон были, мягко говоря, воинственно-недовольными, но в глазах Джуффина мелькали искорки смеха. То ли представил это, то ли всерьёз пытать решил, кто ж этого пройдоху поймет?  — чтобы хоть четверть прочитала что-то стоящее. Голос у человека дрожал, но старался звучать торжественно, словно хотел взять внимание не содержанием, а громкостью. «Война — войной. А розы — розами. Стихи — стихами. Снами — сны…» Правда, судя по полному безразличию слушателей, у него это не очень-то и выходило. Взгляд читающего рассеянно-непонимающе скользил по лицам людей, стараясь зацепить хоть одну заинтересованную физиономию. Наконец упершись в сидящего на скамейке, прямо под фонарем и ветками, мужчину. Приветливая улыбка. Своевольно лёгшие на лицо тени. Нервный глоток стоящего на мраморе, быстро вернувшего внимание в центр толпы. Макс замечая это, поворачивается лицом к Джуффину, кое-как сдерживая распирающий смех, пока не натыкается на состряпанный укоризненный вид своего бывшего (Макс с каким-то удовольствием даже в мыслях поправляет себя) начальника. «Мы живы смехом! Живы грезами! А если живы! — мы сильны!» Слева к человеку подошла женщина в бордовом пальто и игриво закрепленном берете — организатор этого безобразия. Тот самый человек, что знает, как мягче намекнуть на бездарность и получить за это благодарность, даже от столь чутких и ранимых натур. — Господа и дамы! «Клюквенный морс» напоминает Вам об этике и просит… Дальше можно её не слушать, а напряжённо выискивать того, перед чьим выступлением так распинаются. Это своеобразная лотерея: то ли стоит того, то ли в карман монетку подкидывает. Халли, во всяком случае, заслышав первые строчки, перекладывает ржавую монетку из одного кармана в другой. Макс, как всегда внезапный и резкий, хватает за руку и тащит за собой сквозь темноту и сухие палки, обозванные деревьями. Да еще и все ответы прячет за ворохом глупостей и сахаром ноябрьского снега, заставляя ускорить шаг, и проскальзывать некоторые участки дороги. Все несётся вперёд и улыбается. Гаденько так, самодовольно, выводя из холодного парка и все скользя, скользя, скользя… — Впрочем, ты всегда именно с такой мордой делаешь Магистры знают что, — Джуффин под гогот вытягивает свою улыбку, словно чеширский кот под транквилизаторами, утрируя и местами открыто издеваясь, припоминая Максу каждую деталь прошедшего вечера. Последний сидит, не шевелится, отогревая руки о чашку со свежесваренным кофе. Смеется и даже не собирается пятку вытаскивать из-под горячего мехового одеяла. От Максовского любопытства искусственная шерсть на нем приподнимается, как у зверька. Сэр Халли таинственно улыбается и начинает набивать трубку, словно решив отомстить за безболезненные синяки и замёрзшие конечности от купаний с вечно падающим Максом в снегу.