«Слишком поздно»

Если бы мне пришлось описать себя одним предложением, я бы ограничился словом «посредственный». Одноклассники и учителя никогда не воспринимали меня всерьез. Я не участвовал в соревнованиях, не был душой компании, не пытался выделиться. Короче говоря, сплошное «не». Зато теперь из-за меня урок биологии прерывает школьный психолог, неулыбчивая Наташка. Открыто она, конечно, не признается, зачем пожаловала, но говорит так проникновенно и смотрит в мою сторону так жалостливо, что хочется провалиться сквозь землю. Двадцать минут Наташка заунывно вещает о том, как тяжело быть подростком. Напоминает, что всего год назад окончила институт и пришла работать в нашу школу, и не удивительно что уже успела всех достать. Класс откровенно зевает, даже не стараясь сделать хотя бы мнимый интерес к ее словам, я же корчу страдальческие мины, как мне это все надоело. Наконец, она подытоживает: — Моя лекция могла показаться вам скучной и не заслуживающей вашего внимания, но прошу вас всех, помните то, что рядом с вами всегда есть тот, кто готов выслушать. Все мы когда-то были юны и все мы страдали. У всех нас был такой момент в жизни, когда легче опустить руки и просто перестать пытаться хоть как-то наладить ситуацию, но даже когда кажется что все кончено, мы должны постараться приложить в двое больше сил дабы найти выход из казалось бы не выходной ситуации. Главное в такие моменты не замыкаться в себе. Не совершайте необдуманных поступков и помните: услышат только того, кто отважится открыться. — А если мы не хотим ни с кем делиться своей личной жизнью? — с насмешкой уточняет Кэт. На секунду Наташка подвисает. — Тогда...заведите личный дневник, — осеняет её. — Пишите о том, что наболело. О том, что гложет. Пишите о плохом, чтобы выпустить всю черноту наружу. И о хорошем, чтобы не забывать: черная полоса всегда сменяется белой. Перечитывайте записи. Излейте себя на бумагу. Фраза какая-то глупая: излить себя. Будто бы растечься лужицей по тетрадному листу. Впрочем, Наташка во всем такая. Нелепая. Не старая, но какая-то древняя. Серая мышь в безразмерной кофте. Она прячет глаза за толстыми линзами очков, а ещё вставляет невпопад философские цитаты. — Живи и ошибайся, в этом жизнь[1], — бубнит мечтательно. — Я сказала что-то смешное, Сорокина? Отчего же ты так радуешься? Кэт, зажав ладошкой рот, качает головой. Наташка неодобрительно вздыхает, но не раздувает скандала из пустяка. — Максим, ты слышишь? — обращается ко мне вкрадчивым голосом. — Не копи боль в себе. Расскажи о ней кому-нибудь. — Слышу, — а сам закусываю губу. Как же надоела эта навязчивая забота. Хочется зажать уши руками и раскачиваться из стороны в сторону, пока всё не станет как прежде.

Раствориться.

Уйти.

Сбежать.

Извещая о конце урока, по классу разносится торжественная музыка — в нашей школе привычные «звонки» заменили неофициальным гимном города. Неофициальным, потому что придумали его школьники. К слову, гимн получился под стать городу — скучный и незапоминающийся. Таких городов, да и гимнов — сотни. Бывает, спрашивает меня новый интернет-знакомый: — Ты сам откуда? — Из города N. — Это где-то на севере, да? (Недалеко от Анапы, в Беларуси, чуть выше Казахстана, а-что-такой-город-вообще-существует?) — без задней мысли уточняет он, а я всякий раз злюсь. В общем-то, не в гимне дело. А в Наташке, которая сходит с ума и тянет нас за собой в мир бредовых фантазий. Не обращая на неё внимания, мы вскакиваем с мест. Кидаем тетрадки и ручки в рюкзаки, толпимся у двери, только бы поскорее выскользнуть из класса. Кэт язвит: — Нам что, по десять лет? Какой нормальный человек будет вести дневник? Семенящая рядом Ирка Сонина безостановочно кивает, становясь похожей на китайский болванчик. Ирка во всём соглашается с Кэт. Даже если та заявит: «Земля квадратная», Ирка наверняка ответит: «Я всегда это знала!» — А что туда писать? Жизнь — боль, меня никто не понимает? — тянет Кэт с раздражением. Ирка поддакивает и смеется, запрокинув голову. Я молчу. Слова Наташки застревают в ушах, и внезапно мне хочется завести дневник. Разумеется, не бумажный - это прошлый век, а виртуальный. Такой, чтобы показать его всему миру, но при этом спрятать среди тысяч — или миллионов — профилей. Пусть он будет всеобщим и только моим. Почему бы не попробовать? Если не понравится — удалю. Тем же вечером я лежу в кровати с ноутбуком и просматриваю сайты. «Живой журнал» и прочие текстовые блоги давно никому не интересны, даже самим владельцам. Подумывал зарегистрироваться в «Твиттере», но там запрещены сообщения длиннее 280 символов. Вот зачем загонять людей в рамки? Краткость, может, и сестра таланта, но роман не станет лучше, если ужать его до пересказа. Да ну. От «Твиттера» я без сожаления отказываюсь. А может, создать видео-дневник? Ага, буду делиться впечатлениями о прожитом дне, который всегда скучный и однообразный, впрочем как и всегда, а редкий зритель заснет лицом в клавиатуре. Плохая затея. И тут я вспоминаю про красочный «Инстаграм». Яркий, сочный, насыщенный. В нем можно выложить фотографию кружки кофе, написать короткую цитату ни о чем конкретном — и людям это понравится. А можно делиться сокровенным, находить единомышленников, листать красочные профили. Решено, у меня будет фото-блог. Изображение № 1: Унылое селфи с Машкой Второй. Подпись: Всем привет! Сегодня школьный психолог посоветовала мне и моему классу вести дневники, чтобы не замыкаться в себе. Странно, но идея мне понравилась. Если коротко: за день не произошло ничего особенного. А у вас? С фотографией, конечно, намучился Машка Вторая — норовистая кошка. Мама в шутку называет её «пантерой». Не за цвет шерсти — она рыжая в белых пятнах, — а за злющий характер. Машка чуть не расцарапала мне лицо и обругала всеми кошачьими ругательствами. Но! Я справился и теперь обновляю страницу в ожидании первых лайков или комментариев.

Пустота.

Даже как-то грустно. Словно в громадном интернет-океане плавает мелкая рыбешка по имени Максим, которого вообще никто не замечает. После долгих сомнений — как же стыдно показаться непопулярной клушей! — всё-таки прошу у Кэт совета. Не понимаю, как ей удалось собрать в своем профиле почти две тысячи подписчиков? Причем ничем особенным Кэт не делится, только выкладывает скриншоты переписок с подругами или фото себя любимой на фоне магазинов-кафе-парков. — Ты что, с другой планеты, Максимка? — хмыкает Кэт. — В инсте всем начхать на твои описания или фотки. Главное — лепи побольше хэштегов. Я с подписью вообще не заморачиваюсь, — поясняет с ленцой. — Пишу штук десять тегов, и всё. — Ну а какой тег ставить мне? — спрашиваю, безостановочно тыкая на кнопку «обновить». «Нравится: 1». Моя фотография интересна всего одному человеку. Мне. — Да какой угодно, — отмахивается Кэт как от назойливой мухи. — Кот, инстаграм, дружба, селфи, жизнь прекрасна. В одно слово, — добавляет после короткой паузы. — Всё в одно слово? — туплю я. — Нет же! «Жизнь прекрасна» пиши в одно слово. Всё, мне некогда, Дима звонит, — произносит она скороговоркой и нажимает на сброс. Я редактирую запись, добавляю теги, и — о, чудо! — появляются первые отклики. Кто-то даже становится моим подписчиком, но в основном — те, кто похудел на десять килограмм за неделю, а теперь советует похудеть мне. Кэт, кстати, в друзья не добавилась, хотя мой ник выпытала. Якобы у нее слишком много подписок, и она всё равно не успевает их отслеживать. Обидно, но я терплю. Кроме Кэт, у меня нет приятелей. Была ещё Марина, но... больше нет. Так получилось. На глазах выступают непрошеные слезы. Я бесцельно брожу из угла в угол, чтобы не разреветься, затем останавливаюсь возле окна, упираю ладони в подоконник и рассматриваю сонное вечернее шоссе. Куда-то спешат автомобили, загорается и гаснет неисправный светофор. Мама заглядывает в комнату без стука. — Как дела? — спрашивает осторожно. В последнее время всех особенно волнует, как у меня дела. Глупый вопрос. Будто они могут быть как-то иначе, кроме «никак». С тех пор, как в моей жизни не стало Марины, да и вообще ни в чьей жизни не стало Марины, эта самая жизнь превратилась в существование. В первые дни я отказывался верить, сопротивлялся, бежал от самого себя. Но прошло уже три недели — и я потихоньку свыкся с тем, что моя подруга ушла. — Нормально, — отвечаю, задергивая занавески. Комната погружается в тягучий полумрак. — Пойдем кушать? — не требует, но мягко приглашает мама. Она у меня нормальная, только слишком отстраненная. Её не трогают никакие трагедии. Ей меня не понять. Никому не понять, потому что ни у мамы, ни у Кэт, ни у тех людей, которые просматривают моё селфи, не произошло ничего такого. Под мамины комментарии я ем безвкусную, будто резиновую гречневую кашу «гречка выводит шлаки и токсины», запиваю чаем с мелиссой «чудесно успокаивает» и ухожу к себе. До глубокой ночи лазаю по интернету. Моя страница в социальной сети полупуста: минимум контента, разве что количество аудиозаписей близится к десяти тысячам. Бездумно листаю немногочисленные фотографии, натыкаюсь на одну и долго рассматриваю её. Наш последний снимок с Мариной. Душу выворачивает наизнанку, прокручивает щипцами как стоматолог — гнилой зуб. Не сдерживаюсь и выкладываю фотографию в блог. Изображение № 2: Мы с Мариной сидим на скамейке. За нашими спинами стелется закат. Она, светло-русая, глазастая, улыбается, а я показываю язык. Подпись: Марина всегда была для меня особенным человеком. Мы дружили с детского сада и никогда не ссорились. Я знаю о ней всё. Знаю, что в первый раз она поцеловалась в 13 лет на вписке со старшеклассником. Знаю, что она царапала вены (не всерьез, булавкой). Знаю, что любила Р. К. Знаю, что её не стало в марте этого года. Я не добавляю хэштегов. Не хочу. Наше фото слишком личное, чтобы выделять его однотипными тегами. Закрыв блог, перехожу на страничку Марины в социальной сети. Она такая классная на аватарке. Кружится, раскинув руки в стороны. В волосы вплетена изумрудная лента, а на лице — неподдельное счастье. Я уже лайкал это фото, даже писал комментарий, но сейчас снимаю «сердечко» и ставлю заново. Может быть, она там всё увидит и поймет, что я не забываю о ней ни на минуту. Интересно, как ей...там? Что вообще случается с теми, кто покидает нас? Они счастливы? Я не впервые сталкиваюсь со словом на букву «с». Когда мне было семь лет, умерла Машка Первая, ну тогда её звали просто Машкой. Она прожила долгую кошачью жизнь, а потом резко истощала и перестала вставать с лежанки. Однажды родители отвезли её в ветеринарную клинику, а обратно не привезли. Машка Первая уснула навсегда. Папа объяснил, что врачам пришлось усыпить нашу кошку, потому что ту пожирал заживо рак. Не речное животное, а заболевание. Онкология. Я подумал, что рак — это такая звериная болезнь. А потом — мне только-только исполнилось десять лет — рак сожрал папину маму, мою самую любимую бабушку. Меня не взяли на похороны. Морозным февральским вечером поставили перед фактом: бабушки больше нет, смирись. «Свекровь сгорела в одночасье», — ровным тоном объяснялась мама, когда ей звонили родственники или друзья. Наверное, папа тоже сгорел, потому что тем летом он ушел к другой женщине. Мы до сих пор видимся с ним, но редко. У него новая семья, где ничего не напоминает о бабушке и онкологии. Он назвал сына Матюшей, а меня зовет исключительно полным именем. Максим. Будто я настолько взрослый, что недостоин быть Максимкой или Максимушкой. И вот, три недели назад ушла Марина. Внутри пусто. После того, как её не стало, во мне поселилось отчаяние, но теперь и его нет. Лишь пустота, холодная, колючая, безысходная, скручивается внизу моего живота. Не могу уснуть. Ворочаюсь, сбивая одеяло и простыню в ком. Машка Вторая посапывает на подушке, но ближе к полуночи спрыгивает с кровати. Долго бродит по подоконнику, роняет с полок мягкие игрушки. Она — цунами, сносящее всё на своем пути. В час ночи в спальню прокрадывается мама — зажмуриваюсь и громко соплю, изображая крепкий сон — чтобы унести кошку. Становится так одиноко, так тоскливо. В тишине чудятся голоса, и ребра сдавливает от страха. Засыпаю, только бы одиночество хоть ненадолго исчезло из моей жизни.